home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 25

Пятница, 27 мая 2005 года

От Эскильстуны до Фальчёпинга за четверть часа, как известно, не доедешь. Прокурору Конни Ранелиду пришлось встать на рассвете (к тому же после почти бессонной ночи), чтобы прибыть в Клоккарегорд к десяти утра. Сама встреча не должна продлиться дольше часа, иначе он попросту выбьется из графика. Ведь в три уже начинается пресс-конференция.

Конни Ранелид чуть не плакал за рулем, подъезжая по трассе Е20 к Эребру. «Великое торжество справедливости» — так должна была называться его книга. Ха! Будь на свете хоть капля справедливости, то сейчас молния ударила бы в ту проклятую усадьбу и спалила бы там дотла все и вся. И тогда бы прокурор Ранелид сочинял для журналистов что хотел.


Комиссар Аронсон наконец-то как следует отоспался в фальчёпингской гостинице. Проснулся он в девятом часу и не без угрызений совести припомнил вчерашнее. Он сидел и пил шампанское за здоровье потенциальных делинквентов и своими ушами слышал, как Аллан сказал, что им надо придумать, что сказать прокурору Ранелиду. Получается, Аронсон чуть ли не соучастник? В таком случае — чего именно?

Прибыв вчера к себе в гостиницу, комиссар немедленно нашел — в соответствии с рекомендацией Буссе Юнгберга — Евангелие от Иоанна, главу восьмую, стих седьмой — в Библии, оставленной миссией «Гедеон» в одном из ящиков тумбочки. После чего последовало двухчасовое чтение Библии в уголке гостиничного бара в компании джин-тоника, еще джин-тоника, а затем еще джин-тоника.

В упомянутой главе говорилось о женщине, сотворившей прелюбодеяние. Фарисеи привели ее к Иисусу, дабы поставить его перед дилеммой. Если Иисус скажет, что женщину не следует забить насмерть камням, то, значит, он против самого Моисея и закона Моисеева, как тот изложен в книге «Левит». А если Иисус, наоборот, встанет в этом деле на сторону Моисея, то бросит вызов римлянам, имеющим монопольное право санкционировать смертную казнь. С кем Иисус скорее поссорится — с римлянами или с Моисеем? Фарисеи решили, что приперли Учителя к стенке. Но Иисус был Иисусом, и, немного подумав, ответил так:

— Кто из вас без греха, первый брось на нее камень.

Таким образом Иисус ушел от конфликта как с Моисеем, так и с римлянами, а кроме того и с фарисеями, что стояли перед ним. И в то же время решил вопрос. Фарисеи дунули оттуда один за другим (ведь мужчин, совершенно свободных от греха, в принципе не бывает). Наконец никого не осталось, кроме Иисуса и женщины.

— Женщина, где твои обвинители? Никто не осудил тебя? — спросил Иисус.

Она отвечала:

— Никто, Господи.

И тогда сказал Иисус:

— И я не осуждаю тебя. Иди и впредь не греши.


Полицейское чутье подсказывало комиссару, что без парочки зарытых собак в этом деле не обошлось. Но ведь Карлсон, и Юнсон, и Юнгберг, и другой Юнгберг, и Бьёрклунд, и Ердин со вчерашнего дня объявлены невиновными — этим пижоном Ранелидом! — а кто такой Аронсон, чтобы называть их делинквентами? К тому же компашка там подобралась славная, и — как справедливо заметил Иисус — кто сможет бросить в них первый камень? Аронсон окинул внутренним взором некоторые темные стороны собственной биографии, но главное — со злостью подумал о прокуроре Ранелиде, готовом принести жизнь милейшего Ежика Ердина в жертву своим собственным прокурорским амбициям.

— Нет уж, дудки, Ранелид, давай сам выкручивайся, — сказал комиссар Ёран Аронсон и спустился на лифте к завтраку.

К хлопьям, тостам и вареному яйцу были взяты «Дагенс Нюхетер» и «Свенска Дагбладет», и в обеих газетах в осторожных выражениях сообщалось про фиаско прокурора в деле об исчезнувшем, а в дальнейшем заподозренном в убийстве столетнем мужчине. Впрочем, обе газеты признавали, что им пока известно слишком мало. Столетнего мужчину найти до сих пор не удалось, а прокурор обещал предоставить информацию только во второй половине пятницы.

— Вот-вот, — сказал Аронсон. — Сам заварил, Ранелид, сам и расхлебывай.

И комиссар вызвал такси до Клоккарегорда, куда и прибыл в 09.51, ровно на три минуты раньше прокурора.


В метеорологическом отношении ничто не предвещало столь страстно ожидаемого прокурором Ранелидом направленного удара молнии в Клоккарегорд. Однако было пасмурно, да и прохладно. Так что обитатели усадьбы решили принять гостей в своей просторной кухне.

Накануне вечером группа обсудила альтернативную версию, специально для прокурора Ранелида, и для пущей надежности прорепетировала ее за завтраком. Надо, чтобы перед утренним представлением каждый твердо знал свою роль, с учетом того, что правда всегда почему-то запоминается легче, чем, как в данном случае, ее альтернатива. Плохое вранье может плохо кончиться, так что теперь всем членам группы надо хорошенько собраться. Любые способы заморочить прокурору Ранелиду голову также крайне приветствуются.

— Едрена дьявол, у черта бесы в пекле! — выразила Прекрасная общий градус напряжения, прежде чем в кухню были допущены комиссар Аронсон и прокурор Ранелид.


