home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА VI

ВОЙНА С ГАННИБАЛОМ ОТ БИТВЫ ПРИ КАННАХ ДО БИТВЫ ПРИ ЗАМЕ.

Предпринимая поход в Италию, Ганнибал ставил себе целью вызвать распадение италийского союза; после трех кампаний эта цель была достигнута в той мере, в какой это было осуществимо. По всему было видно, что те греческие и латинские или латинизированные италийские общины, которые не были введены в заблуждение битвой при Каннах, уступят только силе, но не страху, а отчаянное мужество, с которым защищались от финикийцев даже в южной Италии такие маленькие и оставленные без всякой помощи городки, как бреттийская Петелия, очень ясно доказывало, чего можно было ожидать от марсов и латинов. Если Ганнибал думал, что он достигнет на этом пути более важных результатов и что ему удастся повести на Рим и латинов, то он обманулся в своих ожиданиях. Но, по-видимому, и италийская коалиция не доставила Ганнибалу того, чего он ожидал. Капуя поспешила выговорить условие, что Ганнибал не будет иметь права принуждать кампанских граждан к военной службе; горожане еще не позабыли, как поступил Пирр в Таренте, и увлекались безрассудной надеждой, что им удастся избежать и римского и финикийского владычества. Самний и Луканий были уже не тем, чем они были, когда царь Пирр помышлял о вступлении в Рим во главе сабельской молодежи. Не только сеть римских крепостей повсюду перерезала мускулы и нервы края, но многолетнее римские владычество отучило жителей от войны (южная Италия доставляла римским армиям лишь незначительные подкрепления), заглушило в них старинную ненависть и повсюду втянуло массу отдельных лиц в интересы господствовавшей общины. Правда, к победителю римлян присоединялись, когда дело Рима казалось проигранным, но это делалось с сознанием, что вопрос идет не о свободе, а о замене италийского властителя финикийским, и не воодушевление, а малодушие побудило сабельские общины отдаться в руки победителя. При таком положении дел война в Италии приостановилась. Владычествуя над южной частью полуострова вплоть до Вольтурна и Гаргана и не имея возможности покинуть этот край так, как он покинул страну кельтов, Ганнибал был принужден заботиться также об охране границы, которую нельзя было безнаказанно оставлять незащищенной; а для того, чтобы защищать завоеванную им страну против не сдававшихся ему крепостей и наступавшей с севера армии и в то же время вести трудную наступательную войну в Средней Италии, у него не было достаточных боевых сил, так как его армия состояла, за исключением италийских вспомогательных войск, приблизительно из 40 тысяч человек. Важнее же всего было то, что ему приходилось теперь иметь дело с другими противниками. Страшный опыт заставил римлян перейти к более разумной системе ведения войны, ставить во главе армии лишь опытных начальников и в случае необходимости оставлять этих начальников в должности на более долгое время. Эти римские полководцы уже не ограничивались наблюдением с горных высот за движениями неприятеля и не бросались на врага, где бы с ним ни встретились, а, придерживаясь середины между медлительностью и опрометчивостью, занимали позиции в обнесенных окопами лагерях под стенами крепостей и вступали в бой лишь тогда, когда победа сулила серьезные результаты, а поражение не угрожало гибелью. Душою этой новой системы был Марк Клавдий Марцелл. Руководимые верным инстинктом, сенат и народ обратили свои взоры после роковой битвы при Каннах на этого храброго и опытного в военном деле человека и поручили ему фактическое командование армией. Он прошел хорошую школу во время трудной борьбы с Гамилькаром в Сицилии, а в последних походах против кельтов выказал и дарования вождя и личную храбрость. Несмотря на то, что ему было за 50 лет, в нем еще было много юношеского воинственного пыла, и лишь за несколько лет перед этим в качестве главнокомандующего он сбил с лошади главнокомандующего неприятельской армии; это был первый и единственный римский консул, которому удалось совершить такой подвиг. Он посвятил свою жизнь двум божествам — чести и храбрости, которым воздвиг великолепный двойной храм у Капенских ворот, и если Рим был обязан своим спасением от крайней опасности не одному человеку, а всему римскому гражданству и в особенности сенату, то все же ни один человек не содействовал успеху общего дела так много, как Марк Марцелл.

С поля битвы Ганнибал направился в Кампанию. Он знал Рим лучше тех легкомысленных людей, которые и в древние и в новейшие времена полагали, что он мог бы окончить борьбу походом на неприятельскую столицу. Правда, военное искусство нашего времени решает исход борьбы на поле сражения; но в древние времена, когда искусство брать крепости было гораздо менее развито, чем искусство обороняться, не раз случалось, что кампания, начавшаяся самой решительной победой на поле сражения, оканчивалась неудачей под стенами столицы. Карфагенский сенат и карфагенское гражданство не могли хотя бы приблизительно равняться с римским сенатом и римским народом, а положение Карфагена после первой кампании Регула было несравненно более опасным, чем положение Рима после битвы при Каннах; и все же Карфаген устоял и одержал полную победу. Что же давало право думать, что Рим поднесет теперь победителю ключи от своих ворот или по крайней мере согласится на умеренные мирные условия? Вместо того чтобы пренебречь ради таких пустых демонстраций возможными и серьезными выгодами или терять время на осаду укрывшихся в Канузии нескольких тысяч римских беглецов, Ганнибал немедленно двинулся на Капую, которую римляне еще не успели снабдить гарнизоном, и своим приближением побудил эту вторую столицу Италии перейти после долгих колебаний на его сторону. Он мог надеяться, что из Капуи ему удастся завладеть одной из кампанских гаваней, куда можно было бы направлять подкрепления, на присылку которых была вынуждена согласиться карфагенская оппозиционная партия после его блестящих побед. Когда римляне узнали, куда направился Ганнибал, они тоже покинули Апулию, оставив там лишь небольшой отряд, и собрали на правом берегу Вольтурна все оставшиеся у них войска. С двумя легионами, уцелевшими от битвы при Каннах, Марк Марцелл двинулся на Теан Сидицинский, стянул туда из Рима и из Остии первые войска, какие были готовы к выступлению, и, в то время как диктатор Марк Юний медленно подвигался вслед за ними с наскоро сформированной главной армией, достиг в направлении к Казилину берегов Вольтурна в надежде спасти Капую. Этот город уже находился во власти неприятеля, но попытка Ганнибала завладеть Неаполем не удалось благодаря мужественному сопротивлению населения, и римляне своевременно успели занять этот важный портовый город своим гарнизоном. Точно так же оставались верными Риму оба других больших приморских города — Кумы и Нуцерия. В Ноле велась борьба между народной и сенатской партиями из-за вопроса о том, чью принять сторону — карфагенян или римлян. Узнав, что первая из этих партий берет верх, Марцелл перешел через реку подле Кайяции и, обойдя неприятельскую армию по высотам Суэссулы, прибыл в Нолу вовремя, чтобы успеть отстоять ее от внешних и внутренних врагов. Во время одной из вылазок он даже одержал победу над самим Ганнибалом, нанеся ему значительный урон; этот успех был гораздо важнее по своему нравственному значению, чем по своим материальным результатам, так как это было первое поражение, нанесенное Ганнибалу. Хотя Ганнибал и завладел в Кампании Нуцерией, Ацеррами и после длившейся до следующего (539) [215 г.] года упорной осады даже ключом к линии Вольтурна — Казилином, а державших сторону Рима сенаторов предал жестокой казни, но террор — плохое орудие для политической пропаганды, и римлянам удалось пережить эту опасную эпоху военного бессилия со сравнительно незначительными потерями. Война в Кампании приостановилась, а когда наступила зима, Ганнибал расположился со своей армией в Капуе, среди роскоши, которая не принесла никакой пользы его войскам, уже в течение трех лет не жившим под кровлей. В следующем (539) [215 г.] году война приняла иной характер. Испытанный полководец Марк Марцелл, отличившийся в прошлогоднюю кампанию начальник конницы при диктаторе Тиберий Семпроний Гракх и престарелый Фабий Максим — первый в качестве проконсула, а двое последних в качестве консулов — стали во главе трех римских армий, которые должны были окружить Капую и Ганнибала; Марцелл опирался на Нолу и на Суэссулу, Максим занял позицию на правом берегу Вольтурна подле Калеса, а Гракх стал вблизи от морского берега, подле Литерна, прикрывая Неаполь и Кумы. Кампанцы, выступившие в направлении к Гамам на расстояние трех миль от Кум с целью напасть врасплох на куманцев, были совершенно разбиты Гракхом; Ганнибал, появившийся перед Кумами с целью загладить этот промах, сам потерпел неудачу и, когда предложенное им сражение не было принято, неохотно возвратился в Капую. И в то время как римляне не только удерживали за собой в Кампании все, что находилось в их власти, но и снова завладели Компультерией и некоторыми другими более мелкими пунктами, со стороны восточных союзников Ганнибала стали раздаваться громкие жалобы. Римская армия под начальством претора Марка Валерия заняла позицию подле Луцерии частью для того, чтобы при содействии римского флота наблюдать за восточными берегами и за движением македонян, частью для того, чтобы при содействии стоявшей у Нолы армии грабить восставших самнитов, луканцев и гирпинов. Чтобы выручить этих последних, Ганнибал напал прежде всего на самого предприимчивого из своих противников, Марка Марцелла, но Марцелл одержал под стенами Нолы довольно значительную победу над финикийской армией, которая, не загладив этой неудачи, двинулась из Кампании в Арпи, для того чтобы воспрепятствовать дальнейшим успехам неприятельской армии в Апулии. Вслед за нею двинулся со своим корпусом Тиберий Гракх, между тем как две другие стоявшие в Кампании римские армии стали готовиться к нападению следующей весной на Капую.

Победы Ганнибала не скрыли от него истинного положения дел. Он все более проникался убеждением, что избранный им путь не приведет к цели. Уже нельзя было больше прибегать к тем быстрым передвижениям его армии с одного места на другое, к той предпринимавшейся почти наудачу переброске военных действий из одной местности в другую, которым он был более всего обязан своими успехами; к тому же неприятель стал умнее, а необходимость защищать приобретенное почти лишала возможности пускаться на новые предприятия. О наступательных военных действиях нечего было и думать; вести оборонительную войну было трудно, и можно было предвидеть, что она будет становиться с каждым годом все более трудной; Ганнибал не мог обманывать себя насчет того, что вторая часть его великой задачи — покорение латинов и завладение Римом — не может быть приведена в исполнение его собственными военными силами и силами его италийских союзников. Завершение этого дела зависело от карфагенского сената, от главной квартиры в Картахене и от владетелей Пеллы и Сиракуз. Если бы в Африке, Испании, Сицилии и Македонии напрягли теперь сообща все силы для одоления общего врага, если бы нижняя Италия сделалась теперь обширным сборным пунктом для армий и флотов Запада, Юга и Востока, то Ганнибал мог бы надеяться, что успешно доведет до конца дело, так успешно начатое авангардом под его руководством. Всего естественнее и легче было бы доставить ему достаточные подкрепления из его отечества, и это без сомнения было в состоянии сделать карфагенское государство, которое почти нисколько не пострадало от войны и которое, восстав из своего глубокого упадка, уже было так близко к полной победе благодаря небольшой кучке энергичных патриотов, действовавших на свой страх и риск. Что финикийский флот любых размеров мог пристать к берегу подле Локр или подле Кротона, в особенности пока сиракузская гавань была открыта для карфагенян, и что Македония могла задержать стоявший в Брундизии римский флот, подтверждается как беспрепятственной высадкой в Локрах тех 4 тысяч африканцев, которых доставил из Карфагена около того времени Ганнибалу Бомилькар, так в особенности и беспрепятственным переездом Ганнибала морем в то время, когда уже все было потеряно. Но карфагенская мирная партия всегда была готова купить падение политических противников гибелью своего отечества и всегда находила верных союзников в недальновидности и в беспечности карфагенского гражданства; поэтому, когда первое впечатление, произведенное победой при Каннах, изгладилось, эта партия отклонила просьбу полководца о более энергичной поддержке полунаивным, полулукавым ответом, что, поскольку он действительно является победителем, то, конечно, не нуждается ни в какой помощи, и таким образом содействовала спасению Рима немного менее, чем римский сенат. Ганнибал, воспитанный в лагере и незнакомый с механикой городских партий, не нашел такого народного вождя, который поддерживал бы его так же, как поддерживал его отца Гасдрубал; поэтому он был вынужден искать в чужих странах тех средств для спасения отечества, которые были в избытке на его родине. Он мог рассчитывать — по крайней мере с большею надеждой на успех — на вождей испанской патриотической армии, на завязанные с Сиракузами сношения и на вмешательство Филиппа. Все сводилось к тому, чтобы доставить из Испании, из Сиракуз или из Македонии на театр военных действий в Италии свежие боевые силы для борьбы с Римом, а чтобы этого достигнуть или этому воспрепятствовать, велись войны в Испании, Сицилии и Греции. Все они были только средствами именно для этой цели, хотя им нередко и придавали совершенно необоснованно более важное значение. Для римлян это были в сущности оборонительные войны, прямой задачей которых было удержать в своих руках проходы Пиренеев, задержать македонскую армию в Греции, защитить Мессану и прервать сообщения между Италией и Сицилией; само собой разумеется, что эта оборонительная война велась по мере возможности наступательно и вследствие благоприятных условий привела к тому, что римляне вытеснили финикийцев из Испании и из Сицилии и расторгли союз Ганнибала с Сиракузами и с Филиппом. Война в Италии отодвигается на задний план и ограничивается осадой крепостей и набегами, которые не могли иметь решительного действительного влияния на исход борьбы. Все же, пока финикийцы действовали наступательно, Италия оставалась целью военных действий и как все усилия, так и все интересы сосредотачивались на том, чтобы прекратить или утвердить изолированное положение Ганнибала в южной Италии.

