home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8.

Заботы и переживания «Тишайшего Царя»…

Алексея Михайловича именовали Тишайшим еще при жизни. Точное время появления данного предиката установить невозможно, но хорошо известно, что указанное определение входило в состав царской ектеньи, звучавшей во всех храмах по всей России уже в середине 50-х годов XVII века. Вот как описывает церковное многолетие Павел Алеппский. «Господь Бог да дарует многая лета Царю могущественному, тишайшему, Богом венчанному, славе православных, Богом хранимому, величайшему из царей и князей, Царю Московскому и всех стран Великой и Малой России, Царю Казанскому, Царю Астраханскому, Царю Сибирскому, великому господину Новгорода и князю Псковскому»[388].

Прилагательное «тишайший» вполне применимо к фигуре Самодержца, его морально-этическим качествам, а шире говоря — нравственному строю личности второго Царя из Династии Романовых. Время же его правления, годы царствования совсем не являлись ни спокойными, ни уж тем более «тишайшими». Войны, смуты, мятежи — отличительные знаки этого бурного времени в истории России. Но во всех этих сложных пертурбациях Русь-Россия только укреплялась и к концу правления «Тишайшего Царя» являлась уже крупнейшей не только по размеру, но и по государственной силе мировой державой. Путь к этому державному торжеству был долог и тернист, но заслуги в этом созидательном деле Царя Алексея несомненны…

В середине 60-х годов стало ясно, что изнурительная многолетняя война с Польшей близится к успешному завершению. Несмотря на огромные потери и расходы с обеих сторон, польско-литовская армия теряла боеспособность. Окончательно это стало очевидным в первые месяцы 1664 года, когда воинство «державы короны польской» фактически потеряло способность не только вести какие-то наступательные военные действия, но и вообще оказывать серьезное сопротивление. Находившийся в свите Короля «маршал Франции» герцог де Грамон (1604–1678) потом вспоминал: «Отступление это длилось две недели, и мы думали, что погибнем все. Сам Король спасся с большим трудом. Наступил такой большой голод, что в течение двух дней я видел, как не было хлеба на столе у Короля. Было потеряно 40 тысяч коней, вся кавалерия и весь обоз, и без преувеличения три четверти армии. В истории истекших веков нет ничего, что можно было бы сравнить с состоянием такого разгрома».[389]

Польская сторона долго не могла примириться с поражением. Только в январе 1667 года в деревне Андрусово под Смоленском было подписано Андрусовское перемирие, завершавшее тринадцатилетнюю войну. Русскую делегацию возглавлял начальник Посольского приказа А. А. Ордин-Нащокин. Согласно достигнутому соглашению, России возвращался Смоленск, а также все земли, потерянные во время Смутного времени, в том числе Дорогобуж, Белая, Невель, Красный, Велиж, Северская земля с Черниговом и Старо-дубом. Кроме того, Польша признала за Россией право на всю Левобережную Малороссию. Согласно договору, Киев временно, «на два года», переходил Москве; России удалось окончательно оставить Киев по «Вечному миру» 1686 года. Запорожская Сечь переходила под совместное управление России и Польши.

Русско-польская война 1654–1667 годов фактически положила конец Польше как великой европейской державе, и одновременно пресекла экспансию Католицизма на Восток.

Едва успела стихнуть война с Польшей, как правительство вынуждено было обратить серьезное внимание на внутренние беспорядки, на бунт Степана Разина и «Соловецкое возмущение». Обе эти истории несколько лет чрезвычайно волновали Царя Алексея Михайловича, и он по натуре, как писал историк С. Ф. Платонов, «добрый и мягкий», вынужден был прибегать к жестким решениям[390].

Бунт Степана (Стеньки) Тимофеевича Разина (ок. 1630–1671) возник на южных рубежах России, где только и мог возникнуть. На Дону и в Придонье давно собирались «лихие люди», хотя формально и признававшие власть Московского Государя, но существовавшие обособленно, на принципах казачьего самоуправления. Власть Москвы здесь была номинальной; можно даже говорить, что ее, как регулярной и реальной силы, здесь вообще-то и не было. Все вершили казачьи атаманы, избиравшиеся казачьи кругом. Одним из атаманов и стал Степан Разин; случилось «атаманское возвышение» будущего известного мятежника, вероятно, в 1661 году.

В1662–1663 годах Степан командует казачьими войсками в походах против Крымского ханства и Османской Империи. Это были регулярные набеги мобильных казачьих конных соединений, причиняли большое беспокойство агрессивным южным соседям. В значительной степени благодаря этим набегам на Крым, России удавалось парализовать опустошительные набеги самих крымцев на Русь и даже на Москву.

В 1665 году произошло одно событие, которое самым непосредственным образом повлияло на умонастроения Разина и некоторых других казаков, ставших врагами Московского государства. По приказу одного из героев русско-польской войны и приближенного Царя Алексея Михайловича, воеводы и боярина Ю. А. Долгорукова (1602–1682), которого Царь называл своим «архистратигом», был казнен брат Степана Разина — Иван. Причины этой меры не ясны; не исключено, что Иван Разин понес жестокое наказание за какое-то самоуправство. Так или иначе, но стремление отомстить Долгорукову, а вслед за тем и всей царской администрации соединилось с желанием вольной и благополучной жизни для казаков, находившихся под началом Степана Разина.

Следует особо сказать, что в этот период, помимо собственно коренных, «природных» казаков, на Дону скапливалось и немало беглых крестьян, ставших беглецами по разным причинам, но часто именно в силу разногласий и раздоров с «большими людьми» — землевладельцами. Подобные озлобленные и нищие люди являлись потенциально сильным социальным «горючим материалом».

Пришедший на Дон прозывался «казаком», но он, в отличие от «старых казаков», не имел корней в крае, не располагал имуществом и не пользовался авторитетом. Подобные «голодранцы» именовались «голутвенными казаками», и, стоя особняком от казаков старожилых и коренных, с неизбежностью тянулись к такой же голытьбе, как и он сам. Вместе ходили в воровские походы на Волгу «пограбить» купцов, как персидских, так и своих. Туда тянула и нужда, и стремление к столь необходимой для казака славе. «Старые» казаки тайно снабжали голытьбу всем необходимым для воровских походов, а те по возвращении отдавали им часть своей добычи.

«Воровские походы» были делом всего казачества — донского, терского, яицкого. В них происходило сплочение низших казачьих слоев, осознание ими своего особого места в казачьем миру. По мере своего численного увеличения, подобная «голытьба» все активнее заявляла о себе в рядах казачьего сообщества. Именно эти элементы стали основной движущей силой антиправительственного движения на Дону в конце 60-х годов XVII века.

Точное число казаков никогда определено не было, «главным образом благодаря непрерывному приливу всякого чина «голутвенных людей, которые далеко не всегда поступали в казаки: многие ограничивались скромной ролью «работников и «батраков» у богатых казаков и слыли за «бурлаков». Население казачьих земель быстро увеличивалось, что и стало одной из важнейших причин разразившегося на Дону сильного голода в 1667 году[391].

В том голодном 1667 году под предводительством «природного» казака и атамана Степана Разина собралось 600–800 «безродных» казаков, но к ним прибывали все новые люди, и число собравшихся быстро возросло до 2000 человек. Эта огромная и динамичная ватага не могла долго находиться «в простое».

В мае 1667 года Разин повел воинство «на богатое дело»: грабить населенные пункты и торговые караваны в низовьях Волги и на побережье Каспийского моря. Бандитизм неизбежно вел к столкновениям столь крупного казачьего отряда с царскими воеводами и с царскими войсками. Естественно, что с этого момента Разин и его воинство становились врагами Русского государства. Несколько лет продолжалось это «казацкое буйство», во время которого разинцы умудрились даже вторгнуться в пределы Персидского Царства и воевать с персами на южном побережье Каспия.

Весной 1669 года казаки выдержали несколько серьезных боев с персами. У Свиного острова вблизи Баку им пришлось воевать с шахским флотом, который удалось уничтожить. Именно в этом сражении в плен к разинцам попали сын и дочь персидского командующего. Дочь и явилась той самой «персидской княжной», которую Степан Разин впоследствии, как поется в известной народной песне «Из-за острова на стрежень…», бросил с корабля в воду. Вот как этот эпизод описал известный историк С. М. Соловьев (1820–1879).

«Степан Тимофеевич как нельзя больше способен был обаять толпу своею силою, своим произволом, ничем не сдерживающимся. Однажды Разин катался по Волге; подле него сидела его наложница, пленная персиянка, ханская дочь, красавица, великолепно одетая. Вдруг пьяный атаман вскакивает, хватает несчастную женщину и бросает ее в Волгу, приговаривая: «Возьми, Волга-матушка! много ты мне дала серебра и золота и всякого добра, наделила честью и славою, а я тебя еще ничем не поблагодарил!»[392].

