home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Посадочные огни

Анна Яковлева

Посадочные огни

Адам Рудобельский стоял в очереди к телефону-автомату. Очередь почти не двигалась, и Адам от нечего делать следил за табло на фасаде административного здания в стиле ложного классицизма. В бегущей строке проплывали по очереди число, время и температура воздуха.

Если верить пробегающим цифрам, все было не так уж плохо: 10 утра 28 августа, температура воздуха +21.

Данные бегущей строки и ощущения Адама не совпадали.

Во-первых, голова раскалывалась после вчерашнего пива с водкой, подтверждая печальную истину: нельзя вылечить душу, не погубив печень.

Во-вторых, Адам был убежден, что его время прошло, хотя по факту с недавних пор времени было непривычно много.

Употреблял Адам его бездарно: восемь месяцев культивировал вину за Юлькину неверность.

В том, что случилось, Адам Рудобельский винил только себя, потому что он – мужчина, значит, за все в ответе. Сильный отвечает за слабого, муж – за жену. Библейские истины.

Если бы у них с Юлькой были дети, никакой змей Витька не сумел бы заползти в их постель. Эта мысль доводила Рудобельского до белого каления именно потому, что Юлька детей не хотела. Бывают такие женщины, одна на миллион, и вот надо ж такому случиться – одна из миллиона стала женой Адама! Выверт судьбы. Цыганское счастье.

Наконец очередь к телефону-автомату рассосалась, Адам снял трубку таксофона:

– Здравствуйте. Я по объявлению.

– Да! – Грудной, низкий, с привкусом шампанского, завораживающий женский голос прикоснулся к душе. Из будущего или из прошлого был этот голос?

Застигнутый врасплох, Адам пропустил реплику.

– Алло? Излагайте! – Голос искушал.

Адам взмок от напряжения (будь оно неладно, это пиво с водкой):

– Я могу посмотреть квартиру?

– Конечно! Когда вам удобно?

– Мне удобно прямо сейчас.

– Приезжайте. Адрес запишите.

– Я запомню, говорите.

– Постовая, дом 4, квартира 86, первый подъезд, восьмой этаж. Десятиэтажка из красного кирпича, вставки из желтого кирпича, слева от остановки, первый подъезд.

– Найду, – бросил в трубку Адам.


Звонок застал Маргариту Галкину перед компьютером. Она все еще не теряла надежды найти работу и рылась в недрах сайтов на тему «Job». Требовались администраторы в ночной клуб до 35 лет, менеджеры в клуб караоке, стрессоустойчивые и с опытом работы, требовались няни к младенцам, сиделки к больным – тоже с опытом работы и медицинским образованием, и домработницы. Домработницы шли нарасхват у владельцев особняков от 150 до 350 квадратных метров. Уборка, стирка, глажка, уход за зелеными друзьями, приготовление завтраков, обедов и ужинов для семьи из трех или четырех человек. И все за двадцать тысяч в месяц при одном выходном. Просто сказ про то, как поп работницу нанимал: погладила – спи-отдыхай, постирала – спи-отдыхай.

Домработницей Маргарита заделываться не торопилась: готовка никогда не приносила ей радости.

К тому же, если вдуматься, глажка чужого белья – это слишком интимно, отдает фетишизмом.

Да и в уходе за зелеными друзьями у Галкиной не было навыков и, что важнее, – призвания. Работа бортпроводницы не предполагала наличия никаких друзей, ни зеленых, ни четвероногих. Даже школьные, и те со временем рассосались.

Голос. Да, голос отвлек Галкину от невеселых мыслей.

Голос у мужчины был густым и теплым, как гречишный мед. В таком голосе можно увязнуть, утонуть, в него можно влипнуть. «Определенно секси», – решила Маргарита, и сердечная мышца сделала на несколько сокращений больше.

В необъяснимом волнении экс-стюардесса поднялась и подошла к зеркалу.

Копна рыжих волос перехвачена лентой, лицо без косметики. Ни одной морщины.

Свободная, крупной вязки туника и гетры. Остаться в них или переодеться? Галкина повертелась перед зеркалом: под туникой угадывался абрис стройных линий. Ногам позавидовала бы любая дива с рекламы колготок. Она все еще в обойме, все еще готова к войне полов. Вопреки, наперекор, несмотря на…

Маргарита припудрила нос, брызнула остатками Guerlain Mitsouko на запястья и затылок, следуя рекомендациям Катрин Денев.

Настойчивый звонок в прихожей развеял предромантический транс Маргариты.

Скользнув в прихожую, заглянула в глазок: высокий мужчина в белой рубашке с короткими рукавами стоял вполоборота к двери, будто собирался уйти. Маргарита повернула ключ, отворила дверь и с тупым удивлением уставилась на подбородок мужчины. Тут ее качнуло, да так, что она схватилась за косяк.

– Вы?! – Вопрос был задан скорее коварной судьбе, чем мужчине.

На лице гостя отразилась масса чувств: от недоумения до суеверного ужаса. Перед ним стояла та самая бортпроводница того самого рейса Магадан – Москва, на котором он навтыкал каким-то зэкам, после чего сразу по прилете в Домодедово-дурдомово его сдали в дежурную часть вместе с этими зэками. И все из-за этой рыжей бестии! Точно, он даже вспомнил ее запах – свежий и чувственно-дразнящий.