Если бы немедленно вслед за победой при Каннах Ганнибалу были предоставлены все те ресурсы, на которые он имел право рассчитывать, то он мог бы быть почти совершенно уверен в успехе. Но положение Гасдрубала в Испании было в то время настолько опасно после битвы на Эбро, что помощь деньгами и людьми, на которую подтолкнула карфагенское гражданство победа при Каннах, была направлена в основной части в Испанию, впрочем, мало изменив там положение дел к лучшему. В следующую кампанию (539) [215 г.] Сципионы перенесли театр военных действий с берегов Эбро на Гвадалквивир и одержали две блестящие победы в Андалузии, в самом центре карфагенских владений, при Иллитурги и Интибили. Сношения, в которые карфагеняне вошли с туземным населением Сардинии, давали им право надеяться, что они завладеют этим островом, который мог иметь важное значение в качестве промежуточной станции между Испанией и Италией. Но отправленный с римской армией в Сардинию Тит Манлий Торкват совершенно уничтожил высадившиеся там карфагенские войска и снова обеспечил за римлянами бесспорное обладание островом (539) [215 г.]. Посланные в Сицилию каннские легионы мужественно и успешно боролись в северной и восточной частях острова с карфагенянами и с Иеронимом; впрочем, этот последний пал от руки убийцы еще в конце 539 г. [215 г.]. Даже ратификация союзного договора карфагенян с Македонией замедлилась главным образом потому, что отправленные к Ганнибалу македонские гонцы были захвачены на обратном пути римскими военными судами. Таким образом, угрожавшее восточным берегам Италии нашествие пока что не состоялось, и римляне имели достаточно времени, чтобы защитить самое важное из своих владений — Брундизий — сначала флотом, а потом и той сухопутной армией, которая охраняла Апулию до прибытия Гракха; они даже успели подготовиться к вторжению в Македонию, на случай если бы она объявила им войну. Итак, в период застоя борьбы в Италии карфагенянами ничего не было сделано вне Италии, чтобы ускорить доставку туда новых армий или флотов. Напротив того, римляне повсюду готовились к обороне с максимальной энергией и в этом оборонительном положении сражались большей частью успешно всюду, где отсутствовал гений Ганнибала. Тем временем совершенно выдохся тот недолговечный патриотизм, который пробудила в Карфагене победа при Каннах; вследствие ли враждебной оппозиции или только вследствие неумения примирить различные мнения, высказывавшиеся на совещаниях в Карфагене, — довольно значительные военные силы, которыми там могли располагать, были так разбросаны по разным местам, что нигде не оказали существенной помощи, а туда, где они могли принести самую большую пользу, попала только самая незначительная часть их. Даже наиболее осмотрительные из римских государственных людей могли прийти в конце 539 г. [215 г.] к убеждению, что крайняя опасность уже миновала и что остается только продолжать с напряжением всех сил геройски начатую оборону, чтобы достигнуть цели.

Прежде всего закончилась война с Сицилией. В первоначальный план Ганнибала не входило намерение завязывать борьбу на этом острове; война возгорелась там частью случайно, а главным образом из-за ребяческого тщеславия безрассудного Иеронима; ее, без сомнения по тем же причинам, вел карфагенский сенат с особенным рвением. После того как Иероним был умерщвлен в конце 539 г. [215 г.], казалось более нежели сомнительным, чтобы гражданство захотело и впредь придерживаться его политики. Никакой другой город не имел столько причин держать сторону Рима, как Сиракузы, так как победа карфагенян над римлянами, без сомнения, доставила бы первым во всяком случае владычество над всей Сицилией, а в исполнение обещаний, данных Карфагеном сиракузянам, не мог верить ни один здравомыслящий человек. Сиракузское гражданство проявило готовность загладить прошлое своевременным обратным вступлением в римский союз частью на основании вышеизложенных соображений, частью потому, что было испугано грозными приготовлениями римлян, которые напрягли все свои усилия, чтобы снова завладеть этим важным островом (который служил своего рода мостом между Италией и Африкой), и ввиду кампании 540 г. [214 г.] послали в Сицилию лучшего из своих полководцев — Марка Марцелла. Но в Сиракузах царствовала полная неразбериха: после смерти Иеронима там сталкивались попытки восстановить прежнюю народную свободу с посягательством многочисленных претендентов завладеть освободившимся троном, тогда как настоящими хозяевами города были начальники иноземных наемных отрядов; этим положением искусно воспользовались эмиссары Ганнибала Гиппократ и Эпикид, чтобы расстроить все мирные попытки. Призывом к свободе они подняли на ноги народную толпу; крайне преувеличенные рассказы о страшной расправе римлян с только что изъявившими покорность леонтинцами возбудили в лучшей части гражданства сомнение, не слишком ли поздно восстанавливать прежние отношения к Риму; наконец многочисленных римских дезертиров, большей частью служивших ранее в римском флоте гребцами и бывших теперь в числе наемников, не составило большого труда убедить в том, что примирение гражданства с Римом будет их смертным приговором. В результате вожди гражданства были умерщвлены, перемирие было нарушено, а Гиппократ и Эпикид взяли в свои руки городское управление. Консулу не оставалось ничего другого, как приступить к осаде; но искусная оборона, в которой особенно отличился сиракузский инженер Архимед, прославившийся как ученый математик, заставила римлян после восьмимесячной осады заменить эту осаду блокадой с моря и с суши. Карфаген до того времени помогал сиракузянам только своим флотом; но, когда там узнали о новом вспыхнувшем в Сиракузах восстании против Рима, в Сицилию была отправлена под начальством Гимилькона сильная сухопутная армия, которая беспрепятственно высадилась подле Гераклеи Минона и немедленно обложила важный город Акрагант. Отважный и даровитый Гиппократ выступил из Сиракуз во главе армии с целью соединиться с Гимильконом; положение Марцелла между сиракузским гарнизоном и двумя неприятельскими армиями начало становиться опасным. Но благодаря полученным из Италии подкреплениям он удержался на своей позиции и не прекратил блокады Сиракуз. Наряду с этим небольшие города большей частью добровольно отдавались в руки карфагенян не столько из страха перед неприятельскими армиями, сколько из-за чрезмерной строгости, с которой римляне распоряжались на острове, особенно после того, как стоявший в Энне римский гарнизон перебил местных граждан, заподозренных в намерении отложиться от Рима. В 542 г. [212 г.], в то время как в Сиракузах справляли какой-то праздник, осаждающим удалось взобраться на покинутую часовыми часть длинной наружной стены и проникнуть в предместья, которые тянутся берегом (Achradina) от так называемого «острова» и от самого города внутрь страны. Крепость Эвриал, которая была расположена на крайней западной оконечности предместий и прикрывала как эти предместья, так и большую дорогу, соединявшую Сиракузы с внутренней частью острова, была таким образом отрезана от города и вскоре после того взята римлянами. Когда осада города стала принимать благоприятный для римлян оборот, тогда обе армии, предводимые Гимильконом и Гиппократом, двинулись на помощь к Сиракузам и сделали попытку одновременно напасть на римские позиции; в то же время карфагенский флот попытался высадить на берег войска, а сиракузский гарнизон сделал вылазку; но все эти атаки были отбиты, и обе пришедшие на помощь армии были вынуждены удовольствоваться тем, что смогли стать лагерем перед городом на болотистой низменности Анапа, где в середине лета и осенью свирепствуют повальные эпидемии. Этим последним город был обязан спасением чаще, чем мужеству своих граждан. Во времена первого Дионисия от таких повальных болезней погибли под стенами города две осаждавших его финикийские армии. Но на этот раз судьба сделала из этого орудия обороны причину гибели города; в то время как в армии Марцелла, стоявшей на квартирах в предместьях, пострадало лишь небольшое число людей, лихорадка опустошила бивуаки финикийцев и сиракузян. Гиппократ умер; Гимилькон и большая часть африканцев тоже погибла, а остатки обеих армий, состоявшие большей частью из сицилийских уроженцев, разбрелись по соседним городам. Карфагеняне еще раз попытались спасти город со стороны моря; но адмирал Бомилькар уклонился от предложенной ему римским флотом битвы. Тогда даже командовавший в городе Эпикид утратил надежду его спасти и бежал в Акрагант. Сиракузы были готовы сдаться римлянам и даже начали уже вести переговоры. Но вторично этому воспротивились дезертиры; во время снова вспыхнувшего среди солдат мятежа были убиты предводители гражданства и многие из знатных горожан, а иноземные войска вверили управление городом и его защиту своим начальникам. Тогда Марцелл вступил с одним из этих начальников в переговоры, которые привели к тому, что одна из двух еще не завоеванных частей города, так называемый остров, была отдана в руки римлян; после этого граждане добровольно отворили перед Марцеллом и ворота Ахрадины (осенью 542 г.) [212 г.]. Поскольку сиракузяне явно не были полными хозяевами в своем городе и поскольку они неоднократно делали серьезные попытки высвободиться из-под тирании иноземной солдатчины, они имели полное право ожидать пощады в силу тех вовсе не похвальных принципов римского государственного права, которые обыкновенно применялись к отложившимся от союза общинам. Однако не только сам Марцелл запятнал свою воинскую честь, отдав богатый торговый город на разграбление, во время которого вместе со множеством граждан погиб и Архимед, но даже римский сенат не внял запоздалым жалобам сиракузян на прославленного полководца и не возвратил жителям отнятого у них имущества, ни городу его прежней свободы. Сиракузы вместе с прежде находившимися в их зависимости городами поступили в число общин, обязанных уплачивать Риму подати; только Тавромений и Неетон были уравнены в правах с Мессаной; леонтинская территория была обращена в римские государственные земельные владения; местные землевладельцы сделались римскими арендаторами, а в господствовавшей над гаванью части города, на «острове», было впредь запрещено жить сиракузским гражданам. Таким образом, Сицилия была, по-видимому, окончательно утрачена Карфагеном; но и там гений Ганнибала издали влиял на ход событий. В карфагенскую армию, стоявшую в бездействии подле Акраганта под начальством Ганнона и Эпикида, был прислан Ганнибалом кавалерийский офицер, ливиец Мутин, который взял на себя командование нумидийской конницей; во главе своих летучих отрядов он стал раздувать в открытое пламя ненависть, которую возбудили римляне на всем острове своими насилиями, и начал партизанскую войну в самых широких размерах и с самым блестящим успехом; он даже выдержал несколько удачных стычек с самим Марцеллом, в то время когда карфагенская и римская армии встретились на берегах Гимеры. Но и здесь в малом масштабе создались те же отношения, какие существовали между Ганнибалом и карфагенским сенатом. Назначенный этим сенатом главнокомандующий преследовал с ревнивой завистью присланного Ганнибалом офицера и настаивал на том, чтобы вступить в бой с проконсулом без помощи Мутина и нумидийцев. Желание Ганнона было исполнено, и он потерпел полное поражение. Это не заставило Мутина свернуть с намеченного пути; он удержался внутри страны, занял несколько небольших городов и благодаря полученным им из Карфагена значительным подкреплениям оказался в состоянии мало-помалу расширить сферу своих военных операций. Его успехи были так блестящи, что главнокомандующий, не видя иного средства избавиться от помрачавшего его собственную славу кавалерийского офицера, отнял у Мутина командование легкой кавалерией и заменил его своим сыном. Нумидиец, уже в течение двух лет удерживавший остров во власти своих финикийских повелителей, вышел наконец из терпения; вместе со своими всадниками, отказавшимися повиноваться младшему Ганнону, он вступил в переговоры с римским главнокомандующим Марком Валерием Левином и сдал ему Акрагант. Ганнон спасся бегством на простой лодке и отправился в Карфаген, чтобы известить своих единомышленников о постыдной измене отечеству со стороны присланного Ганнибалом офицера; стоявший в городе финикийский гарнизон был изрублен римлянами, а местные граждане были проданы в рабство (544) [210 г.]. Чтобы предохранить остров от нападений, аналогичных высадке 540 г. [214 г.], в городе были поселены новые жители из числа преданных римлянам сицилийцев; так окончил свое существование древний величественный Акрагант. Покорив всю Сицилию, римляне позаботились о восстановлении спокойствия и порядка на этом находившемся в состоянии полной разрухи острове. Весь разбойничий сброд, хозяйничавший внутри острова, был согнан в одну кучу и перевезен в Италию, где он стал предпринимать из Региона опустошительные набеги на территорию ганнибаловских союзников; римское правительство сделало все от него зависевшее, чтобы поднять на острове земледелие, пришедшее в совершенный упадок. В карфагенском сенате еще не раз заходила речь об отправке флота в Сицилию и о возобновлении там войны, но все это осталось в проекте.