Встреча с прокурором Ранелидом доставила участникам массу удовольствия. Хотя и не всем.

Проходила она следующим образом.

— Итак, я хотел бы начать с того, чтобы выразить свою искреннюю благодарность за приглашение, — сказал прокурор Ранелид. — И принести извинения от лица… прокуратуры за то, что некоторые из вас были заочно арестованы без всяких на то оснований. А теперь я бы очень хотел узнать, как все было на самом деле, начиная с того, как господин Карлсон вылез через окно интерната для престарелых и вплоть до настоящего момента. Не могли бы вы начать, господин Карлсон?

Аллан ничего против не имел. Ведь сейчас-то и пойдет самая потеха. Он открыл рот и сказал так:

— Это я очень даже могу, господин прокурор, хоть я дряхлый старик и память у меня соответствующая. Но как-никак, а я помню, что вылез из того окна, было такое дело. На то есть веские причины и серьезные основания — а то как же? Видите ли, господин прокурор, я собрался в гости вот к этому моему доброму другу Юлиусу Юнсону — а к нему в гости разве пойдешь без бутылки? Вот я улучил минутку и незаметно сбегал в винный магазин. Да, нынче-то уж не обязательно в государственный магазин таскаться, можно просто позвонить… да ну, не буду я называть его имени господину прокурору, потому что господин прокурор ведь не за этим приехал, но живет человек как раз в центре, он сам выпивку из-за границы и возит, и продает меньше чем за полцены. Только, в общем, в тот раз Эклунда дома не было — ну что ты будешь делать, назвал-таки его по имени! — так что мне хочешь не хочешь, а пришлось отправляться в магазин. Потом с грехом пополам пронес я бутылочку к себе, и все бы устроилось, да тут опять не слава богу: как раз наша заведующая была на месте, а у ней глаза на затылке, и не только там, чтоб вы знали, господин прокурор. Сестра Алис ее звать, и ее так просто не проведешь. Я и подумал, что если отправляться к Юлиусу с бутылкой, то через окошко будет спокойнее. Мне в тот день, кстати сказать, как раз сто лет стукнуло — а кому захочется, скажите на милость, чтобы у него в столетний день рождения конфисковали праздничную выпивку?

Прокурор подумал, что это может затянуться надолго. Старикашка вон уже сколько времени бормочет, а ничего еще толком не рассказал. При том что меньше чем через час Ранелиду надо ехать назад в Эскильстуну.

— Благодарю, господин Карлсон, за ваши увлекательные воспоминания о том, скольких хлопот вам стоило раздобыть выпивку в ваш праздник, но я надеюсь, вы извините меня, если я попрошу вас держаться ближе к теме, у нас мало времени — надеюсь, господин Карлсон понимает? Расскажите лучше, что там произошло с тем чемоданом и про встречу с Болтом Бюлундом в мальмчёпингском транспортном бюро.

— Да, что произошло? Тут вот какая штука: Пер-Гуннар позвонил Юлиусу, а Юлиус перезвонил мне… Как я понял Юлиуса, Пер-Гуннар хотел, чтобы Библии забрал я, а как не помочь, я же…

— Библии? — переспросил прокурор Ранелид.

— С позволения господина прокурора, я немножко вклинюсь и объясню? — попросил Бенни.

— Валяйте, — сказал прокурор.

— Видите ли, дело в том, что Аллан дружит с Юлиусом из Бюринге, который, в свою очередь, дружит с Пером-Гуннаром, которого господин прокурор считал мертвым, а Пер-Гуннар, в свою очередь, дружит со мной, а я, с одной стороны, брат моего брата Буссе, хозяина этого гостеприимного дома, а с другой стороны — жених Гуниллы, вон той прекрасной дамы в торце стола, а Гунилла посвятила себя экзегетике и на этой почве имеет точки соприкосновения с Буссе, который продает Библии — в том числе и Перу-Гуннару.

Прокурор сидел с ручкой и листком бумаги в руках, но не успел записать ни единого слова. Единственное, на что его хватило, это повторить:

— Экзегетике?

— Да, толкованию Библии, — пояснила Прекрасная.

Толкованию Библии? — поразился комиссар, молча сидевший рядом с прокурором. Разве можно толковать Библию — и в то же время так кощунственно ругаться, как эта женщина вчера вечером? Но он ничего не сказал. Все, пусть теперь прокурор сам разбирается.

— Толкованию Библии? — переспросил прокурор Ранелид, но в ту же секунду решил на этом не задерживаться. — Ладно, пропустим это, скажите лучше, что там произошло с чемоданом и этим Болтом Бюлундом в мальмчёпингском транспортном бюро.

Теперь пришел черед Перу-Гуннару поучаствовать в представлении.

— Господин прокурор позволит мне сказать? — спросил он.

— Безусловно, — ответил прокурор Ранелид. — Да пусть хоть сам окаянный говорит, если это прояснит дело.

— Ой, как же вы выражаетесь, — Прекрасная завела глаза под потолок (и тут уж комиссар Аронсон точно понял, что вся честная компания просто-напросто ломает комедию).

— Окаянный — это еще не вполне адекватное описание моей личности до того, как я встретил Иисуса, — сказал Пер-Гуннар Ердин. — Господин прокурор знает, конечно, что я возглавлял организацию под названием «Never Again». Сперва название организации понималось так, что ее члены больше никогда не угодят за решетку, какие бы на то ни были законные основания, но со временем смысл стал иным. Никогда больше мы не поддадимся искушению преступить закон, даже и человеческий, не говоря уж о божественном!