В эту минуту рыжая бестия попыталась захлопнуть дверь перед носом Адама! Ну уж нет – Адам подставил ногу:

– Подождите!

– Вы что себе позволяете? – Неукротимая копна волос встала дыбом, синие глаза метали молнии. Вокруг рыжей искрило, не хватало только таблички с черепом, скрещенными костями и надписью «Не влезай – убьет».

– Да не бойтесь вы меня! – взмолился Рудобельский – ему позарез нужна была хата в этом районе.

– Кто это вас боится? – Хозяйка квартиры моментально преобразилась. – Никто и не боится. – Галкина демонстративно, широким жестом распахнула дверь и повысила голос, приглашая всех соседей в свидетели: – И не вздумайте дебоширить! В квартире рядом живет полковник милиции. Сейчас он дома.

Это был чистой воды блеф – в квартире рядом жила ветхозаветная старушка, смахивающая на Фанни Каплан, и такая же близорукая.

– Адам, – представился Рудобельский.

– Ева, – хмыкнула рыжая и добавила с детской обидой: – Откуда вы взялись на мою голову?

– По объявлению, – напомнил Рудобельский, заметив про себя, что женщина по имени Ева по-другому выглядеть не может.

– Да не сейчас! Тогда!


Поставив локти на подоконник, Галкина смотрела в гостиничное окно.

За окном зверем выл шквальный ветер (по метеосводке, порывами до тридцати метров в секунду), стеной валил снег, занося взлетно-поса-дочную полосу вместе со снегоуборочной техникой, – бр-р-р!

Маргарита уткнулась лбом в обледеневший по краям двойной стеклопакет, стараясь разглядеть зачехленные крылатые машины по краю поля. Ветер хлопал чехлами, прицельно забивал тяжелым рыхлым снегом иллюминаторы, как глазницы покойнику.

Над аэропортом третьи сутки бушевал тихоокеанский циклон. Видимость заканчивалась на расстоянии вытянутой руки.

Третьи сутки аэропорт был закрыт, вылеты задерживались, и экипажи, изнывая от безделья, отлеживали бока на бугристых матрацах в местной гостинице, не поддающейся классификации по международным стандартам.

В зале ожидания творилось нечто невообразимое – великое переселение племен и народов. Маргарита не бывала в лагерях беженцев, но представляла их именно так: багаж вместо спальных мест, газеты вместо постельных принадлежностей и спящие, свернувшиеся клубком тела на подоконниках, на ступеньках и в закутках под лестницей. Под лестницей вообще было вип – место.

Столовая и кафе, не рассчитанные на такую прорву народа, не справлялись, комната матери и ребенка размещала только малышей, мамашам в койко-местах отказывали, милость оказали кормящим – им позволили оставаться при грудничках.

Отделение милиции аэропорта превысило плановые показатели по числу задержанных нарушителей порядка.

Пассажиры, вымотанные тремя сутками ожидания и антисанитарией, сублимировали агрессию – злились не на администрацию аэропорта и не на стихию, злились друг на друга. Мужья – на бестолковых, отупевших жен, которым все время чего-нибудь хотелось: то горячей воды, то супчика, то таблетку от головной боли. Жены вымещали злость на мужьях, которые ухитрялись при закрытых барах и ресторане, с пустыми карманами набраться по самые брови.

Апатичные дети уже не закатывали истерик, только хныкали.

При полном физическом истощении организмов эмоции не выгорали, уходили вглубь и тлели, ждали своего часа.

Ситуация подогревалась близостью Нового года и амнистией.

В аккурат под Новый год из тюрем страны вышли на волю заключенные, мотавшие сроки за грабежи, вымогательство, мошенничество и незаконный сбыт наркотиков, общим числом полтора миллиона. На этом фоне беспокойство администрации аэропорта за имущество пассажиров выглядело вполне объяснимо: монотонный голос в динамиках чаще предупреждал не только (и не столько) о задержанных рейсах, сколько не оставлять вещи под присмотром малознакомых людей.

А буран и не думал стихать: на ближайшие сутки объявили штормовое предупреждение.

Марго озябла, передернула детскими плечиками: за окном с метелью и подсиненными снежными заносами уходило за горизонт 30 декабря.

«Колдуй, баба, колдуй, дед, – повторяла уже в который раз за день Галкина, – хоть бы не улететь, хоть бы не улететь».

Маргарита воровато оглянулась из опасения, что ее колдовство может кто-то невзначай разрушить. Гостиничный коридор молчал.

Перед глазами доморощенной колдуньи проплыла картинка пятилетней давности: она и любимый мужчина в ее коммуналке. Любовь, любовь и еще раз любовь в оправе из шампанского, бенгальских огней, боя курантов и мандариновых корок. Корок было какое-то фантастическое количество – два пакета. Но это потом…

А поначалу это были сладкие и сочные, без единого зернышка мандарины из Абхазии с оранжево-красной кожурой. Они пропитали тонким ароматом хвои и цитрусовых все вещи, постель и надежду на счастье.