Македония могла бы оказать более решительное влияние на ход событий, чем Сиракузы. От восточных держав в то время нельзя было ожидать ни помощи, ни помехи. Единственный союзник Филиппа Антиох Великий должен был считать за счастье, что после решительной победы египтян при Рафии в 537 г. [217 г.] слабохарактерный Филопатор заключил с ним мир на основании status quo; частью соперничество с Лагидами и постоянная угроза возобновления войны, частью восстания претендентов внутри страны и разные предприятия в Малой Азии, в Бактрии и в восточных сатрапиях не позволили ему примкнуть к той великой антиримской коалиции, о которой помышлял Ганнибал. Египетский двор стоял решительно на стороне Рима, с которым возобновил союз в 544 г. [210 г.], но от Птолемея Филопатора Рим не мог ожидать иной помощи кроме присылки кораблей с хлебом. Поэтому Македонии и Греции внутренние раздоры, а не что-либо другое, помешали выступить решительно в той великой борьбе, которая велась в Италии; они могли бы восстановить честь эллинского имени, если бы были в состоянии хотя бы в течение нескольких лет действовать заодно против общего врага. Правда, в Греции обнаруживались признаки именно такого настроения умов. Пророческие слова Агелая из Навпакта о том, что он опасается, как бы в скором времени не прекратились совершенно те состязания, которыми занимались в то время эллины; его настоятельные увещания обратить взоры на Запад и не допустить, чтобы более сильная держава восстановила между всеми борющимися партиями согласие, наложив на них одинаковое иго, — все эти речи много содействовали заключению мира между Филиппом и этолийцами (537) [217 г.]; значение этого мира ясно выражено в том, что этолийский союз немедленно назначил Агелая своим стратегом. Национальный патриотизм вспыхнул в Греции точно так же, как и в Карфагене; был миг, когда казалось возможным разжечь национальную войну эллинов с Римом. Но во главе такого предприятия мог стать только Филипп Македонский, а ему не хватало ни того воодушевления, ни той веры в нацию, с которыми только и можно было вести такую войну. Ему была не по силам трудная задача превратиться из притеснителя Греции в ее защитника. Своей нерешительностью при заключении союза с Ганнибалом он уже охладил первые горячие порывы греческих патриотов, а когда вслед за тем он принял участие в борьбе против Рима, его методы ведения войны могли еще менее внушать симпатию и доверие. Его первая, предпринятая им еще в год битвы при Каннах (538) [216 г.], попытка завладеть городом Аполлонией закончилась самым смешным образом: Филипп поспешно повернул тогда назад под влиянием ни на чем не основанных слухов, будто римский флот идет в Адриатическое море. Это случилось еще до окончательного разрыва с Римом; а когда этот разрыв наконец состоялся, то и друзья и недруги ожидали высадки македонян в южной Италии. На этот случай в Брундизии с 539 г. [215 г.] оставались римский флот и римская армия; Филипп, у которого не было военных кораблей, стал строить флотилию легких иллирийских судов для перевозки своей армии. Но, когда наступила минута действовать, мужество покинуло его при мысли, что он может встретиться в море со страшными пятипалубными кораблями; он не исполнил данного своему союзнику Ганнибалу обещания предпринять высадку, а чтобы не оставаться в полном бездействии, решился напасть на владения римлян в Эпире, составлявшие долю обещанной ему добычи (540) [214 г.]. Даже в лучшем случае ничего бы из этого не вышло: однако римляне, наперекор ожиданиям Филиппа, не удовольствовались ролью зрителей, наблюдающих с противоположного берега за успехами неприятеля; они хорошо знали, что наступательными действиями легче защитить свои владения, чем оборонительными. Поэтому римский флот перевез отряд войск из Брундизия в Эпир; Орикон был снова отнят у царя, в Аполлонии был поставлен римский гарнизон, а македонский лагерь был взят приступом; после этого Филипп перешел от нерешительности к полному бездействию и в течение нескольких лет ничего не предпринимал, невзирая на жалобы Ганнибала, тщетно пытавшегося вдохнуть в душу вялого и недальновидного Филиппа свою собственную энергию и проницательность. Когда снова возобновились военные действия — это случилось опять-таки помимо Филиппа. После падения Тарента (542) [212 г.], доставившего Ганнибалу превосходную гавань на том самом берегу, который был наиболее удобным для высадки македонской армии, римляне постарались издали парировать угрожавший им удар и причинили македонянам столько домашних хлопот, что те не могли и помышлять о нападении на Италию. В Греции национальный порыв, естественно, давно уже остыл. Воспользовавшись старыми противоречиями между Грецией и Македонией и новыми промахами и несправедливостями, в которых провинился Филипп, римский адмирал Левин смог без большого труда организовать против Македонии коалицию из средних и мелких греческих государств под римским протекторатом. Во главе этой коалиции стояли этолийцы: Левин сам прибыл на собрание и склонил на свою сторону обещанием доставить им давно желанное обладание Акарнанской областью. Они заключили с Римом честный уговор общими силами отобрать у остальных эллинов и земли и людей, с тем чтобы земля досталась этолийцам, а люди и движимое имущество — римлянам. К ним присоединились в собственно Греции те государства, которые были нерасположены к македонянам или, вернее, к ахейцам: в Аттике — Афины, в Пелопоннесе — Элида и Мессена и главным образом Спарта, чья дряхлая конституция именно в то время была опрокинута отважным солдатом Махенидом, намеревавшимся деспотически управлять от имени несовершеннолетнего Пелопса и утвердить владычество авантюризма при помощи набранных наемников. Сюда же примкнули вечные враги Македонии, начальники полудиких фракийских и иллирийских племен и, наконец, пергамский царь Аттал, с дальновидностью и энергией старавшийся ослабить два великих греческих государства, которыми были окружены его владения, и поспешивший вступить под римский протекторат, пока его участие в союзе еще имело какую-нибудь цену. Описание всех перипетий этой бесцельной борьбы не принесло бы ни радости, ни пользы. Хотя Филипп, который был сильнее каждого из своих противников, взятых в отдельности, и отражал со всех сторон их нападения с энергией и отвагой, однако он истощил все свои силы на эту безвыходную оборону. Он был все время занят то борьбой с этолийцами, истребившими несчастных акарнанцев при содействии римского флота и угрожавшими Локриде и Фессалии, то защитою северных провинций от нашествия варваров, то доставкой помощи ахейцам против хищнических набегов этолийцев и спартанцев; а кроме того пергамский царь Аттал и римский адмирал Публий Сульпиций то угрожали своими соединенными флотами восточному берегу, то высаживали войска в Эвбее. Все движения Филиппа были парализованы отсутствием военного флота; дело доходило до того, что он выпрашивал военные корабли в Вифинии у своего союзника Прузия и даже у Ганнибала. Только в конце войны он решился на то, с чего должен был начать, — приказал построить 100 военных кораблей; но если это приказание и было исполнено, то его корабли все-таки не получили никакого применения. Всякий, кто понимал положение Греции и принимал в нем близкое участие, сожалел о пагубной войне, во время которой последние силы Греции истощались в междоусобицах, а страна разорялась; торговые города Родос, Хиос, Митилена, Византия, Афины и даже Египет пытались не раз взять на себя роль посредников. Действительно, миролюбивая сделка была в интересах обеих сторон. От войны сильно страдали как македоняне, так и этолийцы, от которых требовалось более жертв, чем от других римских союзников, в особенности с тех пор как Филипп привлек на свою сторону царька афаманов и этим дал возможность македонянам вторгаться внутрь Этолии. Среди этолийцев многие начали понимать, на какую низкую и пагубную роль обрекал их союз с Римом; вся Греция была охвачена возмущением, когда этолийцы стали сообща с римлянами продавать эллинских граждан массами в рабство, как они это делали в Антикире, Ореосе, Диме и Эгине. Впрочем, этолийцы уже не были свободны в своих действиях: они поступили очень смело, заключив с Филиппом мир помимо своих союзников, так как при благоприятном обороте, который начали принимать дела в Испании и Италии, римляне вовсе не желали прекращать войну, которую вели лишь при помощи нескольких кораблей и которая обрушивалась всей своей тяжестью и всеми своими невыгодами на этолийцев. Эти последние наконец вняли просьбам городов, взявших на себя роль посредников, и мир между греческими государствами был заключен зимой 548/549 г. [206/205 г.], несмотря на оппозицию со стороны римлян. Из слишком могущественного союзника Этолия создала себе опасного врага; однако римский сенат не нашел в тот момент удобным карать за нарушение союзного договора, так как именно в то время ему нужны были все материальные силы истощенного государства для решительной экспедиции в Африку. Римляне сочли даже целесообразным окончить войну с Филиппом, которая потребовала бы от них значительных усилий, после того как в ней перестали принимать участие этолийцы; они заключили с Филиппом мир, который в сущности восстановил такое же положение дел, какое существовало и до войны, и оставил во власти римлян все их прежние владения на берегах Эпира за исключением незначительной атинтанской территории. При тогдашних обстоятельствах Филипп должен был считать за счастье такие мирные условия; но этот исход войны доказал то, что уже и без того было ясно для всякого: что все неслыханные бедствия, которые навлекла на Грецию десятилетняя война со всем ее возмутительным бесчеловечьем, не принесли никакой пользы и что грандиозная и верно рассчитанная комбинация, которую задумал Ганнибал и в которой на один миг приняла участие Греция, рухнула безвозвратно.

В Испании, где еще царил гений Гамилькара и Ганнибала, борьба была более упорной. Она велась с переменным счастьем, причиною чему было своеобразие характера страны и нравов населения. Крестьян-пастухов, которые жили в живописной долине Эбро и в роскошной плодородной Андалузии, а также между Эбро и Андалузией на суровом плоскогорье, перерезанном многочисленными лесистыми горами, было столь же легко собрать для службы в земском ополчении, сколь трудно водить против неприятеля или хотя бы только удерживать в каком-либо пункте. Таких же трудов стоило и объединить города для какого-либо решительного и общего выступления, хотя каждый из них в отдельности упорно защищался за своими стенами против всякого нападения. Все они, по-видимому, не делали никакого различия между римлянами и карфагенянами. Туземцам было все равно, кто завладел большей или меньшей частью полуострова — те ли непрошеные гости, которые засели в долине Эбро, или те, которые засели на берегах Гвадалквивира; оттого-то в этой войне почти вовсе не проявлялась столь характерная для испанцев ярая приверженность к какой-нибудь партии; только Сагунт со стороны римлян и Астапа со стороны карфагенян явились в этом отношении исключением. А так как ни римляне, ни африканцы не привели с собой войск в достаточном числе, то военные действия по необходимости превратились с обеих сторон в вербовку приверженцев, успех которой зависел не столько от уменья внушить действительную преданность, сколько от страха, от денег и от разных случайностей; когда же казалось, что война начинает близиться к концу, она обыкновенно превращалась в бесконечный ряд осад и партизанских стычек, с тем чтобы скоро снова вспыхнуть из-под пепла. Армии появлялись и исчезали подобно дюнам на берегу моря; там, где вчера была гора, сегодня не осталось от нее и следа. В итоге перевес был на стороне римлян частью оттого, что они появились в Испании в качестве освободителей страны от ига финикийцев, частью оттого, что им повезло в выборе своих вождей и что они привели с собой более многочисленные отряды надежных солдат; впрочем, дошедшие до нас сведения так неполны и так сбивчивы в хронологическом отношении, что нет никакой возможности удовлетворительно описать войну, которая велась вышеуказанным образом. Оба римских наместника на полуострове — Гней и Публий Сципионы — были хорошими полководцами и превосходными администраторами, в особенности первый из них, и задачу свою они выполнили с блестящим успехом. Не только пиренейские проходы постоянно находились во власти римлян и была с большими потерями отражена попытка восстановить прерванное сухопутное сообщение между неприятельским главнокомандующим и его главной квартирой, не только в Тарраконе был создан по образцу Нового Карфагена Новый Рим благодаря сооружению обширных укреплений и устройству гавани, но и в Андалузии римские армии сражались с успехом еще в 539 г. [215 г.]; в следующем (540) [214 г.] году был предпринят туда новый поход, который оказался еще более удачным; римляне проникли почти до Геркулесовых столбов, расширили в южной Испании свой протекторат и наконец, снова захватив и восстановив Сагунт, приобрели важный пост на линии между Эбро и Картагеной, уплатив вместе с тем по мере возможности старый национальный долг. Вытеснив таким образом почти совершенно карфагенян из Испании, Сципионы сумели даже в самой Африке создать опасного для карфагенян врага в лице владевшего теперешними провинциями Ораном и Алжиром могущественного западно-африканского принца Сифакса, который вступил (около 541 г.) [213 г.] в союз с римлянами. Если бы римляне были в состоянии прислать ему на помощь армию, они могли бы надеяться на значительный успех; но именно в то время в Италии не было ни одного лишнего солдата, а испанская армия была слишком немногочисленна, чтобы дробиться. Однако и собственные войска Сифакса, обученные и руководимые римскими офицерами, подняли среди ливийских подданных Карфагена настолько серьезное брожение, что заменявший главнокомандующего в Испании и в Африке Гасдрубал Барка сам отправился в Африку с отборными испанскими войсками. Он, по всей вероятности, и был виновником того, что дела приняли там другое направление; владевший теперешней провинцией Константиной царь Гала, издавна соперничавший с Сифаксом, выступил на стороне Карфагена, а его отважный сын Массинисса разбил Сифакса и принудил его заключить мир. Впрочем, об этой войне в Ливии до нас не дошло почти никаких сведений, кроме рассказа о жестоком мщении, которому Карфаген по своему обыкновению подвергнул мятежников после одержанной Массиниссой победы.