— Уж не поэтому ли Болт учинил разгром в зале ожидания, нанес телесные повреждения администратору, а потом угнал автобус вместе с водителем? — полюбопытствовал прокурор Ранелид.

— Н-да, мне слышится в этом некоторый сарказм, — констатировал Пер-Гуннар Ердин. — Но ведь то, что я узрел свет, вовсе не означает, что это произошло и с моими товарищами. Один из них, положим, отправился проповедовать в Южную Америку, но двое других кончили плохо. Болту я поручил доставить этот самый чемодан с Библиями, в количестве двести штук, мне в Фальчёпинг — Буссе его оставил в Мальмчёпинге для меня, когда был там проездам из Упсалы. А Библии мне нужны, чтобы распространять благую весть среди самой отъявленной гопоты этой страны, — извиняюсь, господин прокурор, за выражение.

Сам хозяин Клоккаргорда, Буссе, до сих пор сидевший молча, теперь поднял на стол тяжелый серый чемодан и открыл его. Внутри лежало множество миниатюрных Библий — в натуральной черной коже, с золотым обрезом, параллельными местами, тройными закладками, указателем имен и церковных чтений, цветными картами и прочим.

— Более незабываемое впечатление от чтения Библии прокурору вряд ли приводилось испытать, — сказал Буссе Юнгберг с глубокой убежденностью в голосе. — Позволите преподнести вам экземпляр? Господин прокурор ведь должен понимать, что даже прокурорам следует стремиться к истине!

Буссе оказался первым из группы, кто не гнал в присутствии прокурора откровенную пургу, а говорил примерно то, что думает. И прокурор, видно, это почувствовал, и теперь его уверенность, что весь этот треп насчет Библии — чистое притворство, вдруг поколебалась.

Он взял у Буссе протянутую ему Библию, подумав, что теперь его может выручить разве что непосредственное вмешательство Спасителя. Но сказал не это:

— Нельзя ли нам в конце концов вернуться к существу дела? Что там все-таки произошло в Мальмчёпинге с этим чертовым чемоданом?

— Не надо ругаться! — призвала Прекрасная.

— Видно, теперь опять моя очередь? — предположил Аллан. — Ну да, мне пришлось отправиться в транспортное бюро немного раньше, чем я сперва собирался, поскольку об этом меня попросил Юлиус от имени Пера-Гуннара. Мне было сказано, что Болт Бюлунд еще раньше позвонил Перу-Гуннару в Стокгольм и был — пусть господин прокурор и меня тоже извинит за выражение — малость поддатый! А господин прокурор ведь знает, как оно бывает с пьющими людьми, я не собираюсь ни на кого пальцем показывать, но тем не менее… О чем это я? Ах ну да, господин прокурор, он ведь знает, что когда бреннвин в дверь, то ум из двери, как говорится. Я, кстати, и сам по пьяному делу как-то много лишнего наговорил на подводной лодке в Балтийском море, на двухсотметровой глу…

— Умоляю вас, пожалуйста, ради бога, держитесь ближе к теме, — сказал прокурор Ранелид.

— Не надо божиться! — призвала Прекрасная.

Прокурор Ранелид подпер рукой лоб и несколько раз глубоко вздохнул. Аллан Карлсон продолжал:

— Так вот, Болт Бюлунд позвонил Перу-Гуннару и говорит, еле языком ворочая, что, мол, уходит он из его, Пера-Гуннара, библейского клуба, что вместо этого решил поступить в Иностранный легион, но что перед этим — и тут я попрошу господина прокурора сидеть крепче, потому что то, что я скажу, — это просто страшно! — что перед этим он собирается сжечь Библии на площади посреди Мальмчёпинга!

— Дословно он наверняка выразился «эти чертовы Библии, дьявол их подери», — уточнила Прекрасная.

— Ясное дело, что мне пришлось тут же отправиться туда, чтобы найти господина Болта и отнять у него чемодан, пока тот еще цел. Времени часто бывает слишком мало, иной раз меньше, чем тебе кажется. Как, например, в тот раз, когда генерала Франко в Испании едва не разорвало в клочки прямо у меня на глазах. Но в охране у него оказались шустрые ребята, мигом подхватили своего генерала и перенесли в безопасное место. Причем особо не раздумывали. А действовали сразу.

— Какое отношение имеет испанский генерал Франко к этой истории?! — воскликнул прокурор Ранелид.

— Да вообще-то никакого, господин прокурор, — просто пример, чтобы было понятнее. Ясность ведь никогда не повредит.

— В таком случае, почему бы господину Карлсону не попробовать все-таки ее и держаться? Что произошло с чемоданом?

— Ну, господин Болт не хотел его отпускать, а мое физическое состояние вряд ли позволило бы мне попытаться отнять чемодан силой, и не только физическое, кстати, я вообще считаю, что это ужасно, когда человек…

— Ближе к делу, господин Карлсон!

— Да, извиняюсь, господин прокурор. В общем, когда господину Болту в транспортном бюро в какой-то момент понадобилось посетить удобства, тут я и воспользовался случаем. Мы с чемоданом скрылись от него в стрэнгнэсском автобусе и поехали в сторону Бюринге к старине Юлиусу, или Юлле, как мы его иной раз называем.