Побуйствовав в Персии, разинцы отправились к Астрахани, где был устроен грабеж и погром. Именно тогда был уничтожен первый русский трехмачтовый фрегат «Орел», незадолго до того построенный по инициативе Алексея Михайловича русскими мастерами под руководством голландцев.

После Астрахани ватага Разина ушла на Дон. Весной 1670 года Разин организовал новый поход на Волгу, имевший уже характер открытого антигосударственного движения. Вождь-атаман рассылал «прелестные» (прельстительные) письма, в которых призывал на свою сторону всех ищущих воли и желающих служить ему. Он не собирался (по крайней мере, на словах) свергать Царя Алексея Михайловича, объявляя себя врагом только всей официальной администрации — воевод, дьяков, представителей церкви, обвиняя их «в измене Царю».

Разинцы распускали слухи, что в их рядах находятся Царевич Алексей Алексеевич (умерший в Москве 17 января 1670 года) и Патриарх Никон. Во всех занятых бунтовщиками городах и крепостях вводилось казачье устройство, представителей центральной власти убивали, канцелярские бумаги уничтожались. Купцов же, следовавших по Волге, задерживали и грабили.

Вооруженное антиправительственное движение на Юге России привело к появлению на арене действия удивительных персонажей, самым необычным из которых стала беглая монахиня Алена (Олена) Арзамасская, которую некоторые впечатлительные авторы потом будут называть «русской Жанной д’Арк» (1412–1431). По сути же дела, ничего общего между спасительницей Франции от иностранного закабаления — Жанной и предводительницей бандитской шайки — Аленой не было, да и не могло быть.

Родилась будущая мятежница в селе под Арзамасом. Известно, что в молодости ее насильно выдали замуж за пожилого крестьянина, но тот прожил недолго, и вскоре она стала вдовой. От нужды она постриглась в монахини в арзамасском женском Николаевском монастыре. Здесь она обучилась грамоте, узнала народное врачевание.

В 1669 году, когда развернулось движение Разина, Алена покинула монастырь и присоединилась к восставшим. Ей удалось собрать отряд из нескольких сот человек, и с ним она начала нападать на города и поселки. В 1670 году ее воинство разбило отряд арзамасского воеводы Леонтия Шайсукова. После этого неистовая Алена повела отряд численностью до 700 человек от Арзамасса к Щацку, затем повернула и взяла Темников. Бывшая монахиня более двух месяцев управляла городом и войском; в этот момент в ее отряде насчитывалось более 2000 повстанцев. 30 ноября 1670 года войско Алены было атаковано царскими войсками и разгромлено. 4 декабря 1670 года Алена была захвачена воеводой Ю. А. Долгоруким. После пыток ее осудили к сожжению в срубе как разбойницу и еретичку, подозреваемую в колдовстве…

Осенью 1670 года, когда отряд неистовой Алены буйствовал под Арзамасом, Разин со своей армией двигался вверх по Волге, захватил Астрахань, Царицын, Саратов и Самару, а также ряд второстепенных крепостей. Однако под Симбирском воинство Разина потерпело сокрушительное поражение, а сам предводитель был ранен (4 октября 1670). После этого Разин бежал на Дон, где со своими сторонниками укрепился в Кагальницком городке. Он рассчитывал здесь переждать зиму и накопить силы для нового нашествия, но этого не случилось.

«Домовитые казаки» во главе с войсковым атаманом Корнилой Яковлевым, понимая, что действия Разина навлекают царский гнев на все казачество, схватили его и выдали правительственным воеводам. В апреле 1671 года Разин был пленен казачьими старейшинами, которые взяли Кагальницкий городок штурмом. Разина вместе с младшим братом Фролом (Фролкой) выдали царским воеводам, которые и доставили их 2 июня 1671 года в Москву. 6 июня 1671 года Разин был четвертован на эшафоте на Красной площади.

Прошло несколько месяцев, и в январе 1672 года появилось от имени Царя обращение к должностным лицам всех рангов, «всяким чинов людям», с разъяснением по поводу разинского «возмущения». В этой так называемой сказке[393] описывалась история «вора», донского казака, «отступника от Бога и от Святой Церкви» Степана Разина. Этот вор «со товарищами» изменил Государю и бесчинствовал «на Волге и по городам от Царицына до Астрахани», творя злодеяния: «всяких приказных и служилых людей и московских стрельцов побили, и в воду пометали». Астраханью же он овладел обманом, и «астраханских жителей привел в воровство», и «бояр и воевод и ратных людей побил», надругаясь над ними «мучительски, не щадя и младенцев».

Когда же под Симбирском «сила Божия ему возбранила», то он раненый вместе «с небольшими людьми» бежал на Дон, но и там не опомнился и не помышлял «от прежнего своего воровства отстать. И приложил зло ко злу, забыв страшный суд Божий» и писал преступные письма в Астрахань, «чтобы к весне готовились» снова идти вверх по Волге. Восклицание: «Как Бог долготерпив!» выражало крайнюю форму царского изумления, что так долго безнаказанно Стенька творил бесчинства, доходя в своих зверствах до того, до чего даже лютые враги православных — «бусурмане» — не доходили: «православных христиан в печи жег, вместо дров».

Далее в «сказке» говорилось, что Государь созвал в марте 1671 года Освященный Собор и советовался, что далее делать. Собор единомысленно советовал Государю, что и было принято, беспощадно покарать негодяя. Патриарх от имени Церкви «вора Стеньку и единомышленников его» как «гнилой плод от тела отсекоша» и как пращою «словом уст своих» прокляли его и «от Церкви отогнаша».

«Сказка» повествует, что казаки донские прислали к Царю делегацию с покаянием и мольбой о прощении, что попустили вору и отступнику. И Государь, «возложа упование свое на Господа Бога и на Пречистую Богородицу» и на всех святых, «вины их велел им отдать». Степана же — отступника и вора — сами казаки 14 апреля повязали «ужем железным».[394] И как писал Царь Алексей Михайлович через несколько дней после появления «сказки» в своей грамоте архиепископу Вологодскому и Белозерскому Симону: вор, изменник, клятвопреступник «за воровство четвертован»[395].

Если со Степаном Разиным было с самого начала все понятно и определенно: «злоумышлитель», «вор», «преступник», «богоотступник», как его называл Алексей Михайлович в своих посланиях, то случай с Соловецкой обителью просто выходил за пределы всего известного; ничего подобного отродясь на Руси еще не бывало. Достославная православная обитель «встала супротив» самой царской власти!

История этого необычного явления проистекала из политики «обновления» церковного обряда. С падением Никона не уничтожено было главное его нововведение: исправление церковных книг. Находились священники и монастыри, не соглашавшиеся принять эти новшества. Особенно упорное сопротивление оказал именно Соловецкий монастырь; здесь дело дошло до осады и прямых военных действий, развернувшихся в 1674–1676 годах.

Взрыв назревал постепенно, около десяти лет. Еще до ухода Никона с Патриаршего престола, 8 июня 1658 года, Соловецкий игумен Илия провел «иноческий собор», провозгласивший неприятие новых книг. Москва, занятая, с одной стороны, борьбой с Никоном, а с другой — военными кампаниями, не прореагировала тотчас и определенно на происшедшее.

Преемник скончавшегося игумена Илии, Варфоломей, поставлен был на игуменство в Москве в 1660 году без всяких инструкций о принятии входивших в употребление новых книг и обрядов. Варфоломей в Москве был милостиво принят Царем. Москва, состязаясь с Никоном по вопросу о власти царской и патриаршей, практически шла твердо по пути введения новоисправленных книг и давала почувствовать Соловецкому игумену, что его монастырская братия стоит на опасном пути. Положение Варфоломея было довольно щекотливым. В 1663 году, перед поездкой Варфоломея в Москву, братия снова связала своего игумена приговором: не принимать в Москве никаких «нововводных чинов».

Когда Варфоломею в 1666 году пришлось быть на Большом Московском Соборе, соловецкие иноки обременили его писаной протестующей челобитной. Большой Московский Собор, одобривший книжные и обрядовые исправления, не мог уже замалчивать бунтующего положения Соловецкого монастыря и предпринял ряд административных мер к ликвидации бунта. Некоторые монахи были вызваны в Москву для личного допроса, а в Соловки командирован ревизором архимандрит Ярославского Спасского монастыря Сергий с повелением от лица Собора быть послушными церковной власти, с наложением на непокорных анафемы, а от Царя — с угрозой «жестокими наказаниями».

Монахи не приняли Сергия. На царские угрозы отвечали, что они оставят монастырь и уйдут в пустыню, но не покорятся. Изложили это откровенно на бумаге в виде новой челобитной. Москва сменила бессильного Варфоломея и послала в 1667 году нового игумена, Иосифа, которого не приняли, и протестная решимость только усилилась. На имя Царя бунтовщики отправили челобитную с претенциозным заглавием «О Вере». Это был уже ультиматум. Монахи писали: «Не присылай, Государь, напрасно к нам учителей, а лучше, если изволишь книги менять, пришли на нас свой меч, чтобы переселиться нам на вечное житие»[396].

