home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3. «Легендарный» и «исторический» периоды в историографических сочинениях

При создании истории на основе мифологических и эпических источников, а также при включении сообщений языческой устной традиции в христианский историографический текст одной из главных задач летописца было согласование разных принципов хронологизации или периодизации событий[74]. В ранней историографии слились четыре способа счета времени — неразделенное на отрезки мифологическое время, производное от него линеарно-прерывное эпическое время, генеалогическое время, историческое время, разделенное погодно («хронос»)[75]. Эти различные типы времени отражали этапные цивилизационные стадии[76], характеризующиеся мировоззренческими и даже ментальными[77] сдвигами в картине мира.

Следы мифического цикличного времени в ранней историографии почти полностью стерты. Однако в повествованиях о первых русских князьях есть рудименты эпического времени, которое представляло собой ряд хронологических отрезков, продолжающихся до завершения некого процесса или деяния (квеста, похода, войны, плавания)[78]. Это время уже не циклично, но еще не представляет собой единую историческую нить. Оно связано с событийным рядом, поэтому его можно назвать сюжетным[79].

Мифологическое и эпическое время не расчленялось датами, в нем соединялись, сливались события и явления самых разных эпох[80]. Это свойство полностью унаследовали нехронологизированные вводные легендарные части летописей и хроник.

Создание же первых исторических сочинений в раннефеодальных государствах сопровождалось осмыслением и освоением противоположного, упорядоченного, разделенного на отрезки, погодного летоисчисления[81]. Универсальным для устной и письменной традиции способом определения последовательности событий было указание времени правления царствующих особ[82].

Как отмечено выше, первые славянские историографы четко различали периоды, к которым было невозможно приложить хронологическую шкалу, и историческое время, разделенное на годы[83]. Козьма Пражский прямо констатировал, что он не смог найти хроники с датировками событий, произошедших ранее времени первого христианского князя Борживоя[84]. Для Галла Анонима правление первого христианского князя Мешко I — также ключевой исторический рубеж[85]. Принятие христианства в западнославянских хрониках становится границей, отправной точкой исторического повествования.

В древнерусской летописи градуированная датами[86] история начинается с года появления «руси» у стен Царьграда, так что уже правление первого князя Рюрика включается в хронологическую шкалу. История всей династии Рюриковичей помещена в погодную сетку[87].

ПВЛ и первые западнославянские хроники отличает одна общая композиционная особенность — «историческая часть» и недатированная «предыстория» разделены списком князей[88]. При этом в Хрониках Галла и Козьмы списки не выполняют никакой сюжетной функции. Чешский хронист просто перечисляет князей: Незамысла, Мнату, Воена, Внислава, Кржесомысла, Неклана, Гостивита[89]. Далее приводится лишь предание о трусости Неклана, а остальные князья вне списка в Хронике вовсе не упоминаются. Галл Аноним также перечисляет трех потомков Пяста — Семовита, Лешка, Семомысла[90]. Каждому дана стереотипная характеристика, сообщающая, что подвиги очередного князя превзошли славу предыдущего. В ПВЛ же список князей совмещен с рассчетом лет правления каждого князя — от момента вокняжения Олега в Киеве до правления Святополка. Прямую аналогию такой комбинации списка правителей с хронологическими выкладками представляет собой южнославянский памятник IX в. «Именник болгарских ханов»[91].

Во всех случаях списки правителей не связаны с историческим повествованием, во многом дублируют основной текст и фактически малоинформативны. В древнерусской и болгарской традиции списки выполняют кроме композиционной только датирующую функцию.

Можно предположить, что с помощью списка летописцы и хронисты маркировали определенную эпоху в истории своих государств, которую нельзя еще разделить на годы, но в которой уже известна последовательность правления князей. Список очерчивает границы правления всей династии (ПВЛ) или ее начального легендарного, но уже предысторического отрезка (западнославянские хроники)[92]. Представление о таком «генеалогическом времени» может быть связано с изначальной хронологизацией событий по времени правления князей[93].