— Юлле? — произнес прокурор, чтобы произнести хоть что-нибудь.

— Или Юлиус, — сказал Юлиус. — Рад познакомиться.

Прокурор снова умолк. У него на листке уже кое-что было записано, и теперь он соединял свои записи стрелочками и линиями. Наконец он сказал:

— Но вы, господин Карлсон, оплачивая проезд в автобусе пятидесятикроновой купюрой, спросили, докуда этого хватит. Как это соотносится с тем, что вы вполне сознательно и целенаправленно направлялись именно в Бюринге?

— Да ну, — сказал Аллан, — я прекрасно знаю, сколько стоит доехать до Бюринге. Но у меня в кошельке оказалось пятьдесят крон одной бумажкой, и я решил немножко пошутить. Это ведь не запрещено — или как, господин прокурор?

Прокурор Ранелид не дал себе труда ответить, запрещено шутить или нет. Вместо этого он еще раз призвал Аллана ускорить рассказ:

— Если коротко: что было дальше?

— Если коротко? Если коротко, дальше было то, что мы с Юлиусом уже хорошо сидели, когда в нашу дверь принялся дубасить господин Болт, да так, что она на последнем гвозде уже болталась, если господин прокурор позволит такую игру слов. А поскольку у нас на столе был бреннвин, — господин прокурор, видимо, помнит, я уже упоминал в самом начале моего рассказа, что у меня с собой была бутылка бреннвина, а вообще-то, если честно, две бутылки, а не одна, не следует отклоняться от истины даже и в несущественных деталях, хотя кто я, собственно, такой, чтобы судить, что более существенно в этой истории, а что нет, тут уж господин проку…

— Продолжайте!

— Да, прошу прощения. Так вот, господин Болт сразу перестал так горячиться, как только ему предложили выпить и закусить жареной лосятиной. А ближе к вечеру он вообще сказал, что не будет жечь Библии — в благодарность за то, что мы его так славно угостили. Алкоголь ведь, кстати говоря, имеет и свои положительные стороны, не кажется ли господину проку…

— Дальше!

— А наутро, господин прокурор, у господина Болта было такое похмелье, просто ужас. У меня такого не было с весны сорок пятого, когда я попытался перепить вице-президента Трумэна, в смысле текилы. На беду, президент Рузвельт возьми да и помри посреди этого дела, и оборвал нам все застолье, но это, может, как раз и к счастью, потому как бодун на другой день был — не передать словами. Я чувствовал себя не намного лучше, чем президент Рузвельт, если можно так выразиться.

Теперь прокурор Ранелид только глазами хлопал, не зная, что на это сказать. Наконец верх взяло любопытство. А заодно прокурор наконец решился обращаться к Аллану на «ты».

— Что ты говоришь? Ты сидел и пил текилу с вице-президентом Трумэном, а тут президент Рузвельт взял и умер?

— Да нет, он умер не тут, а в другом месте, Рузвельт, — сказал Аллан. — Но я понял, что господин прокурор имеет в виду. Хотя, может быть, не стоит вдаваться в такие подробности, или как считает господин прокурор?

Прокурор ничего не сказал, и Аллан продолжил:

— В общем, утром нам надо было ехать на Окерский Завод на дрезине, а господин Болт был не в том состоянии, чтобы крутить педали.

— У него даже обуви не было, как я понял, — сказал прокурор. — А это как объяснить, а, Карлсон?

— Видели бы вы, господин прокурор, похмельного господина Болта. Да он мог и в одних трусах там усесться.

— А твоя обувь, Карлсон? Твои тапки были, между прочим, обнаружены в кухне Юлиуса Юнсона.

— Да я ботинки у Юлиуса позаимствовал, само собой. Когда тебе сто лет, немудрено и в тапках из дому выйти, в этом господин прокурор сам убедится, если обождет еще годиков сорок-пятьдесят.

— Столько я не проживу, — вздохнул прокурор Ранелид. — Мне бы хоть эту беседу пережить. Как ты объяснишь, что на дрезине, когда ее нашли, обнаружились следы трупного запаха?

— Да что вы говорите, господин прокурор! Господин Болт последним слез с той дрезины, так что он бы наверняка мог что-то объяснить, если бы, к несчастью, не погиб в этом Джибути. Может, господин прокурор на меня думает? Я еще не умер — что нет, то нет, — но я совсем дряхлый… Может, трупный запах загодя появляется?

Тут прокурор Ранелид начал терять терпение. Время идет, он еще не успел толком ничего выяснить даже про первые сутки из двадцати шести. Девяносто процентов того, что выходит изо рта этого старого хрена, — какая-то чушь собачья.

— Дальше! — сказал прокурор Ранелид, более не затрагивая тему трупного запаха.

— Да, мы оставили господина Болта досыпать на дрезине, а сами прогулялись до уличной закусочной, которая принадлежала другу Пера-Гуннара — Бенни.

— Ты что, сидел с ним вместе? — поинтересовался прокурор у Бенни.

— Нет, но я изучал криминологию, — ответил Бенни чистую правду, а затем приврал, будто в этой связи беседовал с заключенными Халля и таким образом познакомился с Пером-Гуннаром.

Прокурор Ранелид что-то пометил на своем листке, одновременно монотонным голосом понукая Аллана Карлсона:

— Дальше!