Один из лидеров соловецких недовольных казначей Геронтий составил и разослал в сентябре 1667 года пространную челобитную, которая изложила все мотивы старообрядческого восстания, стала как бы манифестом явившегося на сцену истории старообрядческого раскола. Челобитная исходила из твердого убеждения, что близится кончина мира, что повсюду наблюдается отступление от Веры в Иисуса Христа, что главные отступники греки, что им нельзя следовать. В свою очередь, по мысли Геронтия, и Москва совершила уже целую серию отступлений от «истинной Веры». Вывод один и он непреложный — скорее умереть, чем принять путь к антихристу.

Чем дальше, тем больше среди соловецкой братии как из числа черноризцев, так и бельцов распространялись эсхатологические настроения, согласно которым, Патриарх Никон — «антихрист», желающий «стать папой». Царь же Алексей Михайлович — последний Царь[397], так как на Московском государстве было семь царей, а «осьмого-де Царя не будет»[398].

Алексей Михайлович долго тянул с принятием силовых решений по поводу мятежного монастыря, хотя в окружении Царя настроения по поводу «бунта» были самые непримиримые. Но и царская мера терпения была не беспредельной. На Соловки были направлены две отдельные грамоты соловецким старцам, а также «слугам и служебникам» монастыря с увещеванием покориться. Через несколько дней, 27 декабря 1667 года, был издан царский указ, о начале блокады монастыря за «противство» и непослушание светским и церковным властям. В указе предписывалось: «соловецкого монастыря вотчинные села, и деревни, и соляные и всякие промыслы, и на Москве и в городах дворы со всякими заводами и с запасами, и соль отписать на нас, Великого Государя»[399].

Царь распорядился оккупировать все береговые вотчины монастыря, начав фактически островную изоляцию монастыря. Соловецкий монастырь имел множество скитов и огромное хозяйство, для обслуживания которого привлекались сотни мирян как из числа немногочисленных мирских обитателей Соловецкого архипелага, так и жителей с материка, часть которых и влилась в состав соловецких «возмущенных».

Когда весной 1668 года, по первой навигации, на Соловки прибыл стряпчий Игнатий Волохов с небольшим отрядом стрельцов — около ста человек, то монастырь «заперся», что и стало началом громкого «соловецкого сидения», продолжавшегося восемь лет! Монастырь имел мощную систему оборонительных сооружений и отлаженный механизм сохранения продовольственных припасов, так что мог выдержать долговременную осаду.

Главарями бунта оказались: живший на покое архимандрит Саввино-Сторожевского Звенигородского монастыря Никанор — человек книжный, характера твердого и неуступчивого, казначей Геронтий, келарь Азарий и служка архимандрита Никанора Фаддей (Петров). Тяжело было московскому правительству пустить в ход оружие против священных стен знаменитого монастыря и потому тактически повели осаду, рассчитанную на то, чтобы взять бунтовщиков измором.

Сменялись главнокомандующие, но цель ускользала из рук осаждавших. Первому из командующих Волохову в 1668 году, а затем Иевлеву в 1672 году даны были инструкции: «потеснить», но не делать «приступа» и «не стрелять по ограде». Всего мятежников насчитывалось до 500 человек. Главная их часть не принадлежала к монашествующим: это были бельцы[400], трудники (работники), послушники и различного рода пришлые. Некоторая их часть, как потом выяснилось, состояла из беглых заключенных — «из тюрем утекцы» и «от смертной казни беглецы». Хотя подробных данных и не существует, но можно предположить, что некоторые из «утекцов» принадлежали к воинству Разина, из числа бежавших от царской кары на Соловки. Было хорошо известно, что сам мятежный атаман Разин дважды — в 1652 и 1661 годах — побывал на Соловках на богомолье; ходили слухи, что «славный атаман» собирался туда прибыть снова…

Власти прекрасно были осведомлены о том, что среди соловецких «сидельцев» даже из числа тех, кто не признавал церковные нововведения, многие не хотели воевать с царскими войсками. За что их выгоняли за пределы обители, или заключали под арест и морили голодом. Как признавал потом на следствии бывший уставщик и келарь Соловецкой обители Геронтий (†1674), он «о стрельбе запрещал и в монастыре запираться не велел, и его воры за то держали и тюрьме и мучили», а он «приговор о том написал, что против государевых ратных людей не биться»[401].

Однако настроения мятежников определяли не умеренные, а радикалы, которые уже весной 1669 года пошли на полный разрыв с государством: на Соловках было запрещено молиться за Царя. Это было государственное преступление высшей категории.

В 1674 году на остров прибыл воевода И. А. Мещеринов с отрядом в 700 стрельцов и орудиями. Началась более плотная осада. После подхода в 1675 году новых подкреплений численность отряда Мещеринова возросла до тысячи человек. Перебежчик монах Феоктист указал осаждавшим отверстие в стене, заложенное камнями. Ночью 22 января 1676 года, в сильную метель, он провел отряд стрельцов к этому месту. Они разобрали камни и проникли внутрь монастыря, отворили ворота и впустили туда остальных стрельцов. Защитники монастыря, застигнутые врасплох, сражались мужественно, но не смогли оказать организованное сопротивление. Большинство из них погибло в неравном бою.

Разгром монастыря был полный. Разъяренные осаждающие творили в монастыре насилия, как после взятия чужеземной вражеской крепости, что и отразила старая народная песня[402].

А войска уж наступили,

Монастырь уж разорили.

Трутников всех полонили,

В лед живыми погрузили,

Все иконы пороняли,

Все сосуды перемяли,

Стары книги перервали

И в огонь все пометали…

29-го января 1676 года, как раз через неделю после падения Соловецкого монастыря, скончался Царь Алексей. Вскоре распространилось в народе поверье, что якобы перед смертью «Царь познал свое преступление» и посылал приказ — «отступить. Да было уже поздно». Конечно, это — только очередная народная легенда…

Душевной отрадой Царя Алексея всегда являлась семья. Он, как истинно православный человек, воспринимал свой счастливый семейный союз с Марией Милославской, как Божье предопределение. Тринадцать детей принесло это супружество, длившееся более двадцати лет (1648–1669). Появление каждого ребенка воспринималась как милость Всевышнего, который, по неизъяснимому Своему Промыслу не единожды забирал к Себе юных царскородных отпрысков. Почти никто из детей от первого брака — восемь девочек и пять мальчиков — не дожил до «седых волос».

Ни одна из царских дочерей от Милославской, даже из круга тех, кто и прожил сравнительно долго, не вышла замуж. Не дано было Царю Алексею узреть в царском доме зятя. При этом у всех цесаревен сложилась непростая, а порой и трагическая судьба.

Царевна Анна Алексеевна, родившаяся во время московской эпидемии чумы в Вязьме 23 января 1655 года, преставилась в 1659 году и была погребена в Вознесенском монастыре Московского Кремля.

Царевна Евдокия Алексеевна, родившаяся в феврале 1650 года, преставилась в феврале 1669 года. Процедура похорон ее описана в царском «Объявлении о кончине», где излагался традиционный чин погребения царскородных детей.

«Февраля, в 28 день, преставилась благоверная Царевна Евдокия Алексеевна; благовест был в Успенской колокол в один край, а по теле ее приходили со кресты, а кресты, рипиды,[403] да запрестольную Богородицы икону, да фонарь пред образом носят из собора; а как пойдут со кресты, в то число звон, и с большим колоколом в один край во вся; а как с телом пойдут, по тому же образу звон, а проводя тело в Вознесенский монастырь, Патриарх встречал у святых врат в монастыре, и поставя тело, ектенью говорил. А как надгробное отпели, и погребли тело, то Государь в дом свой поиде, и после его кресты в собор понесли, а при встрече крестов звон был…»[404].

Ужас ситуации для Алексея Михайловича состоял в том, что он похоронил дочь за несколько дней до кончины своей супруги Марии, последовавшей 3 марта того же года. Горе было бесконечное…

Царевна Марфа Алексеевна (1652–1707) оказалась в оппозиции к преобразованиям своего сводного брата Царя Петра I. После Стрелецкого бунта 1698 года, во время которого она участвовала в обмене информацией между стрельцами и заключенной Царевной Софией, Царевна Марфа была сослана в Успенский монастырь Александровской Слободы и пострижена. Остаток жизни провела в молитве, покаянии и трудах. Там же и упокоилась.

Еще одна дочь, Царевна Екатерина Алексеевна (1658–1718), получила свое имя в память о видении Царю Алексею I Святой Великомученицы Екатерины, происшедшем незадолго до ее рождения. В честь этого события Государь основал Екатерининскую пустынь в окрестностях села Царицыно. После Стрелецкого бунта 1698 года Царевна была арестована, но затем оправдана и освобождена. Стала восприемницей при принятии Православия будущей Императрицей (с 1725 года) Екатериной I (урожденной Мартой Скавронской, 1684–1727). Ей удалось сохранить приязненные отношения с Петром I, а потому она тихо до конца жизни проживала в Москве, где и скончалась. Погребена в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря.