Такой оборот дела в Африке оказался чреватым последствиями и для испанской войны. Гасдрубал снова мог возвратиться в Испанию (543) [211 г.], куда вскоре вслед за ним прибыли значительные подкрепления и сам Массинисса. Сципионы, которые в отсутствие неприятельского главнокомандующего (541, 542) [213, 212 гг.] не переставали собирать в карфагенских владениях добычу и набирать там приверженцев, оказались неожиданно под угрозой нападения со стороны такой многочисленной неприятельской армии, что были принуждены сделать выбор между отступлением за Эбро и обращением за помощью к испанцам. Они предпочли последнее и наняли 20 тысяч кельтиберов; затем, чтобы было удобнее сражаться с тремя неприятельскими армиями, находившимися под начальством Гасдрубала Барки, Гасдрубала, сына Гисгона, и Магона, они разделили свои римские войска. Этим они подготовили свою гибель. В то время как Гней стоял лагерем против Гасдрубала Барки с армией, в состав которой входили все испанские войска и в которой римские войска составляли только треть, Гасдрубалу без большого труда удалось склонить последних к отступлению за установленное денежное вознаграждение, что по понятиям их наемной морали, быть может, и не считалось изменой, так как они не перешли на сторону противника тех, кто их нанял. Римскому главнокомандующему не оставалось ничего другого, как начать поспешное отступление, во время которого неприятель следовал за ним по пятам. Тем временем две другие финикийские армии, находившиеся под начальством Гасдрубала, сына Гисгона, и Магона, стремительно напали на второй римский корпус, находившийся под начальством Публия, и предводимые Массиниссой толпы отважных всадников доставили карфагенянам решительный перевес. Римский лагерь был уже почти окружен, а с приходом уже бывших недалеко испанских вспомогательных войск римлянам были бы заперты все выходы. Смелая попытка проконсула двинуться с его лучшими войсками навстречу испанцам, прежде чем они заполнили своим прибытием пробел в блокаде, окончилась неудачей. Перевес был сначала на стороне римлян, но высланная вслед за ними нумидийская конница скоро настигла их и не только помешала им воспользоваться уже наполовину одержанной победой, но и задержала их отступление до прибытия финикийской пехоты; а когда главнокомандующий был убит, эта проигранная битва превратилась в поражение. После того как с Публием было покончено, все три карфагенские армии внезапно напали на Гнея, который медленно отступал, с трудом обороняясь от одной из них, а нумидийская конница отрезала ему путь к отступлению. Римский корпус был загнан на открытый холм, где даже нельзя было разбить лагеря, и был частью изрублен, частью взят в плен; о самом главнокомандующем никогда не могли узнать ничего достоверного. Только небольшой отряд успел переправиться на другой берег Эбро благодаря отличному офицеру из школы Гнея Гаю Марцию; туда же удалось легату Титу Фонтею в целости перевести часть Публиева корпуса, остававшуюся в лагере, и даже большая часть разбросанных по южной Испании римских гарнизонов успела перебраться туда же. Финикийцы стали бесспорно владычествовать во всей Испании вплоть до Эбро, и, казалось, уже недалека была та минута, когда они перейдут на другую сторону этой реки, очистят от римлян Пиренеи и восстановят сообщение с Италией. Крайняя опасность, в которой находился тогда римский лагерь, заставила армию возложить главное командование на того, кто был самым способным. Обойдя более старых и не лишенных дарований офицеров, солдаты избрали начальником армии упомянутого выше Гая Марция, и его умелое руководство и, быть может, легкая взаимная зависть и раздоры трех карфагенских полководцев отняли у этих последних возможность воспользоваться плодами их крупной победы. Перешедшие через реку карфагенские войска были отброшены назад, и римляне удержались на линии Эбро до прибытия новой армии и нового главнокомандующего. К счастью, благодаря новому направлению, которое приняли военные действия в Италии, где только что пала Капуя, римское правительство оказалось в состоянии прислать в Испанию легион из 12 тысяч человек под начальством пропретора Гая Клавдия Нерона, восстановивший там равновесие между боевыми силами противников. Экспедиция, которая была предпринята в следующем (544) [210 г.] году в Андалузию, была очень успешна; Гасдрубал Барка был окружен со всех сторон и избег капитуляции только при помощи неблаговидной хитрости и явного нарушения данного слова. Однако Нерон не был таким главнокомандующим, какой был нужен для войны в Испании. Это был способный офицер, но крутой, вспыльчивый и не пользующийся популярностью человек, не умевший ни возобновлять старинные связи с туземцами или заводить новые, ни извлекать выгоды из несправедливости и высокомерия, с которыми пунийцы третировали после Сципионов и друзей и недругов в дальней Испании, возбуждая всеобщую к себе ненависть. Римский сенат правильно оценивал и важность и своеобразные условия испанской войны, а от захваченных римским флотом и привезенных в Рим жителей Утики он узнал, что Карфаген напрягает все свои усилия, чтобы отправить Гасдрубала и Массиниссу с сильной армией за Пиренеи; поэтому было решено отправить в Испанию новые подкрепления и еще одного главнокомандующего более высокого ранга, избрание которого было решено предоставить народу. Долгое время, как гласит рассказ, не являлось желающего взяться за это трудное и опасное дело, пока наконец не выступил кандидатом молодой, двадцатисемилетний офицер Публий Сципион, сын убитого в Испании генерала того же имени, уже занимавший должности военного трибуна и эдила. Трудно поверить, чтобы римский сенат предоставил такой важный выбор на произвол случая в созванных им комициях; точно так же трудно поверить, что честолюбие и патриотизм до такой степени заглохли в Риме, что ни один опытный офицер не выступил кандидатом на такой важный пост. Если же, напротив того, сенат сам остановил свой выбор на молодом даровитом и испытанном офицере, который отличился в жарких битвах на Тичино и при Каннах, но который еще не достиг необходимого ранга, чтобы заменить бывших преторов и консулов, то совершенно понятно, почему был выбран такой способ назначения, который мягким путем наводил народ на избрание единственного кандидата, несмотря на отсутствие у последнего необходимого стажа, и который внушал народной толпе сочувствие как к этому новому главнокомандующему, так и вообще к очень непопулярной испанской экспедиции. Если сенат заранее рассчитывал на благоприятное впечатление, которое произведет эта будто бы импровизированная кандидатура, то его ожидания оправдались полностью. Сын, отправившийся для того, чтобы отомстить за смерть отца, которому он за девять лет перед тем спас жизнь на берегах Тичино, мужественно-красивый юноша с длинными кудрями, покрасневший от смущения, когда вызвался занять высокий пост за недостатком другого, лучшего кандидата, простой военный трибун, разом возведенный по выбору центурий на самую высшую должность, — все это произвело на римских граждан и крестьян сильное и неизгладимое впечатление. И действительно, Публий Сципион и сам был полон воодушевления и был способен воодушевлять других. Он не принадлежал к числу тех немногих, которые силой своей железной воли заставляют мир в течение целых столетий двигаться по указанной ими новой колее или которые схватив судьбу за узду, в течение долгих лет удерживают ее, пока ее колеса не переедут через них. По поручению сената Публий Сципион одерживал победы и завоевывал страны; благодаря своим военным лаврам он занимал в Риме выдающееся положение и как государственный человек; но отсюда еще было далеко до Александра и Цезаря. В качестве полководца он сделал для своего отечества не более того, что сделал Марк Марцелл, а в политическом отношении — хотя он, быть может, сам и не сознавал, сколь была непатриотична и своекорыстна его политика, — он причинил своему отечеству по меньшей мере столько же вреда, сколько доставил ему пользы своими военными дарованиями. Тем не менее, в этой привлекательной личности героя было какое-то особое очарование; она была окружена ослепительным ореолом того радостного и уверенного в самом себе воодушевления, которое распространял вокруг себя Сципион частью из убеждений, частью искусственно. У него было достаточно пылкой фантазии, чтобы согревать сердца, и достаточно расчетливости, чтобы во всем подчиняться требованиям благоразумия и не упускать из виду мелких подробностей; он был не настолько простодушен, чтобы разделять слепую веру толпы в свое ниспосылаемое свыше вдохновение, и не настолько прямодушен, чтобы это опровергать; в глубине души он все же оставался уверенным в том, что его охраняет особая божеская благодать, — словом, это была настоящая натура пророка; он стоял выше народа и столь же вне его; это был человек слова, непоколебимого, как утес, с царственным складом ума, который считал за унижение для себя принятие обыкновенного царского титула, но вместе с тем не понимал, что конституция республики связывала также и его; он был так уверен в своем величии, что не знал ни зависти, ни ненависти, снисходительно признавал чужие заслуги и прощал чужие ошибки; он был отличным военачальником и тонким дипломатом без того отталкивающего отпечатка, которым обыкновенно отличаются обе эти профессии; с эллинским образованием он соединял чувства настоящего римского патриота, был искусным оратором и приятным в обхождении человеком и потому привлекал к себе сердца солдат и женщин, соотечественников и испанцев, соперников в сенате и своего более великого карфагенского противника. Его имя скоро было у всех на устах, и он стал звездой, от которой отечество ожидало победы и мира.