Так близко к исполнению желания Галкина больше не подходила. Ни разу. А тогда надежда вибрировала, источала обманчивое тепло, звала и манила, как горизонт, или фата-моргана, или сирена.

Радостные запахи оказались слишком ненадежными. Неуловимые и нежные, они быстро стали отдавать гнилью. Маргарита вернулась из рейса – выбросила пакеты с кожурой, забытые в комнате. Запах гнили выветрился не сразу, в отличие от летучего аромата цитрусов. Надежда обманула, даже не обманула, а кинула, как фата-моргана или сирена – никакой разницы. Галкина еле выплыла после случившегося. Пять лет прошло, а кажется, что вчера.

Маргарита заморгала, на нежной тонкой коже проступили морщинки, оторвала лоб от стекла. Только не сейчас, только не здесь.

«Колдуй, баба, колдуй, дед, колдуй, серенький билет»… К вылету она не опоздает, и, значит, Лева Звенигородский не будет, брызгая слюной, орать при всех старшей бортпроводнице экипажа (эсбэ) Галкиной: «Вылетишь из авиации!» Фраза эта каждый раз вызывала у Марго невротический смех: куда можно вылететь из авиации? На орбиту?

Маргарита оттолкнулась от подоконника и вошла в убогий гостиничный номер.

Если бы можно было впасть в летаргический сон до вылета, а еще лучше – до светлой полосы в судьбе, она бы это сделала не задумываясь, но бессонница несла вахту в изголовье ее постели в любую погоду, на любой широте и долготе.


Такой отвратительной погоды не помнили даже просоленные моряки: море напоминало кастрюлю на огне, булькало и бурлило. Мокрый снег смешивался с пеной, палубу заливало ледяной шугой. Судовые команды, сменившись с вахты, засыпали, не дойдя до коек.

– Никаких сходов на берег, никаких баб и кабаков. Корабль и база – вот ваша жизнь на три месяца, – наставлял командир офицеров, с нетерпением поглядывая на часы, – читайте устав: он побеждает зло и половой инстинкт.

Командир отбыл на берег, где его ждала проверенная временем, морями и ветрами компания собутыльников.

Команда осталась обживать плавбазу и вспоминать ненормативную лексику, доставшуюся в наследство от татар и строителей петровского флота. Наследство было мощным – иначе стада «стасиков» (тараканов) и крыс не победить.

Видавшая виды плавбаза скрипела на заводском причале, вспоминала молодость под жестоким штормом. Старушка напрягалась, чтобы не пойти ко дну, а команда, переселившаяся на базу на время ремонта корабля, после шести вечера отрывалась от невроза боеготовности в таверне на берегу.

Коку Миколе Бойко – рыжему, конопатому, шустрому, как те самые «стасики», было не до шторма и не до зверинца под ногами. На мичмане Бойко лежала ответственность за состояние духа команды в новогоднюю ночь, а до праздника оставалось неполных два дня. Праздник на берегу – это уже по определению праздник: в иллюминаторе виден берег и мелькают женские ножки.

Душа просила чего-то этакого, незабываемого.

Самые опытные донжуаны малого противолодочного корабля уже вели переговоры о незабываемом с местными барышнями.

Барышням технический спирт-ректификат не предложишь, решено было гнать самогонку.

Брага, поставленная предусмотрительным Миколой Бойко неделю назад, подошла и требовала перегонки. Аппарат под видом сварочного пронесли на корабль рабочие-ремонтники. Оттуда его без труда доставили на плавбазу. Культурная программа обещала быть.

Микола высунулся из камбуза, прислушался к тишине, нарушаемой крысиной возней, и вернулся на рабочее место, раздавив по пути тараканий выводок. Мичман даже не поморщился: хочешь или нет, бытие определяет сознание.

Командир боевой части тридцативосьмилетний подполковник Адам Рудобельский не желал, чтобы нынешнее бытие определяло его сознание, он сопротивлялся.

После ужина лег на койку, не раздеваясь, ботинки положил под руку, свет гасить не стал в надежде, что это спугнет обнаглевших крыс. Закрыл глаза и против воли представил жену Юльку в бикини. После этого заснуть на трезвую голову и думать было нечего.

Адам поднялся, накинул тужурку, вышел в такой же мрачный, как он сам, коридор.

Полутемный проход разветвлялся, как усики улитки, и одним усиком упирался в камбуз.

Постояв под дверью, Рудобельский вдохнул знакомый запах счастья и условным стуком: точка-тире-точка, известил о своем появлении. Микола приоткрыл дверь, вытянул шею наподобие перископа, будто в ней были запасные шейные позвонки.

– Здравия желаю, тащ командир! – Микола впустил Адама, оглядел пустой коридор с единственной лампочкой, сложил шею до нормального состояния и запер дверь.

В камбузе, лаская душу усталого путника, висел густой аромат дрожжей.

Приняв чарку из рук заботливого кока, Рудобельский молодецки махнул сто пятьдесят граммов, бросил в рот пластинку сала и посидел, прислушиваясь к работе организма. Организм повел себя правильно: согрелся и потребовал продолжения банкета.

– Как твои-то? – получив добавку, поинтересовался Адам.

– Та хиба ж я знаю? Ждут папку своего на Новий год, а я оце, туточки. Жинка писала, що родить ей у феврали.