Царевна Мария Алексеевна (1660–1723) при Петре I пережила опалу и арест за поддержку, оказывавшуюся ею Царевне Софии Алексеевне и первой жене Петра Алексеевича — Царице Евдокии Федоровне, урожденной Лопухиной (1669–1731). В ходе расследования «изменного дела» Царевича Алексея Петровича (1690–1718) заключена в Шлиссельбургскую крепость и после нескольких лет заточения освобождена в 1721 году. Погребена в родовой усыпальнице Дома Романовых — Петропавловском соборе Петропавловской крепости Санкт-Петербурга.

Младшая дочь Алексея Михайловича Феодосия родилась в мае 1662 года в Москве, где неприметно проживала сорок пять лет своей жизни. В последние годы, по настоянию своего неугомонного сводного брата Царя Петра Алексеевича, вынуждена была переехать в Санкт-Петербург, где и скончалась в декабре 1713 года. Завещала же себя похоронить рядом с Царевной Марфой Алексеевной в Успенском монастыре Александровской Слободы, что и было исполнено.

Однако самая трагическая участь была уготована дочери Царя Алексея Михайловича Царевне Софье (1657–1704). После кончины единородного брата Царя Феодора (1682) она возглавила «партию Милославских», воспрепятствовавшую устранению из порядка престолонаследия своего брата Иоанна Алексеевича (1666–1696), ставшего 26 мая 1682 года «первым Царем», наряду со «вторым Царем» — сводным братом Петром и носившим титул: «Царя Иоанна V».

В мае 1682 года в Москве вспыхнул Стрелецкий бунт, повлекший гибель нескольких представителей «партии Нарышкиных». В связи с болезненностью Царя Иоанна V и малолетством Царя Петра I Софья стала Правительницей государства при соцарствующих братьях. Подавила заговор стрельцов под водительством князя И. Хованского (1682). Подвергла жестоким гонениям старообрядцев. В 1686 году заключила «Вечный мир» с Речью Посполитой. Вступила в коалицию с Австрией, Речью Посполитой и Венецией против Османской Империи. Однако Крымские походы (1687 и 1689) русского войска во главе с князем В. В. Голицыным (1643–1714) не принесли успеха. Осуществила замысел устроения Славяно-греко-латинской академии — первого российского высшего учебного заведения, созданного братьями Софронием и Иоанникием Лихудами[405]. Продолжила начатое Царем Феодором общероссийское валовое межевание земель. Властолюбие Царевны постепенно привело ее к мысли об окончательном утверждении у власти в государстве.

В 1689 году Царь Петр I, родившийся 30 мая 1672 года, достиг совершеннолетия и вступил в брак с Евдокией Лопухиной, что лишало власть Царевны Софии легитимной основы. Сторонники Царевны планировали заговор с целью устранения молодого Государя. Получив известие о готовящемся на него покушении, Петр I бежал из Преображенского села под защиту Троице-Сергиева монастыря.

Святейший Патриарх (1674–1690) Иоаким и большинство государственных деятелей поддержали Царя Петра. Царевна София была заключена в Новодевичьем монастыре с достойным содержанием и прислугой. После Стрелецкого бунта летом 1698 года, в ходе которого Царевна попыталась вернуться к участию в политической жизни, условия ее жизни ужесточили. В октябре 1698 года Софья была пострижена в монашество под именем Сусанны; перед кончиной приняла схиму. Погребена в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря…

Алексей Михайлович всех своих детей любил простой отеческой любовью, но с первого года брака с трепетом душевным ждал именно сына — наследника и преемника. Ведь это всемирная радость — рождение Цесаревича. Именно так это и преподносилось миру и сопровождалось красочными церемониями.

Патриарх, знатное духовенство, бояре, окольничие, думные люди и стольники шли с дарами к новорожденному; затем у Царя — «большой стол». Крестил Царевича сам Патриарх с знатным духовенством в Чудовом монастыре или в Успенском соборе; восприемником, по старинному обычаю, бывал Троицкий архимандрит. Если же старший брат Царевич был на возрасте, то он крестил младшего сына. Так младшего сына от второго брака Алексея Михайловича, Петра, крестил старший, сводный брат Царевич Феодор. За крестины Патриарх получал 1500 золотых, митрополиты — по 300, архиепископы — по 200, епископы — по 100, чудовской архимандрит — 80 рублей, Благовещенский протопоп (духовник) — 100 рублей, Успенский — 50, протодьякон — 40, ключари — по 30. Расходы были огромные, но ведь и радость была несказанная…

Для своей всемирной радости Государь кормил у себя в передней нищую братию и жаловал милостыню. Умирал Царевич — хоронили в тот же день. В годовщины были в панихидной палате сборы и стол большой; за сборами были Патриарх со знатным духовенством; Государь приходил в панихидную палату и подносил Патриарху и архиереям кушанье и кубки. Патриарх брал поднесенное ему блюдо и кубок и подносил их обратно Государю, а тот жаловал ими окольничего, который стоял за ним. После стола Государь снова приходил в панихидную палату к панихиде и потом провожал Патриарха.

Особая забота, внимание и надежда Царя и Царицы неизменно возлагались на сыновей. Ведь сын, особенно первенец, это будущий носитель «скифетра Российского Царствия». Он не только продолжатель рода, но и продолжатель и охранитель дела отца. Здесь у Алексея Михайловича были как большие радости, так и тяжелые печали.

Первенец, Царевич Дмитрий, появившийся на свет 22 октября 1648 года, умер, не дожив до года, и был погребен в Архангельском соборе.

В феврале 1654 года, 5 числа, появился на свет второй сын — Царевич Алексей Алексеевич, нареченный своим именем в честь высокочтимого в Царской Семье — святителя Митрополита Киевского и всея Руси Алексия (1305–1378).

Алексей Алексеевич получал воспитание и образование под руководством князя И. М. Пронского и Симеона Полоцкого (1629–1680). Оба, особенно Симеон, принадлежали к кругу самых образованных и просвещенных людей своего века.

На Руси существовал древний обычай: родители старались не показывать детей никому из посторонних, особенно в ранние годы, чтобы уберечь малюток от худого сглазу. Однако это поверье не распространялось на старшего царского сына — правопреемника. Отец обязан был не только являть Цесаревича, что называется, «городу и миру», но и указывать его имя в официальных документах. 31 августа 1656 года появилась царская «грамота», извещавшая должностных лиц, что отныне царскородный сын должен упоминаться во всех официальных бумагах как «Великий Государь, Царевич и Великий князь Алексей Алексеевич»[406]. К тому времени «Великому Государю» еще не исполнилось и трех лет…

В 1667 году торжественно и официально Алексей Алексеевич был представлен народу как будущий Государь. В этой связи в царской грамоте говорилось: «По милости всемогущего в Троице Славимого Бога, изволили Мы, Великий Государь, нашего Царского Величества сына благоверного Царевича и Великого князя Алексея Алексеевича объявить в народ, и для той Нашей Государевой и всемирной радости, пожаловали Мы, Великий Государь, бояр и окольничих, и думных людей, и дворян московских, и жильцов, и дворян и детей боярских городовых, велели к прежним окладам чинить придачи по указанным статьям»[407]. Далее шло перечисление, кому и сколько полагается получение денег по «царской милости».

Но не суждено было этому Царевичу носить титул «Русского Самодержца». Немного не дожив до 16-летия, Алексей Алексеевич скончался. Как всегда случалось в подобных случаях, причина смерти не объяснялась. В царском извещении говорилось. «В нынешнем 1670 году, января 17 числа, в 7 часу дня, во второй четверти часа, в понедельник, изволением Всесильного Господа Бога, Великого Государя, Царя и Великого Князя Алексея Михайловича, всея Великой и Малой и Белой Росси Самодержца, благоцветущая отрасль, сын Его Государев, Благоверный Государь, Царевич и Великий Князь Алексей Алексеевич всея Великой и Малой и Белой России, от жития своего отыде, и переселился в вечное блаженство Небесного Царствия, от рождения своего в 16 лето»[408].

Погребли наследника в Архангельском соборе 18 января и церемония сопровождалась «рыданиями, великим стенаниями и воплями».

Уместно добавить, что имя Царевича Алексея Алексеевича использовалось бунтовщиками под водительством Степана Разина, которые выступали против существующих политических порядков, но не дерзали, по крайней мере, явно нарушить Соборную Клятву 1613 года о верности Дому Романовых. Участники восстания даже принесли присягу «Государю Алексею Алексеевичу». Потом несколько самозванцев играли роль Царевича, будто бы спасшегося от злоумышления бояр и соединившегося с простым народом…

Еще один сын, Царевич Симеон Алексеевич, скончался 18 июня 1669 года, вскоре после того, как ему исполнилось четыре года, и был похоронен в Царской усыпальнице — Архангельском соборе Московского Кремля.