Публий Сципион отправился в Испанию (544/545) [210/209 г.] в сопровождении пропретора Марка Силана, который должен был заменить Нерона и служить юному главнокомандующему помощником и советником, и командовавшего его флотом его доверенного Гая Лелия; он имел при себе сверхукомплектованный легион и хорошо наполненную казну. Его первое выступление на арене военных действий ознаменовалось одним из самых смелых и самых удачных предприятий, какие только известны в истории. Из трех карфагенских главнокомандующих Гасдрубал Барка стоял у истоков Тахо, Гасдрубал, сын Гисгона, — близ устьев этой реки, а Магон — у Геркулесовых столбов; тот из них, кто был всех ближе к финикийской столице — Новому Карфагену, все-таки находился от нее на расстоянии десятидневного перехода. Весной 545 г. [209 г.], прежде чем неприятельские войска успели двинуться со своих мест, Сципион неожиданно направился к этому городу, которого мог достигнуть от устьев Эбро в несколько дней, идя вдоль берега; он имел при себе всю свою армию, состоявшую почти из 30 тысяч человек, и флот; финикийский гарнизон, не превышавший 1 тысячи человек, был застигнут врасплох одновременным нападением и с моря и с суши. Город, расположенный на мысе, который врезался внутрь гавани, оказался окруженным римским флотом одновременно с трех сторон; с четвертой стали римские легионы, между тем как помощь была очень далека; однако комендант Магон мужественно оборонялся и вооружил граждан, потому что для защиты городских стен недоставало солдат. Осажденные сделали вылазку, но римляне отбили ее без большого труда и в свою очередь пошли на приступ со стороны суши, не теряя времени на правильную осаду. Штурмовые колонны бурно устремились к городу по узкой дороге; усталых постоянно заменяли свежие колонны, слабый гарнизон был истощен до крайности, но успеха римляне не имели. Впрочем, Сципион и не рассчитывал на успех; он предпринял штурм только для того, чтобы отвлечь гарнизон от той части города, которая находилась подле гавани; он узнал, что одна часть гавани мелеет во время отлива, и думал напасть с этой стороны. В то время как штурм со стороны суши был в полном разгаре, Сципион отправил отряд со штурмовыми лестницами вброд по дороге, «которую указывал солдатам сам Нептун». Действительно, этому отряду посчастливилось найти там городские стены незащищенными. Таким образом, город был взят в первый день приступа, а находившийся в крепости Магон капитулировал. Вместе с карфагенской столицей римляне захватили 18 расснащенных военных кораблей, 63 транспортных судна, весь военный материал, значительные хлебные запасы, военную казну с 600 талантов (более 1 млн. талеров), 10 тысяч пленных, в числе которых находились 18 карфагенских герузиастов, или судей, и заложников от всех испанских союзников Карфагена. Сципион дал заложникам обещание, что те из них получат разрешение вернуться домой, чья община вступит в союз с Римом; найденными в городе средствами он воспользовался для того, чтобы усилить и привести в лучшее состояние свою армию; местных ремесленников, доходивших числом до двух тысяч, он заставил работать на римскую армию, обещав им свободу по окончании войны, а из остальной массы годных для работы людей выбрал гребцов для флота. Но городским жителям была оказана пощада: они сохранили и свою прежнюю свободу и свое прежнее общественное положение; хорошо знавший финикийцев Сципион был уверен, что они будут ему повиноваться, и для него было важно, чтобы не один только римский гарнизон обеспечивал ему владычество над городом, который обладал единственной превосходной гаванью на восточном побережье и богатыми серебряными рудниками. Так удалось это до крайности смелое предприятие — смелое потому, что Сципиону было небезызвестно, что Гасдрубал Барка получил от правительства приказание проникнуть в Галлию и был занят приведением его в исполнение, а оставленный на берегах Эбро слабый римский отряд не был бы в состоянии этому воспрепятствовать, если бы возвращение Сципиона замедлилось. Но Сципион возвратился в Тарракон, прежде чем Гасдрубал достиг берегов Эбро; опасная игра, на которую пустился юный полководец, на время отказавшись от своей прямой задачи, для того чтобы совершить соблазнительный набег, была оправдана баснословным успехом, которого добились сообща Нептун и Сципион. Поразившее всех удивлением взятие финикийской столицы оправдало во мнении народа все надежды, которые возлагались на необыкновенного юношу, а всякий, кто думал иначе, был принужден молчать. Назначение Сципиона главнокомандующим было продолжено на неопределенное время, а сам он решил не ограничиваться такой узкой задачей, как охрана пиренейских проходов. Вследствие падения Нового Карфагена не только были покорены все жившие по сю сторону Эбро испанцы, но и самые могущественные из владетелей по ту сторону предпочли римское покровительство карфагенскому. В течение зимы 545/546 г. [209/208 г.] Сципион распустил свой флот и людьми, которые благодаря этому оказались свободными, увеличил свою сухопутную армию настолько, чтобы иметь возможность одновременно охранять северные провинции и предпринять на юге наступательную войну с большей энергией, чем прежде; в 546 г. [208 г.] он вступил в Андалузию. Там он встретился с Гасдрубалом Баркой, который направлялся к северу осуществить свое давнишнее намерение — придти на помощь брату. Подле Бекулы дело дошло до битвы; несмотря на то, что римляне приписывали себе победу и как будто бы взяли в плен 10 тысяч человек, Гасдрубал достиг своей главной цели, хотя и пожертвовал частью армии. Со своей казной, со слонами и с лучшей частью армии он проложил себе путь к северным берегам Испании, достиг, подвигаясь вперед по берегу океана, западных, вероятно не занятых неприятелем, пиренейских проходов и еще до наступления неблагоприятного времени года вступил в Галлию, где расположился на зимних квартирах. Намерение Сципиона соединить с возложенной на него оборонительной войной и наступательную оказалось необдуманным и неблагоразумным; главную задачу испанской армии с успехом выполняли с несравненно меньшими средствами не только отец и дядя Сципиона, но даже Гай Марций и Гай Нерон; но победоносный полководец, стоявший во главе сильной армии, в своей самонадеянности не удовольствовался такой задачей и сделался главным виновником крайне опасного положения, в которое попал Рим летом 547 г. [207 г.], когда наконец осуществилось намерение Ганнибала напасть на римлян с двух сторон. Но боги прикрыли лаврами ошибки своего любимца. Италия удачно спаслась от опасности; римляне удовольствовались бюллетенями о сомнительной победе при Бекуле, а когда стали поступать известия о новых победах в Испании, они позабыли о том, что им пришлось иметь дело в Италии с самым даровитым из карфагенских полководцев и с самыми отборными войсками испано-финикийской армии. После удаления Гасдрубала Барки оба оставшихся в Испании карфагенских полководца решили на время отступить — Гасдрубал, сын Гисгона, в Лузитанию, а Магон даже на Балеарские острова — и, пока не прибудут новые подкрепления из Африки, предоставить легкой коннице Массиниссы продолжать в Испании такую же войну, какую вел с блестящим успехом Мутин в Сицилии. Таким образом, все восточное побережье оказалось во власти римлян. В следующем (547) [207 г.] году действительно прибыл из Африки с третьей армией Ганнон, после чего Магон и Гасдрубал снова вернулись в Андалузию. Но Марк Силан разбил соединенную армию Магона и Ганнона и даже взял последнего в плен. Тогда Гасдрубал отказался от намерения удержать за собой поле сражения и разместил свои войска по городам Андалузии, из которых только Орингис был взят Сципионом приступом в течение этого же года. Финикийцы, казалось, были окончательно побеждены; однако в следующем (548) [206 г.] году они снова оказались в состоянии вывести на поле сражения сильную армию в 32 слона, 4 тысячи всадников и 70 тысяч пехотинцев, правда, состоявшую в основной части из набранных наспех испанских ополченцев. Дело дошло до битвы опять при Бекуле. Римская армия была почти вдвое малочисленнее неприятельской и в ней также было немало испанцев. Сципион поступил как Веллингтон при точно таких же обстоятельствах — он поставил своих испанцев так, что им не приходилось сражаться, потому что это было единственным средством помешать им разбежаться. Римские же войска он бросил в первую очередь на испанцев неприятельской армии. Битва все-таки была упорна, но римляне в конце концов одержали верх, и само собой понятно, что поражение такой армии было равносильно ее уничтожению; только Гасдрубалу и Магону удалось укрыться в Гадесе. Теперь у римлян уже не было никаких соперников на полуострове; немногие города, отказавшиеся добровольно подчиниться, были взяты поодиночке, и часть из них понесла суровую кару за свое сопротивление. Сципион даже нашел возможность посетить Сифакса на африканском побережье и завязать сношения с ним и даже с Массиниссой на случай экспедиции в Африку — это была безумно смелая и ничем не оправданная выходка, хотя известие о ней и доставило большое удовольствие жадным до новостей столичным жителям. Во власти финикийцев оставался только Гадес, где командовал Магон. После того как римляне вступили во владение карфагенским наследством и уже успели доказать необоснованность высказывавшейся в различных местах Испании надежды, что после прекращения финикийского владычества можно будет отделаться от римских гостей и восстановить прежнюю свободу, одно время казалось, будто в Испании готово вспыхнуть всеобщее восстание против римлян, главная роль в котором должна была принадлежать их прежним союзникам. Восстанию благоприятствовали болезнь римского главнокомандующего и мятеж одного из его корпусов, вызванный длившейся в течение нескольких лет задержкой в выплате жалованья. Но Сципион выздоровел скорее, чем думали, и искусно усмирил солдатский мятеж; немедленно вслед за тем он усмирил те общины, которые взяли на себя почин в этом национальном деле, и таким образом подавил восстание, прежде чем оно успело распространиться. Когда карфагенское правительство убедилось, что восстания не приведут ни к чему и что оно не будет в состоянии долго удерживать в своих руках Гадес, оно приказало Магону собрать все его корабли, войска и деньги и употребить эти средства на то, чтобы по мере возможности дать иное направление войне в Италии. Сципион не мог этому помешать — это было расплатой за то, что он распускал свой флот, и ему вторично пришлось возлагать на богов вверенную ему защиту отечества от новых нашествий. Последний из сыновей Гамилькара покинул полуостров беспрепятственно. Вслед за его отъездом сдался на выгодных условиях и Гадес, который был самым старинным и последним владением финикийцев на испанской территории. После тринадцатилетней борьбы Испания превратилась из карфагенской провинции в римскую, и хотя там еще в течение многих столетий велась борьба с постоянно подавлявшимися, но никогда не прекращавшимися восстаниями, но в то время, о котором здесь идет речь, у римлян там не было противников. Сципион воспользовался первым же мгновением обманчивого внутреннего спокойствия, для того чтобы сложить с себя главное командование (в конце 548 г.) [206 г.] и лично явиться в Рим с докладом об одержанных победах и о завоеванных странах.

В то время как война была доведена до конца в Сицилии Марцеллом, в Греции — Публием Сульпицием, В Испании — Сципионом, великая борьба на италийском полуострове не прекращалась. После битвы при Каннах и после того как мало-помалу выяснились ее невыгодные и выгодные последствия, в начале 540 г. [214 г.], т. е. на пятом году войны, положение римлян и финикийцев было следующим: римляне снова заняли северную Италию после удаления оттуда Ганнибала и прикрыли ее тремя легионами, из которых два стояли на территории кельтов, а третий в качестве резерва — в Пицене. Нижняя Италия вплоть до Гаргана и до Вольтурна за исключением крепостей и большей части портовых городов находилась в руках Ганнибала. Сам Ганнибал стоял со своей главной армией подле Арпи, а напротив него, в Апулии, — с четырьмя легионами Тиберий Гракх, опиравшийся на крепости Луцерию и Беневент. На бреттийской территории все население перешло на сторону Ганнибала, а финикийцы заняли даже гавани за исключением Региона, который римляне охраняли из Мессаны; там стояла под начальством Ганнона вторая карфагенская армия, перед которой пока не было никакого противника. Главная римская армия из четырех легионов, находившаяся под начальством обоих консулов — Квинта Фабия и Марка Марцелла, — готовилась к попытке снова завладеть Капуей. Кроме того римляне имели в своем распоряжении стоявший в столице резерв из двух легионов, расставленные во всех приморских гаванях гарнизоны, в числе которых гарнизоны Тарента и Брундизия были усилены одним легионом из опасения высадки македонян, и наконец сильный флот, бесспорно владычествовавший на море. Если к этому прибавить римские армии, находившиеся в Сицилии, Сардинии и Испании, то общую численность римских боевых сил придется определить не менее чем в 200 тысяч человек, даже если не принимать в расчет гарнизонной службы, которую были обязаны нести в нижнеиталийских крепостях поселенные там граждане; третья часть этой армии состояла из новобранцев того года и почти половина — из римских граждан. Следует полагать, что все годные для военной службы люди в возрасте от 17 до 46 лет были в рядах армии, а поля — там, где этому не препятствовали военные действия, — обрабатывались рабами, стариками, детьми и женщинами. Понятно, что при таких обстоятельствах и финансы находились в самом жалком состоянии; поземельный налог, который был самым главным источником доходов, естественно, собирался очень неаккуратно. Но, несмотря на недостаток в людях и деньгах, римляне все-таки сумели, хотя и медленно и с напряжением всех своих сил, вернуть обратно то, что было ими утрачено; их армии с каждым годом увеличивались, в то время как финикийские таяли; они с каждым годом все далее и далее проникали во владения союзников Ганнибала — кампанцев, апулийцев, самнитов, бреттиев, которые, как и находившиеся в нижней Италии римские крепости, были не в силах сами обороняться и не были достаточно прикрыты слабой армией Ганнибала; наконец благодаря введенной Марком Марцеллом системе ведения войны они могли развивать военные способности офицеров и полностью использовать превосходство своей пехоты над неприятельской. Ганнибал, пожалуй, еще мог рассчитывать на победы, но уже не на такие, какие он одерживал при Тразименском озере и на Ауфиде; времена штатских генералов уже миновали. Ему не оставалось ничего другого, как ожидать давно обещанной Филиппом высадки македонян или помощи от своих братьев из Испании, а пока оберегать целость своей армии и своих клиентов и поддерживать в них хорошее расположение духа. В упорной оборонительной войне, которая тогда началась, трудно было бы узнать того полководца, который некогда вел наступательную войну с такой стремительностью и отвагой; как с психологической, так и с военной точек зрения достойно удивления, что один и тот же человек разрешил выпавшие на его долю две совершенно противоположные задачи в одинаковом совершенстве.