— С удовольствием. Вообще-то Бенни должен был отвезти нас с Юлиусом в Стокгольм, чтобы мы передали чемодан с Библиями Перу-Гуннару. Но Бенни сказал, что лучше бы сделать небольшой крюк и заскочить по дороге в Смоланд, где у него невеста, а это как раз и есть Гунилла, вот она…

— Мир вам! — сказала Гунилла с легким поклоном в сторону прокурора Ранелида.

Прокурор Ранелид коротко кивнул Прекрасной в ответ и снова повернулся к Аллану, который продолжил:

— Бенни знает Пера-Гуннара лучше всех нас, так вот Бенни сказал: Пер-Гуннар преспокойно подождет несколько дней с этим Библиями, в том смысле что новости в них все-таки не самые свежие, — и тут он, пожалуй что и прав. Хотя и тянуть целую вечность тоже не дело — ведь как только Иисус вернется на землю, все главы о его будущем пришествии тут же потеряют актуальность…

— Что за бред, Карлсон! Не надо отклоняться от темы!

— Конечно-конечно, господин прокурор! Я буду держаться так близко к теме, как только можно, иначе худо выйдет. Уж кому-кому, а мне это хорошо известно. Отклонись я от темы тогда, стоя перед Мао Цзэдуном в Маньчжурии, меня бы мигом на месте и шлепнули.

— И всем стало бы намного легче, — заметил прокурор Ранелид, поторапливая Аллана жестом.

— Ну так вот, короче говоря, Бенни посчитал, что Христос вряд ли успеет вернуться, пока мы будем в Смоланде, и насколько я понимаю, тут Бенни оказался прав…

— Карлсон!

— Ах да, конечно. Ну, в общем, поехали мы в Смоланд, все втроем — а что, тоже приключение, подумали мы с Юлиусом, а Пера-Гуннара и не предупредили, что мы туда едем, что, само собой, неправильно.

— Да уж, — вставил Пер-Гуннар Ердин. — Я мог бы, конечно, прождать и несколько дней, ничего такого. Но господин прокурор должен понять, я встревожился: вдруг Болт устроит Юлиусу, Аллану и Бенни что-нибудь нехорошее. Потому что Болту никогда не хотелось, чтобы клуб «Never Again» распространял слово Божие. А тут еще газеты эти пошли писать — час от часу не легче!

Прокурор кивнул и пометил у себя на листке. Кажется, выстраивается что-то напоминающее логику. Тут он повернулся к Бенни:

— Но прочитав о пропавшем, возможно похищенном, столетнем мужчине, о «Never Again» и «воре в законе» Юлиусе Юнсоне, почему было не обратиться в полицию?

— О, такая мысль у меня была. Но когда я обсудил это дело с Алланом и Юлиусом, то понял, что номер не пройдет. Юлиус сказал, что принципиально не общается с полицией, а Аллан сбежал из интерната и совсем не хотел, чтобы его вернули обратно к сестре Алис только потому, что газеты и телевидение все поняли с точностью до наоборот.

— Ты правда принципиально не общаешься с полицией? — обратился прокурор Ранелид к Юлиусу Юнсону.

— Ну да, в общем-то. Просто мне по жизни что-то не везет с представителями этой профессии. Хотя для ее более симпатичных представителей, как, например, господин комиссар Аронсон вчера или тем более господин прокурор сегодня, я только рад сделать исключение. Подлить кофейку господину прокурору?

Да, кофе прокурору, конечно, не повредит. Сейчас важно собраться с мыслями и попытаться извлечь из этой беседы хоть какое-то рациональное зерно, чтобы в три часа дня предъявить СМИ если не правду, то что-то более-менее правдоподобное.

Однако оставлять Бенни Юнгберга в покое прокурор не собирался:

— А что же ты не позвонил тогда твоему приятелю Перу-Гуннару Ердину? Ты же понимал, что он прочел о тебе в газете?

— Я подумал, что ни до полиции, ни до прокуратуры еще не дошло, что Пер-Гуннар встретил Иисуса, а значит, его телефон по-прежнему прослушивается. Я ведь прав, господин прокурор?

Прокурор неопределенно промычал в ответ и что-то черкнул на листке, пожалев, что упустил эту подробность, распинаясь тогда перед журналистами, — ну да что сделано, то сделано. И он продолжил, теперь обратившись к Перу-Гуннару Ердину:

— Господин Ердин, как я понимаю, знал, где находятся Аллан Карлсон и его друзья. А откуда взялись такие сведения?

— К несчастью, этого мы никогда не узнаем. Эту информацию мой коллега Хлам Хюльтэн унес с собой в могилу. Или, вернее, на автомобильную свалку.

— А в чем именно она состояла, в таком случае?

— Будто Аллана, Бенни и его подругу кто-то видел в смоландском Роттне. Какой-нибудь Хламов знакомый, наверное. Мне-то важнее была информация как таковая. Я знал, что Беннина подруга живет в Смоланде и что она рыжая. И дал приказ Хламу отправиться в это местечко и караулить возле супермаркета. Человек ведь без еды не живет…

— И Хлам ответил — да ради бога, я все сделаю?

— Нуу, тут господин прокурор маху дал. О Хламе можно много чего сказать, но верующим он не был никогда. Он чуть ли не больше чем Болт возмущался насчет нового направления работы нашего клуба. Говорил даже, будто поедет в Россию или в Прибалтику и займется наркобизнесом — просто ужас какой-то, а, господин прокурор? Нет, ну как так можно…

Прокурор взглянул на Пера-Гуннара Ердина недоверчиво:

— Мы располагаем магнитофонной записью, той самой, на которую только что намекнул Бенни Юнгберг. На ней ты называешь Гуниллу Бьёрклунд «старухой», а чуть позже в разговоре еще и ругаешься. Интересно, как все это понравится Господу?