Только третьему сыну Алексея Михайловича, Федору (Феодору, 1661–1682), родившемуся 30 мая 1661 года, выпала доля носить корону Русского Царства. Он вступил на Престол после смерти отца 29–30 января 1676 года и венчался на царство в Успенском соборе Московского Кремля 18 июня 1676 года. Несмотря на слабое здоровье, он сумел прекрасно подготовиться к Царскому служению и получил блестящее образование под руководством упоминавшегося Симеона Полоцкого. Знал латинский и польский языки, сам писал музыку к церковным песнопениям и явился одним из основателей Славяно-греко-латинской академии.

В начале царствования некоторое время находился под влиянием приближенных, но вскоре стал проводить вполне самостоятельную политику. В1678 году по Указу Царя осуществилась всеобщая перепись населения. Затем Царь Федор III[409] преобразовал систему судопроизводства и, уничтожив звание губных старост и целовальников, передал уголовные дела в ведение воевод (1679). Межевание вотчинных и помещичьих земель (1680) стало еще одним важным шагом в области внутренней политики. 1682 год ознаменовался отменой местничества — пагубной системы замещения должностей не по способностям, а по происхождению, расстраивающей государственные дела в угоду сословным предрассудкам. Эта реформа стала результатом ходатайства Собора служилых людей, созванного Государем в его заботе о нуждах армии для «устроения и управления ратного дела». Разрядные книги, служившие основанием для претензий на занятие должностей по происхождению, были торжественно сожжены. Собор высказался также за введение европейского строя в войске.

Подобно своему отцу Царю Алексею Михайловичу, Царь Федор III отличался глубочайшим благочестием. В его царствование учредили ряд новых епархий. Осуществлялись меры по изживанию раскола, шла борьба с внутрицерковными «бесчиниями и нестроениями». Основной внешнеполитической задачей царствования стало противостояние Турции и Крымскому Ханству, пытавшимся отторгнуть территории в союзе с предателями на Украине. В конце концов Царю удалось заключить 20-летнее перемирие, выгодное в тех условиях для России, по которому под властью Москвы оставалась Левобережная Украина, а Правобережная признавалась нейтральной (Бахчисарайский договор 1681).

Царь Федор III был женат дважды: в 1679 и 1682 годах. Первая его супруга Царица Агафья Семеновна (урожденная Грушецкая, 1661–1681) скончалась 14 июля 1681 года вместе с только что родившимся Наследником Царевичем Илией Феодоровичем. Во втором супружестве, длившемся два месяца, Государь состоял с Царицей Марфой Матвеевной (урожденной Апраксиной, 1664–1715), не успевшей произвести на свет потомства.

Болезненное состояние младшего брата Федора Царевича Иоанна спровоцировало острый династический кризис, противостояние клана Милославских (рода первой жены Алексея Михайловича) и Нарышкиных (второй жены «Тишайшего Царя»), завершившийся уникальным в истории России одновременным воцарением двух сыновей Царя Алексея I — Иоанна V и Петра I. В 1696 году разбитый параличом Иоанн, не дожив и до тридцати лет, умирает и Петр Алексеевич становится единоличным Самодержцем всея Руси…

В марте 1669 года, 3 числа, скончалась горячо любимая и высокочтимая супруга Алексея Михайловича Царица Мария Ильинична. Царь был безутешен: ведь с Марией он прожил практически всю свою сознательную жизнь. С ней он делил все радости и печали — вместе молились, совершали паломничества по святым обителям, обсуждали все важные государственные дела; с ней вместе радовались появлению детей и вдвоем тихо горились, когда те, до срока, умирали. А теперь нет ее, и он один в опочивальне; Мария, или посемейному, «Маруся», больше не придет и не с кем перед сном слово молвить.

Современник события дьяк Приказа Казанского дворца Федор Иоакимович Грибоедов (†1673) написал о смерти Царицы Марии. «Изволением праведным Божиим благоверная и благочестивая Государыня Царица и Великая Княгиня Мария Ильинична преставилась от земного света в вечную жизнь Небесного Царствия, и положено пречистое тело ее в пречестной обители в девичьем монастыре святого боголепного Вознесения Господня, еже есть на Москве в Кремле граде, где и прежде почивали благочестивые государыни царицы и великие княгини почивают»[410].

Похоронили Царицу 4 марта, и в официальном объявлении о «преставлении Царицы Марии Ильиничны» говорилось, что процедурой отпевания и похорон руководил Патриарх и звон «был плачевный»[411].

Оставшись вдовцом, Алексей Михайлович затосковал. Все чаще призывал он к себе «ближнего советчика» Артамона Матвеева (1625–1682), которого ценил за ум, честность и образованность. Матвеев мог интересной беседой и добрым словом развеять царскую печаль, отвлечь от грустных мыслей. Однажды, в самом конце 1670 года, Алексей Михайлович сообщил своему другу, что намерен пожаловать к нему в гости, но желает, чтобы его приняли не как Царя, а просто как доброго знакомого, без церемоний. Матвеев, вернувшись домой, позвал жену и свою воспитанницу — дочь давнего подчиненного стольника Кирилла Полуектовича Нарышкина (1623–1691) Наталью (1651–1694) и приказал подготовить дом к встрече Государя.

Отцом Кирилла Полуектовича Нарышкина, мелкопоместного рязанского дворянина, был Полуект Иванович Нарышкин, «сын боярский», погибший еще в 1633 году под Смоленском. Его сын Кирилл участвовал в Русско-польской войне 1654–1667 годов, в 1663 году — ротмистр в полку «новоизбранных рейтар», которым командовал боярин Артамон Матвеев. Благосклонность Матвеева позволила Нарышкину стать «головой» в Стрелецком полку (1666), а уже в конце 1660-х годов он пожалован в стольники. Конечно, это была не та должностная высота, позволявшая претендовать на высокий престиж.

По всем представлениям той поры Нарышкины принадлежали к числу «худородных», «неказистых», полунищих родов. Кириллу Нарышкину чрезвычайно повезло, что его дочь Наталью взял на воспитание в свой богатый и открытый дом Артамон Матвеев. Здесь Наталью приняли как родную, начали величать «племянницей», хотя каких-либо надежных свидетельств о близких кровнородственных связях между Матвеевыми и Нарышкиными не существует.

Матвеев являлся одним из первых русских «западников»; в этой семье уже знали вкусы и нравы «из Европы». Его жена Евдокия Григорьевна была по происхождению шотландкой, урожденной Гамильтон. Царь Алексей Михайлович приобрел через эту женитьбу, хотя и весьма отдаленное, но свойство с Королевским домом Стюартов в Англии. По линии своей прабабки Евдокия являлась прямым потомком Эдварда Брюса (1275–1318) — последнего «Верховного Короля Ирландии». Эдвард Брюс приходился родным братом Королю Шотландии (1306–1329) Роберту I, от которого и ведет свое начало Королевский род Стюартов.

Существует предположение, согласно которому, записанный в VI часть дворянской родословной книги Тульской, Самарской и Московской губерний род нетитулованных дворян Хомутовых (в Российской Империи было известно три одноименных рода) происходил от шотландца Томаса Гамильтона, выехавшего в Россию из Великобритании в 1542 году вместе с малолетним сыном Петром, который при Иоанне Грозном состоял «на службе по Новогороду». Принято в генеалогии считать, что английское «Hamilton» превратилось в русском языке в понятное «Хомутов». Одна из представительниц рода потомков Томаса, его правнучка — Евдокия Григорьевна Гамильтон и являлась женой боярина Артамона Матвеева.

Хотя Матвеев имел в это время скромное звание «думного дворянина» (боярином он станет только в 1674 году), но, благодаря царскому расположению, управлял Посольским приказом, т. е. ведал всеми внешнеполитическими делами государства.

Царь прибыл к ужину и пожелал, чтобы вся семья вместе с ним села за стол. Это была довольно необычная просьба; во времена Алексея Михайловича женщины жили на своей половине и в мужские компании не допускались. У Матвеева домашний уклад жизни был менее патриархальным, поэтому жене и воспитаннице позволялось выходить к гостям. И теперь, по просьбе Царя, женщины присутствовали на ужине.

Алексею Михайловичу очень приглянулась девятнадцатилетняя Наталья Кирилловна Нарышкина. Он заговорил с ней, а она, оправившись от первого смущения, начала отвечать весьма бойко и толково, чем просто обворожила Государя. Наталья была необычной барышней. Она не только отличалась красотой, но и разбиралась в таких вещах, о которых иные и не слышали. Она увлекалась химией и физикой, и было известно, что ее благодетель — Артамон Сергеевич — выписал специально для нее из Голландии какой-то «физический кабинет». Сам чрезвычайно любознательный от природы, Царь был просто поражен; девиц с подобным широким кругозором он еще в жизни не встречал.