– Которого уже, Микола? Или ты сам со счету сбился? – хлопнув себя по колену так, что первач расплескался, оскалился Адам.

Сказать по совести, никому так не завидовал Адам, как многодетному мичману Бойко. У Рудобельского уже голова седая, а детей все нет и не предвидится. Юлька выставила требование – или увольняйся на берег, или забудь о детях. Чертова баба! Уволиться не проблема, а что делать на берегу?

– Не, як це можно, тащ командир? Семеро, – хохотнул кок, – у меня жинка дюже любить перепихнуться.

Этого Адам вынести уже не мог.

У них с Юлькой отношения как раз были далеки от гармоничных. Если Адам домогался супруги, Юлька закрывала глаза и лежала, надменная и недоступная, как круизная яхта в одиночном плавании. А последний раз гадостей наговорила, до сих пор в ушах стоят.

– Импотенция косит наши ряды, – вставая с супружеского ложа, усмехнулась Юлька. В темноте матовым светились ягодицы – яблоко в разрезе, Адам зажмурился до кругов перед глазами, чтоб не сбить жену с ног и не взять силой.

Все пошло наперекосяк, но копаться в психологии семейных отношений Адам боялся и откладывал разговоры на потом в надежде, что «рассосется», само образуется.

Рудобельский отогнал видение, взглянул на часы, они показывали четверть одиннадцатого – время детское, таверна на берегу еще полтора часа будет распахивать безотказные двери перед посетителями.

Командир боевой части поставил на загаженную плиту чарку, поправил китель:

– Бывай, Микола, и давай того, осторожней. Сам знаешь, что будет, если старпом пронюхает.

Микола еще божился, что все будет тип-топ, а командир уже натягивал куртку, подбитую мехом.

Взбежал на верхнюю палубу, понюхал щекочущий ноздри морозный воздух и чуть не улетел за борт, подхваченный штормовым юго-восточным ветром.

Ругнулся, цепляясь за поручни, спустился на землю и побежал, тараня упрямым лбом пургу.


В кафе с неземным названием «Морское» веселье только начиналось.

Дурные от самопальной водки клиенты в сизом сигаретном дыму и чаде корейской кухни цепляли друг друга, чужих девочек и официанток.

Адам прибился к столику судоремонтников, под одобрительный гул выставил две бутылки, купленные в баре.

– Адам, – пожимая чью-то ладонь, представился Рудобельский.

– Авель и Каин, – сострил кто-то.

Адам упер в остряка свинцовый взгляд, отбив желание зубоскалить на тему первых библейских конфликтов, исподлобья обвел взглядом помещение.

– За тех, кто в море, на вахте и на гауптвахте, – поднял рюмку, не чокаясь, опрокинул и опять огляделся.

В противоположном углу зала в компании подруги и двух мужчин вполоборота к Адаму сидела розовощекая и свежая, как садовая ромашка, молодая женщина. Круглая попа, обтянутая трикотажным платьем, тяжелая грудь – настоящая шампочка, то, что доктор прописал. Адам не терпел тощих девок с выпирающими ключицами, позвоночником и лопатками.

Женщина чему-то весело смеялась, откидывала на спинку стула роскошное тело, стреляла глазами по сторонам, разила наповал и наслаждалась произведенным эффектом.

Адам принял вызов, перехватил игривый взгляд, ответил очередью и прошил даму насквозь. Рудобельского не могли обмануть ленивые повороты головы и томное потягивание коктейля. Игра затягивалась, пора было действовать, брать инициативу на себя.

Стоило Рудобельскому поднять тренированное тело, красавица что-то быстро сказала на ухо подруге и, покачивая крутыми бедрами, направилась к цветастой засаленной шторке, за которой располагались туалеты.

Адам настиг девушку в узком коридоре-аппендиксе.

Красавица обхватила сигаретный фильтр полными яркими губами и, усмехаясь одними глазами, сканировала мужскую особь. Мысли особи были на поверхности, сомнений не вызывали. Ромашка поджала одну ногу, выставив круглое колено, наступила на стену каблуком.

– Огонька не найдется? – завела Ромашка светский разговор.

Не отрывая глаз от женских прелестей, Адам достал зажигалку в мельхиоровом корпусе – подарок командования ко дню Военно-морского флота.

– Ты с мужем? – Первое правило командира: самый неприятный вариант следует считать самым верным.

– Не-а, – протянула Ромашка.

– А с кем?

– Я сама по себе.

До прикуривания дело так и не дошло.

Рудобельский вернул зажигалку в карман, не суетясь, вынул из накрашенного, ожидающего рта сигарету и, придавив женщину к стене, приступил к неспешным поцелуям, ощущая ладонью податливость форм.

Чья-то тяжелая рука легла на плечо Адама, поцелуй пришлось прервать.

Моряк в бешенстве повернулся к обломщику. Им оказался обалдевший от наглости Рудобельского спутник Ромашки.

Адам еще надеялся провести остаток вечера с пользой для организма, поэтому, не тратя времени на разговоры, занял стойку и въехал парню левой, снизу вверх. Апперкот оказался эффективным – клацнули зубы, противник опрокинулся, налетел на стену и осел.