— О, Господь незлопамятен и скор на прощение, это господин прокурор сам увидит, как только откроет книжку, которую только что получил.

— «Кому простите грехи, тому простятся», говорит Иисус, — вставил Буссе.

— Евангелие от Иоанна? — уточнил комиссар Аронсон, которому после нескольких часов вчерашнего сидения в углу гостиничного бара цитата показалась знакомой.

— Ты Библию, что ли, читаешь? — изумился прокурор Ранелид.

Комиссар Аронсон в ответ лишь кротко улыбнулся прокурору Ранелиду. Пер-Гуннар продолжал:

— Я предпочитал вести разговор в прежнем тоне, как Хлам привык; я думал, так он скорее меня послушается, — объяснил Пер-Гуннар Ердин.

— И что — послушался?

— И да, и нет. Я не хотел, чтобы он показывался на глаза Аллану, Юлиусу, Бенни и его подруге, поскольку подумал, что его беспардонное поведение может их покоробить.

— Так оно и было, — вставила Прекрасная.

— Как именно? — заинтересовался прокурор Ранелид.

— Ну, он ввалился ко мне во двор, табак за губой, ругается, требует спиртного… Я многое могу вытерпеть, но не выношу, когда человек нечистого поминает через каждое слово.

Комиссар Аронсон чуть булочкой не подавился. Вчера на террасе сама Прекрасная чертыхалась практически непрерывно. Но Аронсон все больше ощущал, что ни за что не станет лезть со своей правдой в эту сборную солянку. Она и так хороша! Прекрасная продолжала:

— Я почти уверена, что он был уже пьян, когда появился — а появился он на машине, представляете? А потом вышел и идет, пистолетом размахивает, хвастает: заведу я, мол, свой наркобизнес в… в Риге, кажется, так он сказал. Но тут я как заору на него, уж признаюсь господину прокурору, как заору: «Чтобы никакого оружия у меня в усадьбе!», и ему пришлось положить пистолет на террасу. Не удивлюсь, если он его там и оставил лежать, когда наконец убрался оттуда. Я таких злобных и неприятных людей в жизни не встречала…

— Может, это он из-за Библий так разошелся, — предположил Аллан. — От религии люди легко выходят из себя. Как-то, когда я был в Тегеране…

— В Тегеране? — снова не удержался прокурор.

— Да, давненько только. Тогда там было все спокойно, как выразился Черчилль, когда мы с ним оттуда улетали.

— Черчилль? — переспросил прокурор.

— Да, английский премьер-министр. Или тогда он уже не был премьер-министром, это он до того был премьер-министром. И после того, на самом деле, тоже.

— Я знаю, черт побери, кто такой Уинстон Черчилль, я только… ты и Черчилль — вы что, были в Тегеране вместе?

— Не поминайте нечистого, господин прокурор! — предостерегла Прекрасная.

— Да нет, не сказать чтобы уж так вместе. Я там жил какое-то время вместе с одним миссионером. Так вот он большой был мастер выводить людей из себя.

Но на этот раз выйти из себя был готов уже прокурор Ранелид. А ведь ему стоило такого труда взять себя в руки и несмотря на весь балаган попытаться добыть хоть какую-то осмысленную информацию из этого столетнего деда, который утверждает, будто встречался с Франко, Трумэном, Мао Цзэдуном и Черчиллем. Впрочем, риск того, что прокурор Ранелид может выйти из себя, Аллана нимало не пугал. Скорее наоборот. Словом, Аллан продолжал:

— Юный господин Хлам ходил прямо туча тучей все время, пока был в Шёторпе. Только раз и просиял, уже перед отъездом. Тогда он опустил окошко вниз и как крикнет: «Латвия! Скоро увидимся!» Мы это так поняли, что он собрался ехать в Латвию, но господин прокурор гораздо опытнее нас в этих полицейских делах, так что у него, может, есть другое толкование?

— Идиот, — сказал прокурор.

— Идиот? — повторил Аллан. — Так меня еще никогда не называли. «Собаку» и «крысу» Сталин себе позволял, когда сердился, но не «идиота».

— А теперь наконец назвали, черт меня дери, — сказал прокурор Ранелид.

Но тут среагировал Пер-Гуннар Ердин:

— Да ладно вам, господин прокурор, так кипятиться только оттого, что нет возможности взять и посадить кого захочется. Да и вообще — хочет господин прокурор все-таки дослушать историю или нет?

Прокурору этого все-таки хотел и пробурчал, что просит прощения. Вернее сказать, не то чтобы он так уж этого хотел… надо, куда деваться. И он позволил Перу-Гунару продолжить:

— Насчет «Never Again» остается сказать только, что Болт подался в Африку, чтобы записаться в легион, Хлам — в Латвию, наркотиками торговать, а Каракас уехал к себе домой в… ну, в смысле домой. Остался только я, один-одинешенек, хотя, конечно, со мной теперь Христос.

— С чем и поздравляю, — буркнул прокурор. — Дальше!

— Я отправился в Шёторп к Гунилле, подруге Бенни, Хлам мне в конце концов отзвонился и сообщил адрес, прежде чем уехать из страны. Наверное, все-таки стыдно стало.