Через несколько дней Алексей Михайлович без предупреждения пришел в дом к Матвеевым и просил у Артамона Сергеевича руки его воспитанницы. Матвеев испугался, побелел весь, подумал, что это какая-то странная, если не сказать, опасная шутка. Но Царь и не думал шутить. Он приказал пойти и спросить Наталью Кирилловну, согласна ли она стать царской невестой. Однако Матвеев побоялся подобного поворота событий. Не того, что Наталья станет Царицей, а того, как она ею станет. Ведь скороспелое желание Царя выходило за рамки устоявшегося порядка вещей. Царь обычно выбирал избранницу на смотре невесть, куда отбирались самые красивые и самые «достойные». Это была публичная государственная процедура, готовившаяся несколько недель. А тут в раз, и невеста!

Наталья — невеста из небогатого и незнатного рода и, выбери ее Царь вот так, не по обычаю, неизбежно — сплетни, гнусности, доносы, способные погубить и Наталью и всю ее семью. Об этом открыто сказал Матвеев Государю, и просил сделать так, как обычай велит: принято было собирать в царские палаты на подобные смотрины барышень из разных семейств, которые жили там несколько дней, в течение которых Царь должен был выбрать себе из них невесту. Матвеев просил, чтобы и в этот раз так же было, чтобы не говорили потом, что боярин перехитрил или околдовал Царя, навязав ему свою воспитанницу. Алексей Михайлович согласился. Шестьдесят знатных девушек были собраны на смотрины. Но сердце Царя уже принадлежало Наталье Кирилловне, и вскоре она была объявлена царской невестой.

Алексей Михайлович был на два десятка лет с лишком старше невесты. Однако это не могло служить преградой. Никогда еще не бывало, чтобы какая-либо избранница смогла отказать самому Царю! К тому же по всем русским бытовым эстетическим представлениям Алексей Михайлович — мужчина, хоть куда: голубоглазый, дородный, светлолицый. Вот как описал его портрет современник. «Царь Алексей Михайлович — росту среднего, имеет лицо полное, несколько красноватое, тело довольно тучное, волоса среднего между черным и рыжим, глаза голубые, поступь величавая; на лице его выражается строгость вместе с милостию, взглядом внушает каждому надежду, и никогда не возбуждает страха»[412].

Брачный выбор Самодержца был одобрен и царским духовником с 1666 года Андреем Савиновым (Постниковым), настоятелем храма Георгия Неокесарийского в Дербицах[413]. Алексей Михайлович чрезвычайно ценил и любил «отца Андрея». По наблюдению Якова Рейтенфельса, Алексей Михайлович «никогда не разлучается со своим духовником»[414].

Именно в этом храме и состоялось венчание Царя и Натальи Кирилловны; существует предположение, что в этом же храме и был крещен их первенец — Петр Алексеевич.

Свадьба состоялась 22 января 1671 года. Самодержец не хотел придавать своему второму браку характер помпезного государственного торжества, и вся свадебная церемония была обставлена довольно скромно.

Милославские, в первую очередь три здравствовавшие взрослые царские дочери от первого брака — Марфа, София, Екатерина, невзлюбили Наталью Нарышкину с первого момента, как только узнали об отцовской симпатии. Не имел расположения к Нарышкиным, тогда Митрополит Новгородский и будущий Патриарх (1674–1690) Иоаким, который, став Первосвятителем, просто возненавидел царского духовника, который «был слишком хорош» с Нарышкиными и «сочувствовал» низложенному Патриарху Никону. Когда Алексей Михайлович скончался, то вскоре Андрей Савинов по настоянию Иоакима был арестован и выслан из Москвы в дальний Кожеозерский монастырь, тот самый, где в молодости подвизался Патриарх Никон…

Матвеев не ошибся, предрекая наветы, клевету и наговоры на него, и его семью. Как же так: Царь выбрал себе в жены не знатную боярышню, а какую-то Нарышкину, у которой за душой и гроша-то ломаного не было! Но Алексей Михайлович, все прекрасно понимая, не желал строить семейную жизнь с чужого голоса. Ведь ни его первая супруга (Милославская), ни его мать (Стрешнева) к числу именных, «золотых боярских родов» не принадлежали, но стали достойными избранницами.

Потому Царь и не обращал внимания на доносы и сплетни в отношении своего любимого Матвеева, которого недоброжелатели называли и «колдуном», «еретиком», «чернокнижником». Столь же нелестными эпитетами стали награждать и Наталью Нарышкину, как только весть о расположении к ней Царя с быстротой молнии разнеслась по Москве. Несмотря на все злые наветы и козни, Наталья Кирилловна стала Русской Царицей. Но на протяжении еще очень многих лет конфликт между Милославскими и Нарышкиными будет определять судьбу Русского Престола.

Вот как выглядела новая Царица в описании Якова Рейтенфельса, не раз видевшего избранницу Алексея Михайловича. «Это — женщина в самых цветущих летах, росту величавого, с черными глазами навыкате, лицо имеет приятное, рот круглый, чело высокое, во всех членах изящная соразмерность, голос звонкий и приятный, и манеры самые грациозные»[415].

В 1672 году, 30 мая (12 июня), Наталья Кирилловна родила первенца — сына Петра, ставшего впоследствии самым знаменитым Царем-реформатором — «Петром Великим». До этого времени имя «Петр» никогда не давалось членам Царского Семейства и почему Алексей Михайлович и Наталья Кирилловна остановились на этом имени, так до конца и не ясно. Крестниками мальчика стали: его тетка, сестра Царя Ирина Михайловна, и его сводный брат, старший царский сын и наследник Федор Алексеевич.

Новая Царская Семья внесла некоторые новшества в принятые правила поведения при Дворе. Так, Царь, неизменно любивший охоту, брал с собой свою супругу, выезжал с нею в карете с незанавешенными окнами, то есть женщина стала получать некоторые послабления и, несомненно, больше свободы, чем то ранее было.

Женитьба на Наталье Нарышкиной и семейное «сближение» с укладом дома Матвеева сказывалось на вкусах и интересах Царя и его ближайшего окружения. Появление в России театра стало одним из таких результатов.

В конце 60-х годов XVII века в Москве, в Немецкой слободе подвизался в качестве лютеранского пастора Иоганн Грегори (†1675) — пасынок немецкого врача Лаврентия Блюментроста (1619–1705), который с мая 1668 года являлся лейб-медиком Царя Алексея Михайловича. Этот самый пастор Иоганн при своей кирхе учредил школу для детей православного и лютеранского исповеданий, при которой основал домашний театр для представления пьес духовнонравственного содержания. Для Москвы того времени то была редкая «диковина», о которой Царю и поведал всесведующий Артамон Матвеев.

Самодержец пожелал, чтобы пастор Грегори «учинил комедию, а на комедии действовать из Библии книгу Есфирь[416] и для того действа устроить хоромину вновь» (в селе Преображенском). Грегори вместе с учителем приходской школы Юрием Михайловым собрал в Москве «детей разных чинов служилых и торговых иноземцев, всего 64 человека» и стал с ними разучивать собственную пьесу об Есфири, или так называемое Артаксерксово действо, разыгранное 17 октября 1672 года в Преображенском.

Прежде чем отправиться на представление, Царь долго беседовал со своим духовником, который в итоге одобрил намерение «смотреть комедию». Царь руководствовался правилом, которое стало новой русской поговоркой, с которой начиналась его книга о соколиной охоте: «Делу время, а потехе час»[417].

Невиданное дотоле на Руси зрелище очаровало Царя, следившего за ходом пьесы в продолжение почти 10 часов непрерывно; он щедро наградил комедиантов и Грегори, который получил «40 соболей во 100 рублев, да пару в восемь рублев». Спустя некоторое время Грегори и комедианты «Артаксерксова действа» «были у Великого Государя у руки и видели его светлые очи»…

В последние годы жизни Царь увлекся европейской музыкой. 21 октября 1674 года Алексей Михайлович устроил для себя и ближних людей пир, который сопровождался очень необычной потехой: «Играл в арганы немчин, и в сурну[418], и в трубы трубили, и в суренки[419] играли, и по накрам, и по литаврам били ж во все».[420] Самым необычным в этом царском веселье было то, что некий «немчин»(немец) играл на органе, звуки которого в царском тереме никогда не звучали. Орган считался отличительной особенностью католической мессы, а потому инструментом «нечистым», «зазорным» и «позорным». Однако Самодержец всея Руси имел право быть выше распространенного мнения.

Несмотря на любовь к иностранным «диковинам» и «забавам», Царь оставался русским во всем, что касалось духовно-нравственных устоев русского православного миропорядка. Здесь никаких отступлений и послаблений чужестранцам и чужеверию не допускалось до самого конца царствования.