Тесный коридорчик в ту же секунду заполнили желающие помахать кулаками. Ромашка, из-за которой Рудобельский ввязался в драку, взвизгнув, исчезла, зато появился патруль.


Лева Звенигородский с брезгливостью белого воротничка лавировал между пассажирами, скорчившимися на вещах, за ним с достоинством переступала совершенными ногами Маргарита. Узкая кость, длина ноги, поступь – вылитый арабский скакун сиглави, порода для парадных выездов.

Заторможенные пассажиры, увидев мужчину в форменном кителе, зашевелились, кучками стали подбираться к пилоту первого класса, взяли в кольцо.

– Скажите, – слышалось одновременно со всех сторон, – что там с погодой? Какой прогноз?

– По прогнозу завтра снегопада не будет, – информировал Лева, вынужденно останавливаясь, – почистят полосу и отправят сначала московский борт, потом остальных.

– Так полосу же не чистят, – заметил какой-то проницательный пассажир.

– Это вопрос к администрации порта, – развел руками Звенигородский.

Народ расступился, с недовольством выпуская пленников. К начальнику порта обращаться смысла не было: циклон признавал одну власть – небесную.

– Думаешь, полосу расчистят? – с замиранием сердца спросила Галкина, когда они вышли из душного зала в пургу.

Голос у Маргариты был низкий и певучий, навевал тоску о южных экзотических странах, теплых морях и райских птицах.

– А фиг их знает, – не стал лукавить Лева, хотел добавить какую-то грубость, поднял глаза на Маргариту и притих. Они уже подошли к служебной гостинице и стояли, стряхивая снег с одежды.

Снежинки ложились на цигейковый воротник форменного пальто бортпроводницы, на шапочку, на рыжие волосы и ресницы. Небольшие глаза светились в зимних сумерках холодным синим светом – Венера, вторая планета от Солнца, сияющая и таинственная. Лев Ефимович взгляда оторвать не мог.

Ветер выдохся, и снег уже не был таким тотальным. Запахло морем, островами и чужими странами.

– Лева, может, уж лучше остаться здесь? Завтра же Новый год. – Маргарита не заметила паралича Льва Ефимовича.

Звенигородский был так потрясен, что не расслышал Венеру, ей пришлось повторить вопрос. Лева вышел из ступора:

– Шутишь? У некоторых семьи есть, между прочим. А потом эти… – Лева кивнул на окна второго этажа, за которыми двое суток резались в покер второй пилот и штурман. – Ты забыла, как они на Восьмое марта перепились и нас задержали «из-за высокого содержания алкоголя в крови летного состава»? Нажрутся на Новый год, и будем до Рождества здесь торчать.

Лева первым вошел в здание и по пролетарской привычке не придержал дверь. Она с размаху больно ударила Маргариту по плечу.

– Не спи, замерзнешь, – сморщился Лева.

– Спасибо, Лев Ефимыч, что пропустили вперед даму и дверь придержали, – пробурчала Галкина, протискиваясь.

Маргарита расстегнула пальто, отряхнулась, постучала точеными щиколотками друг о друга, сбивая снег.

Лева уже дошел до середины холла, остановился и теперь ждал, когда она догонит его.

– Рит, – его рука скользнула под пальто и обвилась вокруг гибкой талии, – если не дадут вылет, вместе встретим Новый год.

Это был не вопрос – это было предложение босса, от которого не отказываются. Десятое или одиннадцатое за год приглашение в пошлый служебный романчик.

– Куда ж мы денемся, Лева, из подводной лодки? – прикинулась веником Галкина.

– Нет, только мы с тобой. Согласна?

Бесформенный Левин рот со слюнявыми пузырьками в уголках примеривался к лукаво изогнутым губам Маргариты, рука беспокойно ерзала по спине и ниже. Дама-администратор едва не вывалилась из-за конторки, стараясь не пропустить ни одной детали мизансцены.

– Лева, выбрось из головы.

Маргарита отпихнула командира локтем и заливисто рассмеялась, увидев обалдевшую администраторшу со съехавшими с носа очками.

Лев Ефимович принял этот смех на свой счет. Его физиономия, и без того не отличавшаяся красотой, покраснела, намекая на близкий гипертонический криз.

Он опустил голову, глядя под ноги, взбежал на второй этаж и закрылся в номере.

Звенигородский был уверен: Маргарита избегала близости с ним, единственным.

Вон Васька Коротких, второй пилот – тощий, вертлявый, уши торчат, как локаторы, а бабы на нем виснут гроздьями. Теперь взялся Галкину обхаживать – весь отряд в курсе и делает ставки.

А он, Лев Звенигородский, чем хуже? Рост, вес, объем, солидность, помноженная на профессионализм, – все имеется. Ни одна стюардесса не динамила Леву с таким азартом.

Звенигородский снял пальто, подошел к зеркалу, повернулся в профиль, осмотрел себя недоверчивым взглядом. Профиль напоминал знак американского доллара: лопатки назад, живот вперед. Лева распрямил спину, расправил плечи, попытался втянуть живот. Живот не втягивался, только в положении «дама сверху» расплывался в бока. «Допрыгается она у меня», – постановил Лева, отпустил дряблые мышцы, ссутулился и налил пятьдесят граммов коньяка. Режим режимом, а нервы – нервами.