— Гм, тут у меня осталось несколько вопросов, — сказал прокурор Ранелид. — Первый касается вас, Гунилла Бьёрклунд. Зачем вы купили автобус за несколько дней до того, как уехать, и почему, собственно, уехали?

Накануне вечером друзья договорились держать Соню в стороне от всего этого. Она ведь, как и Аллан, была беженкой, но, в отличие от Аллана, не имела гражданских прав. Предположительно она даже и шведкой не была, а в Швеции, как и во многих других странах, ты мало чего стоишь, если ты приезжий. Соню либо вышлют из страны, либо определят в какой-нибудь зоопарк на пожизненный срок. А скорее и то и другое. Но если не упоминать Соню, то снова придется лгать, чтобы объяснить, для чего друзьям понадобилось разъезжать по округе на грузовом автобусе.

— Да ну, автобус, конечно, оформлен на мое имя, — сказала Прекрасная, — но на самом деле мы его с Бенни вместе купили, а купили мы его для Бенниного брата Буссе.

— Чтобы он на нем Библии развозил? — съязвил прокурор Ранелид, который все-таки вышел из себя и был уже не в силах держать марку.

— Нет, арбузы, — ответил Буссе. — Не желает ли господин прокурор отведать самого сладкого в мире арбуза?

— Нет, не желаю, — ответил прокурор Ранелид. — Я желаю прояснить все оставшиеся вопросы, а потом желаю уехать домой, закончить с этой пресс-конференцией, а потом я желаю уйти в отпуск. Вот чего я желаю. А теперь я желаю, чтобы мы продолжили. Какого чер… Из каких соображений вы покинули Шёторп на автобусе перед самым приездом туда Пера-Гуннара Ердина?

— Так они же не знали, что я туда еду, — сказал Пер-Гуннар. Ердин. — Господину прокурору, вероятно, трудно все в голове удерживать?

— Вероятно, — согласился прокурор Ранелид. — Тут и сам Эйнштейн запутался бы.

— Кстати про Эйнштейна… — сказал Аллан.

— Нет, господин Карлсон, — решительно возразил прокурор Ранелид. — Я не желаю слушать сказки о приключениях Эйнштейна и Карлсона. А хотел бы услышать от господина Ердина, при чем тут русские.

— В каком смысле? — переспросил Пер-Гуннар Ердин.

— Русские! На той записи твой покойный приятель Хлам говорит про каких-то русских. Ты его упрекаешь, что он позвонил тебе не на тот номер, а Хлам отвечает, что он туда звонит, только когда у вас дела с русскими.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал Пер-Гуннар Ердин, главным образом потому, что не знал, что тут сказать.

— А я хочу, — сказал прокурор Ранелид.

Повисла короткая пауза. Насчет того что в телефонном разговоре Ердина с Хламом упоминались русские, ни в одной газете ничего не было, а сам Ердин об этом попросту забыл. Но тут вступил Бенни:

— Jesli tjelovek kurit, on plocho igrajet v futbol.

Все повернулись в его сторону, вытаращив глаза.

— Так это же меня и моего брата Буссе называли «русскими», — объяснил Бенни. — Наш отец, царствие ему небесное, и его брат, дядя Фрассе — и ему тоже царствие небесное — держались несколько левой ориентации, если так можно выразиться. И поэтому все наше детство заставляли нас с братом зубрить русский язык, за что все друзья и соседи прозвали нас «русскими». Именно это я только что вам вкратце и сообщил, только по-русски.

Как и многое другое сказанное в это утро, слова Бенни имели не самое прямое отношение к истине. Но задачей Бенни было выручить Ежика Ердина из щекотливой ситуации. Бенни почти сдал экзамены за пройденный курс русского языка (но не написал дипломную работу), правда довольно давно, и единственное, что он второпях сумел припомнить, была фраза из учебника насчет влияния курения на футбольные результаты.

Но она сработала. И один только Аллан из всех сидящих за столом понял, что именно сказал Бенни.


Для прокурора Ранелида все это уже становилось несколько чересчур. Сперва все эти упоминания исторических личностей ни к селу ни к городу, потом шведы, вдруг заговорившие по-русски… и это плюс к другим непостижимым фактам — что Болт найден мертвым в Джибути, а Хлам в Риге, — да нет, не становилось, а уже стало чересчур, и здорово чересчур. А предстояло разобраться в еще одной непостижимой вещи.

— Не могли бы вы мне наконец объяснить, господин Ердин, как могло получиться, что вы были протаранены в машине вашими друзьями и задавлены насмерть, а потом восстали из мертвых и теперь сидите тут и… арбуз уплетаете? Можно мне, кстати, тоже все-таки кусочек попробовать?

— Еще бы, — сказал Буссе. — Только рецепт чур не скажу! Или, как говорится в народе, «было бы вкусно, а срок годности Потребнадзора не касается».

Такой поговорки ни комиссар Аронсон, ни прокурор Ранелид никогда не слышали. Но Аронсон уже принял решение — молчать, пока это возможно, а Ранелид хотел только одного — скорее закончить с… тем, чем он теперь занимается… и наконец уехать домой. Поэтому он не стал спрашивать никаких объяснений. А вместо этого отметил, что таких вкусных арбузов никогда в жизни не пробовал.