Сначала военные действия велись преимущественно в Кампании. Ганнибал вовремя явился на помощь главному городу и не дал неприятелю обложить его; но он не был в состоянии ни отнять у сильных римских гарнизонов хотя бы один из находившихся в руках римлян городов Кампании, ни помешать двум консульским армиям завладеть после упорного сопротивления обеспечивавшим ему переправу через Вольтурн Казилином, не считая множества других менее важных городов. Ганнибал попытался завладеть Тарентом с целью овладеть местом для высадки македонской армии; но эта попытка не удалась. Тем временем бреттийская армия карфагенян сражалась под начальством Ганнона в Лукании с апулийской армией римлян; Тиберий Гракх вел там войну с успехом, а после одного удачного сражения неподалеку от Беневента даровал от имени народа свободу и гражданские права солдатам легионов, которые состояли из силой навербованных для военной службы рабов и отличились в этом сражении. В следующем (541) году [213 г.] римляне отняли у неприятеля богатый и важный город Арпи, граждане которого напали на карфагенский гарнизон вместе с римскими солдатами, тайком пробравшимися в город. Внутренняя связь основанной Ганнибалом симмахии стала ослабевать; некоторые из самых знатных жителей Капуи и многие бреттийские города перешли на сторону Рима; даже один из испанских отрядов финикийской армии перешел от карфагенян на службу к римлянам, когда узнал от испанских эмиссаров о ходе событий в своем отечестве. Менее счастлив для римлян был 542 год [212 г.] по причине новых политических и военных ошибок, которыми поспешил воспользоваться Ганнибал. Сношения, которые поддерживал Ганнибал в городах Великой Греции, не привели ни к каким серьезным результатам; его эмиссарам удалось только склонить к безрассудной попытке бегства находившихся в Риме заложников от Тарента и Турий; но беглецы были вскоре задержаны римскими сторожевыми постами. Безрассудная мстительность римлян принесла Ганнибалу больше пользы, чем его интриги; казнь всех бежавших заложников лишила римлян ценного обеспечения и так раздражила греков, что они с тех пор ждали только случая, чтобы отворить перед Ганнибалом городские ворота. И действительно, Тарент был занят карфагенянами в результате соглашения с его гражданами и вследствие небрежности римского коменданта; римский гарнизон с трудом удержался в крепости. Примеру Тарента последовали Гераклея, Турии и Метапонт, причем из последнего римский гарнизон был отправлен на помощь тарентинскому акрополю. Все это до такой степени увеличивало опасность македонской высадки, что Рим был вынужден снова обратить внимание и направить усилия на почти совершенно прекратившуюся греческую войну, чему, по счастью, способствовали взятие Сиракуз и благоприятный оборот испанской войны. На главном театре военных действий, в Кампании, война велась с переменным успехом. Хотя поставленные вблизи от Капуи легионы еще не успели совершенно обложить город, однако они до такой степени затруднили обработку полей и уборку жатвы, что многолюдный город стал сильно нуждаться в подвозе съестных припасов. Поэтому Ганнибал приготовил значительный транспорт провианта и дал знать кампанцам, чтобы они получили его в Беневенте; но они так замешкались, что консулы Квинт Флакк и Аппий Клавдий успели придвинуть свои войска, нанести прикрывавшему транспорт Ганнону тяжелое поражение и завладеть как его лагерем, так и всеми запасами. Вслед за тем консулы обложили город, а Тиберий Гракх занял позицию на Аппиевой дороге, для того чтобы Ганнибал не мог доставить помощи осажденным. Но этот храбрый человек пал жертвой низкой хитрости одного вероломного луканца, а его смерть была равносильна полному поражению, так как его войска, состоявшие большей частью из отпущенных им на волю рабов, разбежались после смерти своего любимого вождя. Поэтому Ганнибал нашел путь к Капуе свободным и своим неожиданным появлением принудил двух консулов прекратить только что начатую блокаду города; но еще до его прибытия римской кавалерии было нанесено сильное поражение финикийской конницей, стоявшей в Капуе гарнизоном под начальством Ганнона и Бостара, и не менее превосходной кампанской конницей. Длинный ряд неудач этого года завершился совершенным истреблением в Лукании регулярных войск и отрядов добровольцев, находившихся под начальством Марка Центения, неосмотрительно возведенного из унтер-офицерского звания в звание начальника, и не менее решительным поражением беспечного и самонадеянного претора Гнея Фульвия Флакка в Апулии. Но упорная стойкость римлян свела на нет, по крайней мере в самом важном пункте, все быстрые успехи Ганнибала. Лишь только Ганнибал удалился от Капуи и направился в Апулию, вокруг этого города снова сошлись римские армии: армия Аппия Клавдия стала подле Путеоли и Вольтурна, Квинта Фульвия — подле Казилина, претора Гая Клавдия Нерона — на дороге в Нолу; три обнесенных окопами римских лагеря были соединены между собою линиями укреплений; они совершенно преградили все пути, так что одна блокада принудила бы нуждавшийся в продовольствии город к сдаче, если бы никто не пришел к нему на помощь. К концу зимы 542/543 г. [212/211 г.] запасы продовольствия почти совершенно истощились, и спешные гонцы, с трудом пробиравшиеся сквозь хорошо оберегаемые римские линии, требовали немедленной помощи от Ганнибала, который был в то время занят осадой тарентинской цитадели. С 33 слонами и со своими лучшими войсками он двинулся форсированным маршем из Тарента в Кампанию, захватил римский сторожевой пост в Калации и стал лагерем у горы Тифаты, в непосредственной близости от Капуи, в полной уверенности, что, как и в предшествующем году, римские начальники снимут осаду. Но римляне, успевшие окопаться в своем лагере и в своих укреплениях, как в настоящей крепости, не трогались с места и неподвижно смотрели с высоты своих земляных насыпей, как на их укрепления налетали с одной стороны кампанские всадники, а с другой — толпы нумидийцев. О серьезном приступе Ганнибал не мог помышлять; он предвидел, что его наступление привлечет в Кампанию другие римские армии, если еще до прибытия этих армий он не будет вынужден удалиться из Кампании из-за недостатка фуража в этой систематически опустошавшейся стране. Эти препятствия были непреодолимы. Чтобы спасти важный город, Ганнибал прибег к самому простому средству, какое мог придумать его изобретательный ум. Он выступил из-под Капуи с приведенной на помощь городу армией и двинулся к Риму, известив о своем замысле кампанцев, которых убеждал не падать духом. С такой же изворотливой отвагой, как и в первых италийских кампаниях, он устремился со своей немногочисленной армией между неприятельскими армиями и крепостями, провел ее через Самний по Валериевой дороге мимо Тибура до моста на Анио, перешел по этому мосту через реку и стал лагерем на другом берегу, на расстоянии одной немецкой мили от Рима. Даже внуки внуков не могли без ужаса слушать рассказ о том, как «Ганнибал стоял у ворот Рима»; но серьезной опасности не было. Расположенные вблизи от города загородные дома и поля были опустошены неприятелем, но стоявшие в городе два легиона не допустили его до штурма городских стен. Впрочем, Ганнибал и не надеялся завладеть Римом врасплох, подобно тому как вскоре после этого Сципион завладел Новым Карфагеном; еще менее мог он помышлять о серьезной осаде; он рассчитывал на то, что под первым впечатлением страха часть осаждавшей Капую армии двинется вслед за ним по дороге в Рим и тем даст ему возможность разорвать блокаду. Поэтому, простояв несколько времени перед городом, он снова снялся с позиции. Римляне видели в его отступлении чудесное заступничество богов, которые силой знамений и видений заставили злодея удалиться, тогда как римские легионы без сомнения были бы не в состоянии принудить его к тому; на том месте, где Ганнибал всего ближе подходил к городу, — перед Капенскими воротами, у второго милевого камня Аппиевой дороги, — признательные верующие воздвигли алтарь богу «возвратителю вспять, охранителю» (Rediculus Tutanus). На самом деле Ганнибал ушел в направлении к Капуе потому, что таков был его план военных действий. Однако римские начальники избежали ошибок, на которые рассчитывал их противник; легионы стояли неподвижно на своих укрепленных позициях перед Капуей, а когда было получено известие о походе Ганнибала на Рим, то вслед за ним был послан лишь небольшой отряд. Узнав об этом, Ганнибал внезапно повернул назад навстречу консулу Публию Гальбе, который неосторожно выступил вслед за ним из Рима и с которым он до тех пор избегал сражения; Ганнибал разбил Публия и взял приступом его лагерь, но это было плохим вознаграждением за сделавшееся теперь неизбежным падение Капуи. Местные граждане и в особенности высшие классы населения уже давно со страхом помышляли о том, что их ожидает в будущем; вождям неприязненной к Риму народной партии были почти всецело предоставлены городской совет и городское управление. Теперь отчаяние овладело и знатными, и незнатными, и кампанцами, и финикийцами. Двадцать восемь членов городского совета сами лишили себя жизни, остальные отдали город на произвол до крайности ожесточившегося врага. Что следует ожидать смертных приговоров, было само собой понятно; вопрос шел только о том, каким судом судить виновных — медленным или скорым, и что благоразумнее и целесообразнее — тщательно разыскивать все нити государственной измены и вне Капуи или же покончить все дело немедленной расправой. Первого мнения держались Аппий Клавдий и римский сенат, второе, быть может менее бесчеловечное, одержало верх. Пятьдесят три человека из капуанских офицеров и должностных лиц были высечены и обезглавлены на торговых площадях Калеса и Теана по приказанию проконсула Квинта Флакка и в его присутствии; остальные члены совета были заключены в тюрьмы; значительная часть граждан была продана в рабство; имущество зажиточных жителей было конфисковано. Такая же расправа была учинена над Ателлой и Калацией. Эти наказания были жестоки, он они будут понятны, если принять в соображение, чего стоило Риму отложение Капуи и что в ту пору допускалось если не военными законами, то военными обычаями. Разве городское население не произнесло само над собой смертного приговора, умертвив всех римских граждан, какие находились в городе во время его отпадения от Рима? И все же римляне поступили бесчеловечно, воспользовавшись этим удобным случаем, чтобы положить конец тайному соперничеству, издавна существовавшему между двумя главными городами Италии, и чтобы совершенно уничтожить политическое значение внушавшего ненависть и зависть соперника посредством упразднения кампанских городских учреждений.

Впечатление, произведенное падением Капуи, было огромно, тем более что город был взят не внезапным нападением, а после двухлетней осады, которая была доведена до конца, несмотря на все старания Ганнибала ей воспрепятствовать. Взятие Капуи было сигналом о восстановлении римского владычества над Италией. Таким же образом за шесть лет перед тем переход Капуи на сторону Ганнибала послужил сигналом об его утрате. Тщетно пытался Ганнибал загладить взятием Региона и тарентинской цитадели впечатление, которое произвели эти события на его союзников. Его форсированный марш с целью завладеть врасплох Регионом не принес ему никаких плодов, а что касается тарентинской цитадели, то хотя там и терпели большую нужду, с тех пор как тарентинско-карфагенская эскадра заперла вход в гавань, но римляне, располагавшие гораздо более многочисленным флотом, в свою очередь отрезали этой эскадре подвоз продовольствия, между тем как территория, находившаяся во власти Ганнибала, едва была достаточна для прокормления его собственной армии; поэтому осаждавшие со стороны моря терпели почти такую же нужду, как и осажденные в цитадели, и в конце концов покинули гавань. Теперь уже ничто не удавалось; казалось, сама фортуна отвернулась от карфагенянина. Еще тяжелее, чем непосредственные утраты, было для Ганнибала то, что после падения Капуи среди его италийских союзников поколебались уважение и доверие, которыми он до того времени пользовался, и что каждая не слишком скомпрометированная община старалась снова вступить в римскую симмахию на сколько-нибудь сносных условиях. Ему предстояло одно из двух: или ставить гарнизоны в тех городах, которые не внушали ему доверия, и этим еще более обессиливать свою и без того уже слабую армию, а свои надежные войска обречь на истребление небольшими отрядами или на гибель от измены (так, например, в 544 г. [210 г.] при отпадении города Салапии были умерщвлены 500 отборных нумидийских всадников), или же сравнивать с землей и жечь ненадежные города, для того чтобы они не достались неприятелю, что, конечно, не придало бы бодрости его италийским клиентам. Падение Капуи внушило римлянам уверенность в благополучном для них исходе войны в Италии; они послали значительные подкрепления в Испанию, где римская армия была поставлена в опасное положение смертью обоих Сципионов, и в первый раз со времени войны позволили себе уменьшить численный состав армии, который до того времени ежегодно увеличивался, несмотря на ежегодно возраставшие трудности набора рекрутов, и наконец был доведен до 23 легионов. Поэтому в следующем (544) [210 г.] году римляне вели в Италии войну не с прежней энергией, хотя командование главной армией снова принял на себя — после окончания войны в Сицилии — Марк Марцелл; он вел во внутренних областях осаду крепостей и вступал с карфагенянами в сражения, не имевшие никаких решительных последствий. Борьба за обладание тарентинским акрополем тоже не привела ни к каким решительным результатам. В Апулии Ганнибалу удалось нанести поражение проконсулу Гнею Фульвию Центумалу при Гердонеях. В следующем (545) году [209 г.] римляне попытались снова завладеть вторым важным городом, перешедшим на сторону Ганнибала, — Тарентом. В то время как Марк Марцелл вел борьбу с самим Ганнибалом со свойственными ему упрямством и энергией (в одном длившемся два дня сражении он потерпел в первый день поражение, а на другой день одержал трудную и кровопролитную победу); в то время как консул Квинт Фульвий склонял колеблющихся луканцев и гирпинов к переходу на сторону римлян и к выдаче финикийских гарнизонов; в то время как искусно руководимые опустошительные набеги из Региона заставили Ганнибала спешить на помощь к сильно теснимым бреттиям, — престарелый Квинт Фабий, принявший на себя в пятый раз консульскую должность, а вместе с нею и поручение снова завладеть Тарентом, занял крепкую позицию в соседней с Тарентом области; измена входившего в состав гарнизона бреттийского отряда отдала в его руки город, в котором принялись свирепствовать ожесточенные победители. Они убивали всех попадавших им под руку гарнизонных солдат и местных граждан и грабили дома; 30 тысяч тарентинцев будто бы были проданы в рабство, а в государственную казну поступило 6 тысяч талантов (5 млн. талеров). Это был последний военный подвиг восьмидесятилетнего полководца; Ганнибал прибыл на помощь, когда уже все было кончено, и отступил к Метапонту. После того как Ганнибал таким образом лишился самых важных из завоеванных им городов и был мало-помалу оттеснен на юго-западную оконечность полуострова, избранный на следующий (546) год [208 г.] консулом Марк Марцелл надеялся, что при содействии своего даровитого коллеги Тита Квинкция Криспина ему удастся окончить войну одним решительным нападением. Этот шестидесятилетний воин вовсе не чувствовал бремени своих преклонных лет; и наяву и во сне его преследовала одна мысль — как победить Ганнибала и освободить Италию. Но судьба приберегала этот победный венок для более юной головы. Во время одной, не имевшей большого значения рекогносцировки на обоих консулов напал недалеко от Венузии отряд африканской конницы; Марцелл сражался в этом неравном бою так же, как он сражался за сорок лет до того с Гамилькаром и за четырнадцать лет при Кластидии, пока не свалился смертельно раненным с лошади; Криспин ускакал, но умер от полученных во время сражения ран (546) [208 г.].