Ночь Рудобельский провел на гауптвахте, где, по крайней мере, не было крысиного сафари. Повезло хоть с этим.

Наутро командир боевой части попал под прицельный огонь капитана.

– Ты посмотри на свою харю, – не выбирая выражений, хрипел старый моряк, – похож на использованный памперс! Меня мало колышет твоя тонкая душевная организация. Рвешься на берег? Я тебе счастливую сухопутную жизнь устрою в два счета, будешь на большой земле удовлетворять половой инстинкт и заниматься личными делами, сколько влезет.

Слухи о том, что после отпуска Рудобельский вернулся сам не свой, расползлись по дивизиону, как радиация.

– Или ты не в курсе, что сокращение во флоте идет? Выслуга у тебя уже имеется, так что запомни: ты – крайний, – закончил командир.

– Есть крайний, тащ капитан, – таращась преданными глазами в переносицу командиру, пролаял Адам.

– Отправляйтесь на корабль! – буркнул капитан, переходя на «вы».

– Есть, на корабль!

Заскочив на плавбазу, Адам переоделся в рабочий китель и прибыл, как было велено, в доки, где судоремонтники разделывали малый противолодочный корабль, как абреки баранью тушку.

Не прошло и часа, как Рудобельский переругался с этими бандитами с большой дороги, дав страшную клятву, что не примет работу и не подпишет акты.

– Клянусь, хрен я тебе подпишу, – пообещал бригадиру Адам, со страхом наблюдая, как корабль превращается в груду металлолома.

Не успел отдышаться от приступа ненависти ко всем ремонтникам, как боцман шепнул:

– Тащ командир, Черный Дэн шмонает камбуз.

Черный Дэн – это старпом, Данила Чернов. Значит, Миколе кранты. Да что там Миколе, всей новогодней программе кранты.

Кличку старпом получил не столько за кустистые черные брови, фамилию, имя и мрачный взгляд, сколько за свое нечеловеческое, звериное, почти магическое чутье. Чутье Черного Дэна не подводило никогда, он был прирожденным охотником, охотником на охотников, тот еще волк.

– Япона мать! – Адам утер рукавом взмокший лоб.

Старпом и замполит в этот самый момент уже закончили шмон. Вещественное доказательство – единственную банку браги – они вынули непосредственно из рук Миколы Бойко.

Когда раздался условный стук в дверь, мичман в белой косынке, повязанной на манер банданы, в поварской курточке, открывающей безволосый тощий торс, готовил поджарку для украинского борща.

Подчиняясь инстинкту, Микола с поразительным проворством выбросил в иллюминатор несколько литров браги.

Микола точно знал: в это время суток ни один «свой» не будет ломиться в камбуз.

Мичман открыл дверь проверяющим и бросился к сковороде, на которой подгорала мучная поджарка.

Запах сивухи разил наповал, тянулся шлейфом по всей нижней палубе, его не могла перебить даже подгоревшая поджарка.

Пока старпом с замполитом принюхивались, мичман бочком приблизился к последнему вещдоку и уже приготовился вылить содержимое в бак с отходами, но день не задался.

Вынув добычу из рук самоотверженного кока, Черный Дэн обнюхал банку, на дне которой раскачивалась побеспокоенная брага.

Старпом, кроме всего прочего, в совершенстве владел искусством дознания. Рабоче-крестьянская рука сгребла курточку кока.

– Чье?

За брагу Микола готов был отвечать по всей строгости устава, а товарищей выдавать – ни за что. Мичман, глядя в пол, молчал, как партизан на допросе.

Рука выпустила курточку, разгладила смятые обшлага.

– Давай, папуас, варгань обед, а потом изложишь во всех подробностях, кто этот умник, что банкет заказал.

Микола вытянулся во фронт и гаркнул:

– Есть!

Когда Адам появился в камбузе, пушки уже отгремели, а музы еще молчали.

– Не зуспил, – красный от обиды за провал культурной программы, пожаловался Микола Рудобельскому, – эх, тащ командир, не зуспил. Зовсем трохи в бутыли осталось, так этот секретчик вырвал из рук, ну! Що за людына така?

– Что, совсем пусто?

– Не, я ж не молода жинка писля венца, тащ командир, кое-что закурковав.

Кок поднял крышку с одной из кастрюль. В ней оказался компот. Адам с изумлением наблюдал, как рука Миколы нырнула в кастрюлю с компотом и выудила пятилитровую пластиковую емкость с синими буквами на белой этикетке. «Чистый ключ» – гласила надпись. Мичман обтер емкость полотенцем и спрятал в духовку.

– Два раза в одну воронку снаряд не попадае, – заявил мичман, уверенный, что больше шмона не будет.

Шмона и впрямь больше не было. После обеда на базе включилась громкая связь. Всех офицеров и мичмана Бойко вызывал командир. Настало время муз.

…В центре покрытого белоснежной скатертью стола стояла одинокая банка с мутной светло-коричневой жидкостью: брагу Микола настаивал на сухофруктах.

Младшие офицеры и начальники служб с трагическими минами заняли каждый свое место. У мичмана Бойко места в кают-компании не было, он стоял наподобие памятника самому себе.