Существует чрезвычайно показательный в этом смысле документ — записки рьяного католика уроженца Курляндии Якова Рейтенфельса — племянника царского лекаря с 1667 года Иоганна фон Розенбурха (1613–1685). Как «верный сын святейшего престола», т. е. римских пап, Рейтенфельс, находившийся в России в 1670–1673 годах, мечтал о торжестве «католического дела»; иными словами — о присоединении России и русских к «истинной Вере», т. е. к Католицизму. Получив личный опыт общения с «московитами», Рейтенфельс составил своего рода «кодекс поведения» католика в России, необходимый для того, чтобы не стать там изгоем и не подвергаться каким-либо преследованиям. Главное — демонстрировать везде и всегда благочестие, без чего завоевать какое-то расположение в Московии невозможно. Основные тезисы этого «кодекса» сводились к следующему.

«Он должен быть итальянцем по происхождению, — лучше пожилым, нежели молодым; богобоязненным; серьезным и, вместе с тем, благодушным, но — что важнее всего — ревностно преданным затеваемому делу. Он должен хорошо знать характер, нравы основные законы и требования московитов. При нем должен состоять товарищем какой-нибудь очень набожный славянин, для того, чтобы ему не пришлось во всем доверяться исключительно только переводчикам. Вся свита его должна состоять из людей благонравных, благочестивых и приветливых. Пусть у него ежедневно, во дворце, в присутствии всех своих, читаются святые молитвы и служатся молебны. Пусть ежедневно, у ворот дворца, раздается милостыня нищим. Пусть, временами, устраиваются беседы с московитами, рассказывается о святой жизни нашего Верховного Первосвященника, о его любви и влиянии на нравы».

Русские чрезвычайно щепетильны во всем, что касалось дел Веры, и имеют развитое чувство самоуважения, а потому «в разговорах с московитами следует всем избегать надменного и презрительного тона. В разговорах ему не должно выказывать желания узнать их тайны и не слишком любопытствовать о делах государственных. Пусть он, по временам, предлагает что-либо, вновь изобретенное, из области зодчества, механики, и математики, до сей поры в Московии еще не виденное или не примененное».

Благочестие, преданность делу, любезность, незлобивость и смирение — вот главные условия поведения для католического агента, желающего инфильтрироваться в русскую среду. Особо Рейтенфельс останавливается на необходимости произвести благоприятное впечатление на Царя; без его расположения никакая — ни агентурная, ни политическая, ни коммерческая деятельность в России невозможна. Здесь тоже существовала своя «азбука поведения».

«Пусть постараются они, — наставлял будущих католических агентов Рейтенфельс, — поступить на какую-нибудь службу у Царя, дабы под сим могущественнейшим покровом, свободно пользоваться повсюду большими преимуществами. А для того, чтобы яснее было, что от их услуг проистекает некая выгода Царю, им следует выпросить себе командировки для отыскания и правильной разработки, в разных местах, рудников и копей, кои там, ежедневно, вновь открываются. Пусть они приобретут расположение Царя новыми применениями, из области математики и механики… Пусть они, кроме того, с разрешения Царя, устраивают, по временам, представления молодыми московитами, тех комедий, про которые им известно, что они Царю по вкусу. Пусть они также, по временам, предлагают новые государственные планы и меры, касающиеся их, и тем доказывают Царю, что ему одинаково полезна и необходима более тесная дружба с некоторыми государями, и пусть они усердно стараются о том, чтобы их отправили для заключения этих союзов. Пусть они под видом купцов или посланных с поручениями от Царя, по временам предпринимают поездки по главнейшим городам Московского Государства, например, в Киев, находящийся близь Черного моря, Архангельск, гавань на Белом море, Тобольск, главный город Сибири, Астрахань, при Каспийском море и т. п. Эти поездки немало поспособствуют лучшему знакомству со страною и могуществом ее населения».

Католический клеврет особо отмечал, что внимание и симпатию Царя необходимо завоевывать и особыми личными дарами, примечательными не своей стоимостью, а оригинальностью, что так всегда интересовало Самодержца всея Руси. Потенциальный шпион должен привезти Царю «какой-нибудь подарок, более ценный по своей замысловатости, нежели по стоимости, какую-нибудь рюмочку для яиц всмятку, нового образца, какие-нибудь благовония или курения, какую-нибудь пеструю ткань, шелковую, или вышитую, географические карты, архитектурные чертежи, нарядную карету, неаполитанского коня и т. п.».

Подобные рекомендации — фактически инструкция тайным агентам для достижения главной и заветной цели — разложение Православия и Православного Царства в угоду геополитическим устремлениям Католицизма. Рейтенфельс прямо об этом и написал.

«Стараясь, таким образом, разными способами приобрести расположение Царя, следует тем некоторым лицам, которые пользуются его милостью, стараться о том, чтобы выпросить, хотя бы тайное, отправление церковных служб, дабы московиты чрез это постепенно подготовлялись бы к полному слиянию. Ибо торжественные, даже могущественнейших государей, посольства не будут, конечно, иметь успеха, как потому, что это — дело весьма трудное, а также и вследствие боязни опасных последствий»[421].

Вторая половина XVII века — эпоха заката господства Католицизма в Западной, Северной и Центральной Европе. Да и на Востоке континента дела для папистов шли из рук вон плохо. «Речь Посполитая», главный форпост, плацдарм и таран Католичества, находилась, что называется, «на последнем издыхании». И даже в этих условиях паписты все еще не избавились от своей навязчивой идеи простереть длань римских пап и над Россией. Уж сколько веков на этом пути их ждали одни неудачи и провалы, но желание все никак не улетучивалось.

Правда, один раз им, как казалось, «повезло»: в 1605 году удалось провозгласить «царем» своего агента, беглого монаха Гришку Отрепьева, провозгласившего себя «сыном Иоанна Грозного Димитрием». Однако эта печальная интермедия быстро и бесславно кончилась, но тот провал ничему не научил католических экспансионистов. Да и не являлась Россия времен Алексея Михайловича слабым, раздираемым внутренними противоречиями и неурядицами государством, как то было в самом начале XVII века…

С момента второй женитьбы Алексея Михайловича в 1671 году началось возвышение рода Нарышкиных. Кирилл Полуектович в 1671 году пожалован в думные дворяне, а в 1672 году — в окольничие и бояре (в день рождения Царевича Петра). В 1673 году он получил чин дворецкого Царицы и назначен главным судьей в Приказ Большого дворца; во время частых отъездов Алексея Михайловича на богомолье оставался «Москву ведать». С 1673 года Кирилл Полуектович командовал «Гусарским полком Новгородского разряда». После кончины Алексея Михайловича, по проискам Милославских, все должности Кирилла Полуектовича были у него отняты…

Царица Наталья Кирилловна была счастлива в браке, за пять лет которого родила троих детей. Помимо Петра, двух дочерей — Наталию (1673–1716) и Феодору (1674–1677). Но век семейного счастья был недолог. После смерти обожаемого супруга Царице Наталии пришлось испытать страшные переживания, потрясения и потери. Она, все ее родственники и дети быстро оказались окруженными ненавистью. К управлению страной пришел сын Алексея Михайловича от первого брака Федор Алексеевич и клан Милославских, как и близкие к ним боярские роды, воспринимали Нарышкиных как заклятых врагов.

Однако особенно сильная угроза нависла над Нарышкиными летом 1682 года, во время стрелецкого мятежа, получившего, по имени главного лидера князя Ивана Хованского (†1682), название «Хованщина»[422]. Жертвами Хованщины стали известные деятели царствования Алексея Михайловича и первый среди них — Артамон Матвеев.

Смерть Царя Алексея повлекла за собой падение Матвеева. Обвиненный в чернокнижии и злых умыслах на жизнь Царя Федора, Матвеев был сослан со всей семьей в Пустозерск. В1680 году его перевели в Мезень, а в январе 1682 года, благодаря заступничеству царской невесты, а затем и жены Царя Федора III Марфы Апраксиной (1664–1716) — крестницы Матвеева, в городок Лух Костромского края.

Смерть Царя Федора и избрание на престол Петра (27 апреля 1682 года) привели к тому, что власть ненадолго оказалась в руках Нарышкиных. Первым делом нового правительства был вызов Матвеева и возвращение ему прежних почестей. Матвеев приехал в Москву вечером 11 мая, а 15 мая разыгрался Стрелецкий бунт, первой жертвой которого оказался боярин Матвеев. Он попытался убедить стрельцов прекратить «разбойное дело», но был убит на глазах Царской Семьи. Бунтовщики сбросили Матвеева с Красного крыльца в Кремле вниз на площадь, где он был изрублен на куски[423].

Бунт быстро разрастался и всем членам Царской Семьи — «соцарям» — Иоанну и Петру, царевне Софье, Царице Наталье Кирилловне пришлось срочно бежать из Москвы под защиту Троице-Сергиева монастыря. В Москве же господствовала вакханалия произвола.