Жующему арбуз прокурору Ранелиду Пер-Гуннар Ердин объяснил, что прибыл в Шёторп, когда автобус как раз оттуда выезжал, что он тем не менее свернул во двор, огляделся и понял, что на автобусе уехали как раз его друзья, которых он искал, и помчался их догонять, обогнал, машину занесло, и — ну да, фотографии разбитой машины уже появлялись в разных местах, так что это вряд ли такая уж новость для господина прокурора.

— Ничего удивительного, что он нас обогнал, — снова вступил умолкший было Аллан. — У него же больше трехсот лошадок под капотом. То ли дело, когда меня везли на «вольво PV444» из Броммы к премьер-министру Эрландеру. Сорок четыре лошадиные силы! Много, по тогдашним временам. Ведь сколько их было у оптовика Густавсона, когда он нечаянно въехал ко мне в…

— Заткнитесь сейчас же, умоляю, господин Карлсон, не то я умру, — сказал прокурор Ранелид.

Председатель «Never Again» продолжил свое повествование. Он, конечно, потерял немного крови, но его сразу же перевязали, не в больницу же обращаться из-за таких мелочей, как ранение мягких тканей, перелом руки, сотрясение мозга и несколько сломанных ребер.

— К тому же Бенни у нас понимает в литературах, — сказал Аллан.

— В литературах? — удивился прокурор Ранелид.

— Я сказал «в литературах»? «В лигатурах», я хотел сказать, и всякой прочей хирургии.

— В литературах я тоже, можно сказать, разбираюсь, — сказал Бенни. — Мой любимый автор — Камило Хосе Села, и не в последнюю очередь его дебютный роман 1947 года «La familia de…»…

— И ты туда же, — хуже Карлсона, — сказал прокурор. — Лучше вернемся к этой истории.

При этом прокурор имел неосторожность глянуть на Аллана, и Аллан тут же сказал:

— Уж пусть господин прокурор извинит, только история уже вся рассказана. Но если он хочет еще послушать, то я могу припомнить парочку передряг — с тех времен, когда еще я был агентом ЦРУ. Или еще почище — когда я переходил через Гималаи. Может, хотите рецептик, как гнать самогон из козьего молока? Тут единственное, что нужно, — это сахарная свекла и немножко солнечного света. Не считая козьего молока, само собой.

Иной раз бывает, язык срабатывает прежде ума — видно, как раз это и случилось с прокурором Ранелидом, когда он, вопреки только что принятому решению, опять не утерпел:

— Ты переходил через Гималаи? В сто лет?

— Да бог с вами! — покачал головой Аллан. — Мне ведь, понимает ли господин прокурор, не всегда было сто лет. Больше того скажу — со мной это вообще только-только случилось.

— Может, перейдем…

— Мы ведь все растем, а значит, стареем, — продолжал Аллан. — В детстве в это, наверное, не верится… Взять хоть юного товарища Ким Чен Ира. Бедняжка сидел и плакал у меня на коленях, а теперь он глава государства, со всеми вытекающими…

— Мы не могли бы оставить это, Карлсон, и…

— Да, прошу прощения. Господин прокурор хотел услышать историю о том, как я перешел Гималаи. Сначала у меня не было других спутников, кроме верблюда, много месяцев, а верблюды, что о них ни говори, не самые веселые спут…

— Нет! — взорвался прокурор Ранелид. — Я хотел совершенно не этого! Я только… Я не знаю… Нельзя ли…

Тут прокурор Ранелид замолчал, а потом тихим голосом сказал, что не имеет больше вопросов… разве вот что — он никак не поймет, почему друзья сидели затаившись тут, посреди Вестеръётланда, когда им прятаться вроде бы и незачем:

— Вы же невиновны, правда?

— В понятие невиновности можно вкладывать разные смыслы, тут важно, с чьей точки зрения и в каком аспекте, — заметил Бенни.

— Вот и я как раз то же самое подумал, — сказал Аллан. — Взять хоть президентов Джонсона и де Голля. Кто был виноват и кто невиновен, что у них отношения не заладились? Не то чтобы я с ними поднимал эту тему, когда мы встречались, нам и без того было о чем поговорить, но…

— Господин Карлсон, голубчик, — взмолился прокурор Ранелид. — Ну хотите, я перед вами на колени встану — только замолчите!

— Не нужно господину прокурору вставать на колени. Я буду сидеть тихо, как мышка, вот прямо с этой минуты, честное слово. За мои сто лет я сболтнул лишнего только дважды: сперва — когда я рассказал Западу, как делать атомную бомбу, а потом — когда то же самое выболтал Востоку.

Атомная бомба — это выход, подумал прокурор Ранелид, особенно если посадить на нее Карлсона и взорвать. Но ничего не сказал. Потому что уже не мог ничего сказать.

И вопрос о том, почему друзья не давали о себе знать в течение трех недель, когда на них был наложен заочный арест, так и не получил прямого ответа, не считая уже приводившихся философских соображений насчет того, что понятие справедливости воспринимается по-разному в разных странах и в разные эпохи.

Так что прокурор Конни Ранелид медленно поднялся, тихо поблагодарил за встречу, за арбуз, за кофе и булочку, за… беседу… и за помощь и сотрудничество. После чего вышел из кухни, сел в машину и уехал.

— А хорошо получилось, — сказал Юлиус.

— Еще бы, — сказал Аллан. — Кажется, я ничего не забыл.


предыдущая глава | Сто лет и чемодан денег в придачу | cледующая глава