Командир корабля сидел с закрытыми глазами и хранил молчание.

Старпом взял вступительное слово, обрисовал в двух словах ситуацию, осудил поведение мичмана, дискредитирующее звание российского моряка, расставил правильные акценты и обратился к Бойко с простым вопросом:

– Кто просил поставить брагу?

Мичман усиленно засопел носом, веснушки на нелепой физиономии проступили еще отчетливей.

– Так это… – начал Микола, переступив с ноги на ногу.

– Тащкапитан, разрешите обратиться, – поднялся Рудобельский.

Капитан открыл один глаз, потом другой. Кивнул старпому:

– Обращайтесь.

– Это не брага, тащкапитан! – прозвучало в вязкой тишине.

Черный Дэн даже крякнул от такой наглости. В глазах командира мелькнул интерес.

– Ты понюхай, сынок, – с библейским терпением предложил он Рудобельскому.

Адам огляделся в поисках сочувствия и поддержки. Кто-то потянул его за китель, Адам отмахнулся, подался к столу, взял банку. Мутная жидкость качнулась, распространяя недвусмысленный запах.

– Не брага, тащкапитан, – упорствовал Рудобельский.

– А что это, по-твоему? – вмешался старпом.

– Не могу знать!

– А ты попробуй, – предложил не без ехидства Черный Дэн.

Адам в несколько глотков осушил банку и вернул в центр стола.

По кают-компании пронесся коллективный вздох.

– Твою мать! – свистящим шепотом произнес кто-то за спиной Адама.

– Квас, тащкапитан, – доложил подполковник Рудобельский данные органолептической экспертизы.

Все глаза были устремлены на командира.

Старый моряк, медленно закипая, поднялся с места, навис над столом, как туча, и грохнул кулаком по скатерти так, что банка подпрыгнула, покатилась и упала бы, если б ее не подхватил Черный Дэн.

– Ну все, Рудобельский! Счастливая сухопутная жизнь вам обеспечена! Несите сюда ведро воды! И кружку Эсмарха! Сначала я буду вас клизмить, а потом вы под мою диктовку напишите рапорт и положите мне на стол! Сюда! Мне!

Кулак повис в воздухе.

– Есть рапорт, тащкапитан! – козырнул Адам.

В тот же день командир боевой части подполковник Адам Рудобельский оказался подполковником запаса ВМФ и ехал на частнике из бухты в город, к жене Юльке.


Двор многоквартирного дома, где жила чета Рудобельских, тонул в сугробах и темноте.

– Ни фига не расчищено, фонари не горят, – ворчал хозяин «тойоты».

Свет фар вырвал из темноты снежные Эвереста, водитель, боясь посадить машину в снегу, остановился, не доехав до подъезда.

Адам забрал вещи, расплатился.

– Удачи, командир, с наступающим, – простился повеселевший мужичок, и красные огоньки «тойоты» умчались в ночь.

Адам подхватил сумку, упругим шагом преодолел расстояние до подъезда, набрал кодовый номер.

Лифт не работал, пришлось подниматься на седьмой этаж пешком.

Командир боевой части Адам Рудобельский, как все моряки, был суеверным и счел неотзывчивый лифт плохим знаком. Бог знает откуда возникла параллель с женой: что, если Юлькино либидо, как лифт, ждет мастера?

«Странно все-таки, – размышлял Адам, вставляя ключ в замочную скважину, – жили нормально, жили, и вдруг – бац, понеслось! Оказалось, что пять лет совместной жизни я все делал не так. Не так ел, не так разговаривал. Не ту работу, видите ли, выбрал».

Первые месяцы их супружества Адам с нетерпением ждал конца Юлькиного цикла. Беременность не наступила ни через три, ни через шесть месяцев. Беспокойство Адама переросло в манию. Молодая супруга, пышущая здоровьем, и он, тогда еще капитан, орел, защитник – оба здоровы, а дети все не получаются.

Через полгода семейной жизни инстинкт продолжения рода скрутил Адама настолько, что он увез Юльку на один из островков на юге Дальнего Востока. Через остров проходили пути миграции водоплавающих, и в радиусе ста пятидесяти километров не было ни одной живой души.

Стояло роскошное дальневосточное бабье лето. На скалистых островах лес щеголял листвой красно-желтых тонов. Высокое прозрачное небо, ласковое последнее солнце, тихие речки, полные рыбы. И блаженный покой.

Караваны гусей, уток-мандаринок, белоспинных альбатросов, лебедей и журавлей, белоплечих орланов, аистов, сменяя друг друга и мешаясь между собой, отдыхали на острове по пути на юг и юго-восток, через Тихий океан. От восхода до заката вокруг острова суетились пернатые мигранты, стоял разноголосый птичий гомон.

Генетические коды птиц таинственным образом перекликались с инстинктами Рудобельского Адама Францевича. Призвав в помощники природу, Адам рассчитывал зачать наследника.

Себя Адам относил к альбатросам – большим, сильным и смелым птицам. Как альбатрос, Адам море считал своим домом.

Целых десять дней счастливее Адама не было никого в целом свете.