В древнерусском летописании и других древнерусских литературных памятниках XI-XII вв. есть прямые указания на некое «время» «старых», «древних», «первых» князей. В летописях выявляется постоянная формула «древнии князи»[94], «старый князи»[95]; близкое словосочетание связано с одной из реликвий: «...порты блаженыхъ первыхъ князей еже бяху повешали в церквяхъ святыхъ на память собе»[96]. Семантически близкий риторический оборот: «и не бе сего слышано во днехъ первыхъ в земле Руской» есть в ПВЛ[97].

Во Введении к Новгородской первой летописи младшего извода прямо противопоставляются две эпохи — современность (конец XI в.) и времена князей X столетия. В «Слове о полку Игореве» присутствуют три «времени» — конец X в. (правление старых князей Владимира и Ярослава), вторая половина XI в. (подвиги Всеслава Полоцкого) и время похода Игоря Святославича (1185 г.)[98].

Характерно, что употребление эпитета «старый» применительно к князю выполняет определенную этикетно-риторическую функцию: время «старого князя» обозначает нижнюю границу истории. В «Слове» старыми князьями названы Владимир Святославич и Ярослав Владимирович[99]. В памятнике XI в. «Слово о законе и благодати» обзор князей доведен до Игоря Рюриковича, который назван эпитетом «Старый»[100]. Можно предположить, что, судя по «Слову» митрополита Илариона, в начале XI в. таким «перво-временем» правления «старого князя» было княжение Игоря Рюриковича. В XII в. нижняя граница исторической памяти сместилась ко времени Владимира Святославича и его сыновей.

Характерно, что в обоих случаях правление «старого князя» отделено от времени создания памятника примерно тремя поколениями (около 100-150 лет[101]): именно такой интервал существует между временем Игоря и Илариона, временем Владимира и Ярослава и эпохой «Слова о полку Игореве». Возможно, именно изменением нижней границы исторической памяти объясняется отсутствие упоминаний Рюрика вне летописных текстов и более позднее включение этого имени в княжеский ономастикон, совпадающее с составлением первых сводов и с началом регулярного ведения летописей[102].

Несмотря на композиционную идентичность, в трех славянских традициях два возможных варианта временного градуирования (хронологический и генеалогический) были использованы по-разному. Галл Аноним выбирает счет времен по княжениям. Для него наиболее актуально генеалогическое время[103]. У Козьмы Пражского хронологическая разбивка начинается после принятия христианства, а до этого используется счет по княжениям. В ПВЛ (как и в болгарской традиции) хронология и генеалогический счет совпадают, генеалогия (за исключением ряда рудиментов) утрачивает датирующий смысл[104]. От генеалогического счета остаются только списки князей[105] и представление об идеальном времени «древних князей», времени героической славы и социальной справедливости.

В ПВЛ не наблюдается отчетливо выраженного концепта «золотого века». Но рассуждение о времени идеальных князей включено в Предисловие Новгородской первой летописи младшего извода, фактически синхронной «Повести»[106]: «...како быша древнии князи и мужие ихъ и како отбараху руския земле и ины страны придаху под ся, те ибо князи не збираху многа имения ни творимыхъ виръ ни продаж въскладаху люди но оже будяше правая вира а ту возмя дааше дружине на оружье а дружина его кормяхуся воююще ины страны и бьющеся и ркуще братие потяг-немъ по своемъ князе и по рускои земле»[107]. Благодаря этому публицистическому пассажу[108] в ПВЛ можно найти следы устной традиции, на которой основывались такие представления. Это прежде всего рассказы об «идеальном воине» Святославе и о щедром к дружине Владимире[109].