Уже шел одиннадцатый год, с тех пор как началась война. Опасность, которая за несколько лет перед тем угрожала существованию государства, по-видимому, исчезла; но тем сильнее чувствовался тяжелый и с каждым годом все усиливавшийся гнет бесконечной войны. Государственные финансы страдали от нее невероятно. После битвы при Каннах (538) [216 г.] была составлена из самых именитых людей особая банковская комиссия (tres viri mensarii), для того чтобы заведование государственными финансами в эти тяжелые времена находилось в руках бессменных и осмотрительных должностных лиц; быть может, эта комиссия и сделала все, что было возможно, но положение дел было таково, что и самое мудрое финансовое управление должно было оказаться несостоятельным. Немедленно вслед за началом войны серебряные и медные монеты были уменьшены в размерах, официальный курс серебряной монеты повышен с лишком на треть и пущена в оборот золотая монета, далеко превосходящая стоимость металла. Однако очень скоро и это оказалось недостаточным, пришлось делать подрядчикам заказы в кредит и смотреть на их проделки сквозь пальцы, потому что в них нуждались, пока наконец злостные хищения не вынудили эдилов привлечь ради примера самых недобросовестных к ответственности, предав их народному суду. Нередко и ненапрасно приходилось прибегать к патриотизму богатых людей, которые страдали сравнительно более всех. Солдаты из высших классов, унтер-офицеры и всадники отказывались от жалованья по доброй воле или под давлением общего настроения в армии. Владельцы рабов, которые были поставлены в армию общинами и после битвы при Беневенте отпущены на свободу, ответили на предложение банковской комиссии уплатить им вознаграждение, что они желают отсрочить эту уплату до окончания войны (540) [214 г.]. Так как на устройство народных празднеств и на поддержание общественных зданий в государственной казне не имелось денег, то компании, прежде бравшие на себя дела этого рода, изъявили готовность продолжать их безвозмездно (540) [214 г.]. И даже, как в первую пуническую войну, был вооружен и снабжен матросами флот на деньги, добровольно предложенные правительству взаймы богатыми людьми (544) [210 г.]. Сиротские капиталы были израсходованы, и наконец в год взятия Тарента правительство взялось даже за последний, отложенный на черный день, капитал, который в течение долгого времени лежал нетронутым (1 144 тыс. талеров). Но при всем этом у государства недоставало денег на самые необходимые расходы; наибольшие опасения вызывало то, что не было возможности вовремя выплачивать солдатам жалованье в более отдаленных странах. Впрочем, невозможность удовлетворить государственные потребности была еще не самым худшим из материальных бедствий. Поля оставались повсюду невозделанными; даже там, где не свирепствовала война, недоставало рук для мотыги и серпа. Цена медимна (прусского шеффеля) поднялась до 15 динаров (3 1/3 талера), т. е. по меньшей мере втрое против столичной средней цены, и многим пришлось бы умирать с голоду, если бы не подвезли хлеба из Египта и в особенности если бы вновь расцветавшее в Сицилии земледелие не предотвратило крайней нужды. А в какой мере такое положение разоряет мелкие земледельческие хозяйства, пожирает тяжелым трудом накопленные сбережения и превращает цветущие селения в притоны нищих и грабителей, известно нам по другим подобным же войнам, о которых до нас дошли более подробные сведения. Еще тревожнее этой материальной нужды было возраставшее отвращение римских союзников к участию в войне, пожиравшей их кровь и их имущество. Правда, нелатинские общины не играли в данном случае большей роли. Сама война уже доказала, что они были бессильны, пока латинская нация стояла за Рим; большему или меньшему нерасположению с их стороны можно было не придавать большого значения. Но теперь стали обнаруживаться колебания и в Лациуме. Большинство латинских общин в Этрурии, Лациуме, области марсов и северной Кампании, т. е. именно в тех латинских странах, которые непосредственно пострадали от войны менее всех других, заявили в 545 г. [209 г.] римскому сенату, что они впредь не будут доставлять ни контингентов, ни налогов и предоставляют самим римлянам нести бремя войны, которая ведется в их интересах. Это вызвало в Риме сильное замешательство, но в тот момент не было никакой возможности сломить это сопротивление. К счастью, не все латинские общины поступили так. Колонии, основанные в Галлии, Пицене и южной Италии с могущественным и патриотически настроенным городом Фрегеллами во главе, напротив того, заявили, что теперь они примкнут к Риму еще теснее и еще непоколебимее, конечно потому, что все они успели ясно убедиться, что от исхода войны их существование зависело еще более, чем существование столицы, и что эта война велась не только за Рим, но также и за латинскую гегемонию в Италии и даже за национальную независимость страны. Впрочем, и полуотпадение упомянутых выше общин, конечно, не было изменой отечеству, а было вызвано недальновидностью и истощением сил: не подлежит сомнению, что те же самые города с отвращением отвергли бы союз с финикийцами. Но все-таки это был разрыв между римлянами и латинами, который не мог оставаться без влияния на покоренное население тех стран. В Арреции тотчас обнаружилось опасное брожение; заговор, составленный среди этрусков в интересах Ганнибала, был открыт и показался настолько угрожающим, что туда были двинуты римские войска. Хотя это движение и было без труда подавлено войсками и полицией, однако оно явилось грозным указанием на то, что могло бы произойти в тех странах, если бы латинские крепости не держали их в страхе. При таком затруднительном и натянутом положении внезапно пришла весть, что Гасдрубал перешел осенью 546 г. [208 г.] через Пиренеи и что нужно готовиться к тому, что в следующем году придется вести в Италии войну с обоими сыновьями Гамилькара. Недаром Ганнибал держался на своем посту в течение стольких тяжелых лет; в чем ему отказывали карфагенская враждебная оппозиция и недальновидный Филипп, то наконец доставлял ему родной брат, в котором, как и в нем самом, был еще жив гений Гамилькара. Навербованные на финикийские деньги восемь тысяч лигуров уже были готовы соединиться с Гасдрубалом; он мог надеяться, что подобно своему брату поднимет против Рима галлов и быть может этрусков, лишь только одержит первую победу. Но Италия была уже не тем, чем она была одиннадцать лет назад: и государство и частные лица были истощены, латинский союз расшатался, лучший римский полководец только что пал на поле сражения, а Ганнибал еще не был побежден. Действительно, Сципион мог бы похвалиться милостями своего доброго гения, если бы этот гений предохранил и его самого и его отечество от последствий его непростительной ошибки.

Как и в годы крайней опасности, Рим снова поставил на ноги двадцать три легиона; он призвал добровольцев и стал набирать рекрутов среди людей, которых закон освобождал от военной службы. Гасдрубал появился по сю сторону Альп так скоро, как того не ожидали ни друзья, ни недруги (547) [207 г.]; галлы, уже привыкшие к переходу через их владения чужеземных армий, пропустили Гасдрубала через свои проходы за хорошую плату и снабдили его армию всем, в чем она нуждалась. Если в Риме и намеревались занять выходы альпийских проходов, то по-прежнему опоздали; уже были получены известия, что Гасдрубал стоит у берегов По, что он призывает галлов к оружию с таким же успехом, с каким некогда делал то же его брат, и что Плаценция осаждена. Консул Марк Ливий отправился в северную армию; ему уже давно следовало бы находиться на месте. Этрурия и Умбрия были охвачены брожением; выходившие оттуда добровольцы усиливали финикийскую армию. Коллега Ливия Гай Нерон призвал к себе на помощь из Венузии претора Гая Гостилия Тубула и поспешил во главе 40-тысячной армии преградить Ганнибалу дорогу на север. Ганнибал собрал все свои войска на бреттийской территории и, продвигаясь вперед по большой дороге, которая ведет из Региона в Апулию, встретился с консулом подле Грумента. Дело дошло до упорного сражения, в котором Нерон приписал себе победу; однако Ганнибал успел, хотя и не без потерь, ускользнуть от неприятеля; он совершил одно из тех искусных обходных движений, к которым и прежде не раз прибегал, а затем беспрепятственно достиг Апулии. Там он остановился, расположившись лагерем сначала подле Венузии, а потом подле Канузия; следовавший за ним по пятам Нерон останавливался и тут и там вблизи от него. По-видимому, не подлежит сомнению, что Ганнибал останавливался добровольно и что не римская армия мешала ему двигаться далее; следует полагать, что он остановился именно там и не пошел далее на север вследствие предварительного соглашения с Гасдрубалом или потому, что ожидал каких-либо известий о движениях Гасдрубала, но каких именно — нам неизвестно. В то время как две армии стояли в бездействии одна против другой, нетерпеливо ожидаемая в лагере Ганнибала депеша от Гасдрубала была перехвачена сторожевыми постами Нерона; она извещала, что Гасдрубал намеревался идти по Фламиниевой дороге, поэтому будет сначала подвигаться берегом моря, а потом, перейдя через Апеннины подле Фана, пойдет на Нарнию, где надеется соединиться с Ганнибалом. Нерон тотчас дал столичному резерву приказание идти на Нарнию, так как там предполагали соединиться две неприятельские армии; взамен этого в столицу был отправлен отряд, стоявший подле Капуи, и был сформирован новый резерв. Уверенный, что Ганнибал ничего не знает о намерениях брата и будет по-прежнему ждать в Апулии, Нерон решился за смелое предприятие: с небольшим отборным отрядом из 7 тысяч человек он двинулся форсированным маршем к северу в надежде, что при содействии коллеги ему удастся заставить Гасдрубала принять сражение; он мог это сделать потому, что оставленная им римская армия все-таки была достаточно сильна, чтобы выдержать нападение Ганнибала или идти вслед за ним и прибыть в одно время на место решительной битвы, в случае если бы Ганнибал двинулся вперед. Нерон нашел своего коллегу Марка Ливия подле Сены Галльской ожидающим появления неприятеля. Оба консула немедленно выступили против Гасдрубала, которого застали за переправой через Метавр. Гасдрубал, желая избежать битвы, попытался ускользнуть от римлян, но его проводники покинули его: он сбился с пути в незнакомой ему местности и был настигнут римской конницей, которая задержала его до прибытия римской пехоты, так что он уже не мог избежать сражения. Гасдрубал поставил на своем правом фланге испанцев и впереди их десять слонов, а галлов — на левом и предоставил их самим себе. На правом фланге исход борьбы оставался невыясненным и командовавшего там консула Ливия сильно теснил неприятель; наконец Нерон, повторяя тактически свое стратегическое движение, оставил неподвижно стоявшего перед ним врага и, обойдя свою собственную армию, напал на фланг испанцев. С трудом одержанная и очень кровопролитная победа была полной; неприятельская армия, которой некуда было отступить, была истреблена, а ее лагерь был взят приступом. Когда Гасдрубал убедился, что превосходно веденное сражение проиграно, он, как и отец, стал искать и нашел почетную смерть воина. И как полководец и как человек он был достойным братом Ганнибала. На следующий день после битвы Нерон снова выступил в поход и после почти двухнедельного отсутствия снова занял позицию в Апулии против армии Ганнибала, до которой еще не дошло никаких известий о случившемся и который еще не трогался с места. Эти известия доставил ему консул в виде головы брата, которую римлянин приказал перебросить неприятельским сторожевым постам, отплатив таким способом великому противнику — считавшему для себя унижением воевать с мертвыми — за почетное погребение Павла, Гракха и Марцелла. Ганнибал понял, что его ожидания были напрасны и что все кончено. Он покинул Апулию, Луканию и даже Метапонт и отступил со своей армией на бреттийскую территорию, гавани которой остались его единственным прибежищем. Благодаря энергии римских полководцев и еще более беспримерно благоприятному стечению обстоятельств Рим избавился от опасности, которая была так велика, что вполне оправдывала упорство, с каким Ганнибал держался в Италии и которую можно было поставить наравне с опасностью, грозившей Риму после битвы при Каннах. Ликованию римлян не было границ; все снова принялись за свои дела со спокойствием мирного времени, так как все сознавали, что война не грозит серьезными опасностями.