Разбив палатку, Рудобельский рыбачил, охотился на другом краю острова, чувствовал себя вожаком, приносил добычу к ногам любимой и на правах добытчика требовал близости. Любимая весьма вяло исполняла супружеский долг, тыкала пальцем с облезлым маникюром в утиную (гусиную, перепелиную, кулика) тушку и осведомлялась с гадливостью:

– Что это?

Адам жарил, запекал в углях, варил, тушил, а Юлька, проведя в ассистентах десять дней, устроила бунт почище пугачевского.

– Сколько можно изображать Робинзона с Пятницей? Я читать и писать разучилась! – поднимая в воздух птичьи стаи, кричала Юлька и собирала в истерике рюкзак.

На галечник из кармана курточки выпала упаковка каких-то пилюль. Рудобельский поднял и прочитал название.

– Юль, это для чего?

– Пищевая добавка, – не моргнув глазом, ответила Юлька, пытаясь отнять упаковку у мужа.

Рудобельский увернулся и достал листок-вкладыш.

Вероятность беременности при приеме препарата составляла два процента. Адам Рудобельский, как ни старался, в эту цифру не попадал.

– Как ты могла? – это все, что смог выговорить моряк.

Юлька, сама того не зная, слепо повторяла поведение собственной матери, подтверждая догадку генетиков: гены пальцем не задавишь.

– Найдешь работу на берегу – тогда и поговорим о наследнике! – заявила супруга.

Адаму ничего не оставалось, как сняться с якоря, свернуть палатку и двинуть на материк.

Рудобельский с тяжелым сердцем покидал эти Богом отмеченные острова. Оставалась еще надежда, что Юлька поблажит и бросит, что материнский инстинкт проснется и в ней. Однако после того отпуска прошло еще четыре с половиной года, а вопрос с детьми по сей день оставался открытым.

…Замок поддался, дверь впустила Рудобельского, из тьмы пахнуло запахами родного дома – смеси Юлькиной туалетной воды, жареной рыбы, ношеной обуви и лежалых вещей. Был еще какой-то новый, незнакомый запах, заставивший Адама нахмуриться: он не любил перемен дома.

Адам устроил на вешалке куртку, разулся и прокрался в спальню с запоздалым сожалением, что не купил супруге букет каких-нибудь лютиков.

Отраженный снегом, в окно спальни лился ровный ночной свет, постель казалась темноголубой. Адам всмотрелся в подушки: его место рядом с Юлькой было определенно занято.

Изо всех сил надеясь, что это обман зрения, игра света и тени, наконец, что это не мужик в его постели, а гермафродит или какая-нибудь подруга Юльки (ну пожалуйста, Господи, что тебе стоит, пусть это окажется подруга!), Адам щелкнул выключателем. Под двуспальным корейским одеялом недовольно завозились. Рудобельский откинул одеяло и убедился, что реанимация Юлькиного либидо проходила в его, Адама, отсутствие.

В их супружескую постель вполз змей-искуситель – одноклассник жены Витька Филимонов, Филя.

– Ы-ы! – рыкнул после минутного ступора Адам и вцепился в безвольную шею мастера.

Витька выкатил глаза, захрипел и засучил ногами, Юлька взвилась, как валькирия, со звуком «и-и-и», взятым в верхней октаве, и принялась колотить Адама по лицу и голове, сверкая голым сдобным телом.

Колышущаяся необъятная Юлькина грудь с розовыми околососковыми кругами на мгновение отвлекла Рудобельского от жертвы, Адам ослабил хватку, чем незамедлительно воспользовалась жертва. Мастер вывернулся и с невероятной скоростью, за которой чувствовались годы тренировок, заполз под кровать.

Звук «и-и-и» оборвался, в наступившей тишине слышались шорох под кроватью и постукивание зубов на кровати.

Финал дня был под стать самому дню. Это был даже не финал, это был финиш.

Вопрос с детьми оказался закрыт.

Адам в полусознательном состоянии выбрался в прихожую, в обратном порядке надел все, что перед этим снял, – куртку, кашне, каракулевую шапку с эмблемой ВМФ, забрал сумку и, бросив дверь нараспашку, сбежал по ступенькам вниз: лифт навсегда остался в памяти причудливой ассоциацией с неверной женой.

Часы показывали четверть одиннадцатого.

Закинув сумку на плечо, Рудобельский направился в глубь микрорайона, где располагался круглосуточный магазин. «Забыть эту шлюху, забыть, выбросить из головы, вычеркнуть, стереть из памяти», – отдавал команды мозг, а душа корчилась и заходилась от боли.

Адам купил бутылку водки, вышел на крыльцо, отвинтил пробку, запрокинул голову и влил в себя полбутылки. «Забыть эту шлюху, забыть», – повторяла каждая клетка в организме.

Благословенная влага проникла в желудок и совершила затейливое путешествие по органам и чувствам. Тело стало легким, все зло мира покинуло его, только душа оставалась на месте, но болеть почти перестала. Захотелось полета.

Точно подслушав мысли Адама, к магазину подъехала «Волга» с шашечками.

– Шеф, в аэропорт подбросишь? – спросил захмелевший моряк.

– Подожди, – откликнулся таксист, – только сигареты куплю.


| Посадочные огни |