Второй важный компонент образа идеального князя — разумные поборы с населения. Низкая, символическая дань («ложка масла и яйцо в год») и изобилие — основной признак времени идеальных правителей Симеона и Петра в «Болгарской апокрифической летописи»: «...не бе оскудения ни о штомь нь бе ситость и изобильство от всего до изволениа Божиа»[110]. Справедливый механизм взымания дани «банами» устанавливает хорватский князь-законодатель Будимир[111]. Для Козьмы Пражского такими идеальными правителями являются Либуше и Пржемысл, для Галла — добродетельные Пяст и Се-мовит. Но кульминация героических деяний у Галла связана с правлением князей Болеслава Храброго, Болеслава Щедрого (Смелого) и Болеслава Кривоустого. Собственно, вся польская Хроника представляет собой повесть об этом «героическом веке» воинской славы. У Козьмы такого отчетливого представления выявить не удалось, хотя тема героических подвигов правителей присутствует на всем протяжении исторической части его «героической хроники».

Таким образом, в рассуждениях об «утраченном идеальном времени» практически стерлись (но не исчезли) «догосударственные» социальные ценности (изобилие, отчасти справедливость) и возобладали представления стратифицированного феодального общества — воинский героизм правителя и низкое «налогообложение»[112].

Правители древнейшего периода (Чех, Лех, Попель, Крок, Кий) у летописцев не стали образцовыми, идеальными князьями, эту функцию в ранней историографии выполняют представители «второго поколения» древних вождей (Пржемысл, Либуше, Пяст), языческие князья исторической эпохи (Олег Вещий, Святослав Игоревич) или инициаторы введения христианства (Борживой, Мешко I, Владимир Святославич[113]).

Таким образом, хронология ранней истории, понимание времени и способов его градуирования, несомненно, повлияли на характер восприятия летописцами устной традиции. Изменение временной шкалы повествования стало одним из важнейших принципов «перекодировки» и трансформации устного предания славян в письменную историю.


Примечания:

74. Ярким примером могут служить попытки античных историков датировать Троянскую войну (Немировский, 2003. С. 3-14).

75. Ср.: Бибиков, 2004. С. 8-13.

76. Шпенглер, 1993. С. 188-208.

77. Гуревич, 1984. С. 43-55.

78. Мельникова, 1987. С. 82,104-108; Стеблин-Каменский, 1984. С. 110.

79. Мельникова, 1987. С. 107-108.

80. Элиаде, 1994. С. 48-74; Франкфорт, Франкфорт, Уилсон, Якобсен, 1984. С. 41-44. Таким было и эпическое время русских былин (Лихачёв, 1952. С. 55-63; Юдин, 1999. С. 41-46).

81. Именно на вторую половину XI-XII в., время создания первых объемных летописных сводов, приходится резкий рост количества датированных и точно датированных известий (Лаушкин, 1997/2. С. 6-10; Кузенков, 2004. С. 97-100). Ср.: Гене, 2002. С. 23-25.

82. Бикерман, 1976.

83. Перед нами вариант общеевропейского историографического стереотипа, предполагавшего разделение «старого» и «нового» времен. «Начиная с V века в непрерывной ткани прошлого историки традиционно различают старое и новое время... точка разрыва между старым и новым временем менялась от эпохи к эпохе» (Гене, 2002. С. 95-96).

84. Cosmas. Prolog. II.

85. Текст Галла не разбит по годам, но с начала рассказа о Мешко I характер повествования принципиально меняется.

86. Очевидно, что большинство из этих дат условны, однако они вряд ли так воспринимались современниками.

87. Щавелёв, 2004. С. 211-217; Мельникова, 2006. С. 126-129.

88. Эта форма фиксации исторической памяти (перечни правителей, богов героев, предметов, городов) встречается практически во всех эпических и в большинстве раннеисторических традиций. Рудименты списков есть в хронографической традиции Византии и Руси (Летописец Еллинский, 1999. С. 183, 186-187, 506-507). На основе списка правителей написана «Сага об Инглингах», начинающая «Круг Земной» Снорри Стурлусона (Снорри Стурлусон, 1995. С. 9-37; Смирницкая, 2005. С. 107-152). Списки правителей известны в англосаксонских и кельтских исторических произведениях (Anderson, 1981. Р. 90-92, 245, 265, 271, 279, 286). Списки правителей, перечни героев, предметов, топонимов присутствуют в греческом, кельтском и скандинавском эпосе (Илиада II, III. 175-310, XXIII; Саги об Уладах, 2004. С. 55, 124, 300, 327, 434-435, 438, 442-443; Старшая Эдда, 2002. С. 9-10, 61-69, 306-312, 322). Списки правителей выявлены и в неиндоевропейской традиции — например, в устных и раннеисторических описаниях арабов (Микульский, 2002. С. 22-25).