Отец Царицы и тесть Алексея Михайловича Кирилл Полуектович Нарышкин был насильно пострижен в монахи под именем Киприана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, где и умер. Его сыновья, братья Царицы Натальи — Иван Кириллович (1658–1682) и Афанасий Кириллович (1662–1682) — были убиты восставшими стрельцами. Чудом спаслись от расправы два других брата Натальи Кирилловны: Мартемьян Кириллович (1665–1697), получивший в 1690 году боярина, и стольник Лев Кириллович (1664–1705), позже (1690) возглавивший Посольский приказ и ставший одним из ближайших сподвижников царскосанного племянника — Петра I…

Конечно, о подобном варварстве не мог и помыслить Царь Алексей Михайлович. Он очень нежно относился к Нарышкиным, может быть даже слишком, закрывая глаза на то, как его новые родственники всего за несколько лет стали магнатами. Жену же Наталью он любил так же крепко и самозабвенно, как когда-то любил и Марию. Но теперь это чувство окрашивалось какой-то незнакомой ранее нежностью. Разница в возрасте между Царем и Царицей составляла более двадцати лет, и мужу хотелось тешить и развлекать свою совсем еще юную избранницу!

С именем Натальи Кирилловны неразрывно связано создание русского архитектурного чуда — дворца в Коломенском, который навсегда остался непревзойденным шедевром архитектуры XVII века. Если несравненным памятником-символом XVI века является Покровский собор («Храм Василия Блаженного») на Красной площади, построенный по воле Царя Иоанна Грозного, то подобным же уникальным историческим знаком века XVII явился архитектурный шедевр в Коломенском.

Царскую загородную резиденцию в Коломенском начали создавать задолго то того, как Наталья Кирилловна стала Царицей, но хозяйкой знаменитой царской летней обители стала именно вторая супруга Царя Алексея Михайловича.

Дворец-терем был деревянным и строился несколько лет. Его освящение Патриархом (1672–1673) Питиримом состоялось 27 августа 1672 года в присутствии всей Царской семьи. Коломенская резиденция, по сути своей, целый дворцовый комплекс — любимое место летнего пребывания не только для Царя, но в первую очередь — для Царицы Натальи. Существует даже предположение, что именно здесь, а не в московском Кремлевском тереме, появился на свет ее первенец — сын Петр Алексеевич. И потом, когда супруга не стало, Вдовствующая Царица не раз тут бывала и жила многими неделями…

Этот архитектурный шедевр — произведение исключительно русских мастеров, и сам по себе данный факт опровергает все пошлости западо-центричной историографии о пресловутой «русской культурной отсталости». Чтобы создать подобное рукотворное чудо, надо было обладать великолепным творческим потенциалом и иметь мастеров экстра-класса, которые на Руси всегда наличествовали.

Дворец возводила артель плотников под руководством стрельца Ивана Михайлова и плотничьего старосты Семена Петрова. Зимой 1667 — весной 1668 года резчики по дереву и столярные мастера выполняли разнообразные утонченные резные орнаментации. В 1668 году во дворце обивали двери и готовили краски для росписи интерьеров. За летний сезон 1669 года были проведены основные иконописные и живописные работы. Весной и летом 1670 года во дворце трудились бригады кузнецов, «резного железного дела мастеров» и замочники.

После осмотра дворца летом 1670 года Царь Алексей Михайлович распорядился добавить живописных изображений, которые были выполнены в 1670–1671 годах. На всех этапах строительных работ во дворце были задействованы лучшие мастера Москвы и других городов.

В Коломенском все, от большого до малого, было продумано и одобрено лично Царем: от отделки полов до малейших деталей мебели. Полы дворцовых покоев были выполнены из паркета («дубового кирпича»), выложенного «в шахмат» или «в ромб». Стены и потолки обивались тесом, затем на него накладывалось сукно, которое оклеивалось холстом, на который и наносились краски. В личных покоях царствующих особ стены покрывались золочеными кожами с тисненым орнаментом. Стены украшались западноевропейскими шпалерами и восточными коврами. Покои Царя, Царицы и царских детей все, снизу доверху, были расписаны изображениями и сюжетами из Священной Истории и растительным («травным») орнаментом.

Это был чудо-терем, напоминающий изнутри огромную лакированную шкатулку, а извне — сказочный терем, так навсегда и остался в памяти как «Дворец Царя Алексея Михайловича». Симеон Полоцкий назвал его «Восьмым чудом света», что было недалеко от истины. Ничего подобного возникшему деревянному шедевру не только не существовало на Руси, но где бы то ни было и еще. По красоте, разнообразию и уникальности архитектурных приемов, декоративных форм и цветовых решений с Коломенским дворцом мог соперничать только Собор Василия Блаженного, а среди памятников светской архитектуры — никто и ничто…

В 1767 году, через сто лет после начала строительств, в связи с ветхостью дворца Императрица Екатерина II распорядилась разобрать его, предварительно сделав подробные обмеры и чертежи. Благодаря этим ценным документам впоследствии Коломенский дворец мог быть восстановлен[424]

Жизнь «Тишайшего Царя» Алексея Михайловича оборвалась нежданно-негаданно. В январе 1676 года ничто не предвещало грядущего несчастья. В том месяце он принимал послов из Голландии, слушал с царевнами и придворными музыку. 23 января у Самодержца появились признаки простуды. Поначалу он лечился сам, и доктора позднее утверждали, что Государь отказался от их услуг. Лечение было своеобразным, если не сказать — самоубийственным. Весь в жару, Царь требовал холодного кваса, на живот клали толченый лед. Через неделю положение стало безнадежным.

Пришло, как повествует летопись, скорбное время «нашествия облака смертного», когда правитель «оставляет царство временное и отходит в жизнь вечную». Чувствуя приближение смерти, 29 января, Царь благословил на царство сына Федора. Одно из последних и традиционных для самодержцев волеизъявлений — освободить из темниц узников и уплатить долги за должников. В следующую ночь наступила агония. Еще до рассвета 30 января 1676 года Самодержец всея Руси преставился. Ему было всего неполных 47 лет (родился 9 марта 1629 года).

Утром, 30 января, гроб был вынесен к алтарю в Архангельском соборе. За гробом в кресле несли Федора Алексеевича. Новый Царь серьезно недомогал, так что придворные не были уверены в том, что им не придется вскоре повторять печальное шествие. Процедуру похорон описал Яков Рейтенфельс, которого в тот момент в России не было, но его дядя Иоганн фон Розенбурх находился в центре событий и, вполне возможно, мог поведать пленнику о деталях трагического завершения эпохи Алексея Михайловича.

«Тело Великого Царя Алексея Михайловича в самый день смерти, в субботу, в девятом часу, вынесено в соборную церковь в следующем порядке: впереди четыре боярина несли крышку гроба; за ними следовали также четыре боярина с гробом на золоченых носилках, покрытых золотым покрывалом; наконец, Царя Федора Алексеевича и овдовевшую Царицу Наталью несли на седалищах также по четыре боярина. У Царицы лицо было закрыто и голова склонена на грудь какой-то благородной дамы. Сзади шли в трауре пять царских дочерей от первого брака. Когда народ увидел это шествие, то у всех вырвался такой ужасный стон, раздалось такое рыдание, как будто бы над ушами загремело несколько колоколов самым пронзительным звоном. Это был плач растерзанных сердец. Русские потеряли благочестивейшего и милостивейшего из царей, которому подобного не знали. Такая скорбь подданных для государей славнее всех мавзолеев. Тело Алексея стояло в храме семь дней; в это время над гробом постоянно совершалось молитвословие, а во дворце ежедневно был стол для бедных»[425].

Уже 30 января была составлена «грамота» от имени нового Царя — Федора Алексеевича, разосланная по городам, в которой говорилось: «В нынешнем 1676 году, января против 30 числа, в четвертом часу ночи, волею праведного Бога, отец Наш Государев, Великий Государь, Царь и Великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержец, оставил земное царство, отыде в вечное блаженство небесного царствия»[426].

Конечно, никто не производил никакого вскрытия, никакой врачебный синклит по поводу смерти Повелителя России врачебного заключения не давал. Не было того принято в русской традиции; подобные приемы оповещения появились в обиходе значительно позже. Не известно, как причащали и исповедовали перед кончиной Царя Алексея Михайловича. Но что можно утверждать наверняка, так это то, что он, как истинно верующий человек, не боялся смерти. Его душа стремилась к Богу, Которому он служил, Которого беззаветно почитал всю свою жизнь. И на эту встречу он шел с чистой совестью, незамутненной неправедными делами.

Погребение Алексея Михайловича состоялось в Архангельском соборе Московского Кремля, где его бренные останки пребывают по сию пору рядом со всеми правителями Москвы, начиная с Ивана Даниловича Калиты (†1340).


Глава 7. Уповая на милость Всевышнего | Царь Алексей Михайлович | Глава 9. Неисповедимы пути русского бытия