89. Cosmas. I. 9. Судя по всему, последний персонаж списка, Гостивит, отец Бордживоя, как и Неклан, введен в перечень из самостоятельного, отдельного предания. Возможно, образ Гостивита генетически связан с образом легендарного первого новгородского посадника Гостомысла. Существует мнение о книжном происхождении этого персонажа (Петрухин, 1999/1. С. 20-23), но наличие «родственного» героя подтверждает принадлежность прообраза Гостомысла / Гостивита к общеславянской традиции, тем более что этим именем был назван и исторический князь племени ободритов (Lowmianski, 1986. S. 456-464).

90. Gall. I. 3.

91. Тихомиров, 1969. С. 277-284; Родник Златоструйный, 1990. С. 176-177, 475-476. Очень характерно, что в «Именнике» сохранен счет по годам тюркского календаря, который был известен и в Болгарии, и на Руси (Турилов, Чернецов, 2003. С. 111-112).

92. Ср.: Деопик, Симонова-Гудзенко, 1986. С. 31-47.

93. Лихачёв, 1996/2. С. 275-285, 304-307. Рудимент такого счета выявлен А.В. Назаренко (доклад на конференции «Восточная Европа в древности и Средневековье. Время источника и время в источнике. XVI Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР В.Т. Пашуто». 2004 г.). См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 149.

94. ПСРЛ. Т. III. С. 104.

95. «Слово о полку Игореве», 2002. С. 99; Гаспаров, 2000/1. С. 244-264, 512.

96. ПСРЛ. Т. I. Стб. 418, 463.

97. Повесть временных лет, 1996. С. 95. В качестве риторического оборота использовалась формула «сего ни бывало есть ... ни при дедехъ нашихъ ни при отцихъ нашихъ» (Там же. С. 111-112).

98. Гаспаров, 2000/1. С. 244.

99. «Слово о полку Игореве», 2002. С. 18, 27, 114.

100. Слово о законе и благодати, 1997. С. 42.

101. О механизмах бытования, передачи и забывания информации см.: Vansina, 1985.

102. Пчёлов, 2001. С. 59.

103. Типологически близкая «событийная хронология» использовалась и в Древней Руси, например, при составлении Галицко-Волынского летописного свода (Котляр, 2004. С. 89-94).

104. Пчёлов, 2001. С. 21.

105. В древнерусской письменной традиции списки правителей, более или менее независимые от летописания, получили распространение только в новгородской книжной культуре {Янин, 2003. С. 23-77). Ещё один, совсем не исследованный пример, — список князей, с которого начинается Ипатьевская летопись (ПСРЛ. Т. II. Стб. 1-2).

106. Гиппиус, 2005. С. 57-60.

107. ПСРЛ. Т. III. С. 104.

108. Похожее публицистическое отступление есть в ПВЛ. Оно связано с пренебрежением князя Всеволода Ярославича советами старшей дружины (Повесть временных лет, 1996. С. 91-92).

109. Там же. С. 28, 31, 56.

110. Иванов Й., 1970. С. 283-284.

111. Летопись попа Дуклянина. IX.

112. Очень интересный мотив зафиксирован в «Книге истории Франков» (гл. 34-35): дети короля заболевают и умирают из-за высоких поборов, которыми их отец обложил население (Хроники длинноволосых королей, 2004. С. 66-68).

113. Ср.: Сендерович, 1996. С. 301-313.


2. Адаптация языческих легенд в раннеисторической традиции | Славянские легенды о первых князьях. Сравнительно-историческое исследование моделей власти у славян | Заключение