Однако в Риме не спешили доводить дело до конца. И государство и граждане были истощены чрезмерным напряжением всех нравственных и материальных сил, поэтому все охотно предались беспечности и спокойствию. Войско и флот были уменьшены; римские и латинские крестьяне возвратились в свои разоренные хутора; государственная казна была пополнена продажей некоторой части кампанских государственных владений. Государственное управление было реорганизовано, и было покончено со всеми укоренившимися нарушениями; было приступлено к возврату добровольных ссуд на военные издержки, а с латинских общин были взысканы недоимки с прибавкой тяжелых процентов. Военные действия в Италии приостановились. Блистательным доказательством стратегических дарований Ганнибала и конечно также неспособности противостоявших ему римских полководцев служит то, что с того времени он еще в течение четырех лет оставался открыто в Бреттийской области и что несравненно более сильные его противники не могли принудить его ни укрыться в крепостях, ни отплыть с армией на родину. Конечно, он был вынужден отступать все далее и далее не столько вследствие ничего не решавших сражений, в которые он вступал с римлянами, сколько вследствие того, что он все менее и менее мог полагаться на своих бреттийских союзников и в конце концов мог рассчитывать только на те города, которые были заняты его войсками. От обладания Туриями он отказался добровольно, а Локры были у него отняты войсками, высланными для этой цели из Региона по распоряжению Публия Сципиона (549) [205 г.]. И словно его замыслам было суждено наконец найти блистательное одобрение со стороны тех самых карфагенских властей, которые помешали их успеху, — эти власти сделали попытку снова воскресить их из страха перед ожидаемой высадкой римлян (548, 549) [206, 205 гг.]: они послали Ганнибалу в Италию и Магону в Испанию подкрепления и субсидии с приказанием снова раздуть пламя войны в Италии и тем дать хотя бы некоторую отсрочку дрожавшим от страха владельцам ливийских загородных домов и карфагенских лавок. Также и в Македонию было отправлено посольство с поручением склонить Филиппа к возобновлению союза и к высадке в Италии (549) [205 г.]. Но уже было поздно. За несколько месяцев до этого Филипп заключил мир с Римом; хотя предстоявшее политическое уничтожение Карфагена и было для него неудобно, он — во всяком случае открыто — ничего не предпринял против Рима. В Африку был отправлен небольшой македонский отряд, который, по уверению римлян, содержался за счет самого Филиппа; это было бы вполне естественно, но, как видно из дальнейшего хода событий, римляне не имели на это никаких доказательств. А о высадке македонян в Италии даже и не думали. Серьезнее взялся за свою задачу младший из сыновей Гамилькара, Магон. С остатками испанской армии, которые он сначала перевез на Минорку, он высадился в 549 г. [205 г.] подле Генуи, разрушил этот город и призвал к оружию лигуров и галлов, которых по обыкновению привлекали толпами золото и новизна предприятия; он даже завел сношения по всей Этрурии, где политические процессы не прекращались. Но приведенных им войск было слишком недостаточно для серьезного нападения на Италию, а Ганнибал располагал такими незначительными силами и до такой степени утратил свое влияние на южную Италию, что не был в состоянии двинуться навстречу Магону. Карфагенские правители не желали спасения своего отечества, когда оно было возможно, а теперь, когда они его желали, оно было уже невозможно.

В римском сенате, конечно, никто не сомневался ни в том, что война Карфагена с Римом кончена, ни в том, что теперь должна начаться война Рима с Карфагеном; но как ни была неизбежно необходима африканская экспедиция, к ней не решались приступить. Для нее прежде всего был нужен способный и всеми любимый вождь, а такого не было налицо. Лучшие генералы или пали на полях сражений, или же были, как Квинт Фабий и Квинт Фульвий, слишком стары для такой совершенно новой и, по всей вероятности, продолжительной войны. Победителям при Сене — Гаю Нерону и Марку Ливию — такая задача, пожалуй, и была бы по силам, но оба они были в высшей степени непопулярными аристократами; правительство не было уверено, что ему удастся доставить им главное командование (в то время уже дошли до того, что дарования одерживали верх на выборах только в критические минуты), и еще менее оно было уверено в том, что они сумеют склонить истощенный народ на новые усилия. В это время из Испании возвратился Публий Сципион; этот любимец толпы, который так блистательно выполнил, или заставил поверить, что выполнил, возложенную на него задачу, был тотчас выбран на следующий год консулом. Он вступил в эту должность (549) [205 г.] с твердым намерением осуществить африканскую экспедицию, задуманную им еще в то время, когда он находился в Испании. Однако в сенате не только партия методического ведения войны не хотела ничего слышать об африканской экспедиции, пока Ганнибал был еще в Италии, но и большинство сенаторов было вовсе не благосклонно расположено к юному полководцу. Его греческое изящество и слишком современное образование и взгляды были не по вкусу и мужиковатым отцам города; а его методы ведения войны в Испании вызывали такие же серьезные сомнения, как и его понятия о солдатской дисциплине. Что его не без основания упрекали в чрезмерной снисходительности к его корпусным командирам, очень скоро было доказано злодействами, которые совершал Гай Племиний в Локрах и ответственность за которые падала в значительной мере на самого Сципиона, сквозь пальцы смотревшего за подчиненными. Во время сенатских прений об африканской экспедиции и о выборе главнокомандующего новой консул обнаружил намерение обойти те обычаи и законы, которые не согласовывались с его личными взглядами, и очень ясно дал понять, что в случае разномыслия с правительственными властями он будет искать для себя опоры в своей славе и в своей популярности; этим он не только оскорбил сенат, но и возбудил серьезные опасения насчет того, будет ли такой главнокомандующий придерживаться данных ему инструкций как во время ведения столь важной войны, так и в случае мирных переговоров с Карфагеном, тем более что своевольное ведение Сципионом испанской войны отнюдь не способствовало устранению таких опасений. Впрочем, обе стороны проявили достаточно благоразумия, чтобы не дойти до совершенного разрыва. Со своей стороны сенат не мог не сознавать, что африканская экспедиция была необходима, что откладывать ее на неопределенное время было бы неблагоразумно, что Сципион был очень способным полководцем, вполне годным для ведения этой войны, и что только он один мог добиться от народа продления своих полномочий на все время, пока это будет нужно, и напряжения последних сил. Большинство сенаторов постановило не отказывать Сципиону в желаемом поручении, если он предварительно выкажет хотя бы формальным образом должное уважение к высшей правительственной власти и если наперед подчиниться воле сената. Было решено, что в течение того же года Сципион отправился в Сицилию, чтобы заняться там постройкой флота, приведением осадного материала в порядок и организацией экспедиционной армии, а затем в следующем году высадился в Африке. Для этой цели ему была отдана в распоряжение сицилийская армия (состоявшая из тех двух легионов, которые были сформированы из остатков армии, разбитой при Каннах), так как для охраны острова было вполне достаточно немногочисленного гарнизона и флота; кроме того, Сципиону было дозволено набирать в Италии добровольцев. По всему было видно, что сенат не снаряжал экспедицию, а только ей не препятствовал; Сципион не получил и половины тех средств, какие были предоставлены в распоряжение Регула, и сверх того ему был дан тот самый корпус, к которому сенат в течение нескольких лет относился с намеренным пренебрежением. Африканская армия была в глазах большинства сенаторов отдаленным отрядом из штрафных и добровольцев, к гибели которых государство во всяком случае могло относится равнодушно. Другой на месте Сципиона вероятно заявил бы, что африканскую экспедицию или следует предпринимать с иными средствами, или не следует предпринимать вовсе; но он был так самоуверен, что соглашался на всякие условия, лишь бы только добиться желанного назначения главнокомандующим. Чтобы не повредить популярности экспедиции, он по мере возможности тщательно старался избегать всего, что могло быть обременительно для народа. Расходы на экспедицию и в особенности на дорогостоящую постройку флота были частью покрыты так называемой добровольной контрибуцией с этрусских городов, т. е. военным налогом, взысканным в наказание с аретинцев и других расположенных к финикийцам общин, частью были разложены на сицилийские города; через сорок дней флот был готов к отплытию. Его экипаж усилили 7 тысяч добровольцев, явившихся со всех концов Италии на призыв любимого вождя. Итак, весной 550 г. [204 г.] Сципион отбыл к берегам Африки с двумя сильными легионами из ветеранов (около 30 тысяч человек), с 40 военными кораблями и с 400 транспортными судами и, не встретив ни малейшего сопротивления, благополучно высадился на Красивом мысе вблизи Утики.

Карфагеняне уже давно ожидали, что вслед за хищническими набегами, которые в течение последних лет нередко предпринимались римскими эскадрами на берега Африки, будет совершено и более серьезное нападение; поэтому, чтобы предохранить себя от такого нападения, они не только старались о возобновлении войны между Италией и Македонией, но и дома готовились к встрече с римлянами. Из двух соперничавших между собой берберских царей — Массиниссы в Цирте (Константина), повелителя массилиян, и Сифакса в Сиге (близ устьев Тафны к западу от Орана), повелителя массесилиян, — последний был несравненно могущественнее и до того времени жил в дружбе с римлянами. Но карфагенянам удалось прочно привязать его к себе посредством договоров и родственных связей, тогда как от Массиниссы, который издавна был соперником Сифакса и их союзником, карфагеняне отказались. Массинисса не устоял в отчаянной борьбе с соединенными силами карфагенян и Сифакса и был принужден оставить этому последнему в добычу свои владения, а сам после этого блуждал в пустыне с несколькими всадниками. Кроме подкреплений, которые ожидались от Сифакса, для защиты столицы была готова карфагенская армия из 20 тысяч пехоты, 6 тысяч конницы и 140 слонов (именно для того Ганнон и был отправлен на охоту за слонами) под начальством испытанного в Испании полководца Гасдрубала, сына Ганнона, а в гавани стоял сильный флот. Сверх того ожидали прибытия македонского корпуса под начальством Сопатера и присылки кельтиберских наемников. Узнав о высадке Сципиона, Массинисса тотчас явился в лагерь полководца, против которого еще незадолго перед тем сражался в Испании; но этот безземельный царь сначала не принес римлянам ничего кроме личной храбрости, а ливийцы хотя и очень тяготились рекрутскими наборами и налогами, но знали по горькому опыту, как следует себя вести в подобных случаях, и потому не спешили открыто принять сторону римлян. В таких условиях начал Сципион кампанию. Пока он имел дело только с более слабой карфагенской армией, перевес был на его стороне, а после нескольких удачных кавалерийских стычек он даже был в состоянии приступить к осаде Утики; но, когда прибыл Сифакс, как уверяют, с 50 тысячами пехоты и 10 тысячами конницы, пришлось снять осаду и расположиться в укрепленном приморском лагере между Утикой и Карфагеном на мысе, где было нетрудно окружить себя окопами. Там римский главнокомандующий провел зиму 550/551 г. [204/203 г.]. Из очень неудобного положения, в котором его застала весна, он вышел, совершив удачно внезапное нападение. Сципион завел, скорее из хитрости, чем по совести, мирные переговоры и этим усыпил бдительность африканцев, получив таким образом возможность напасть на их оба лагеря в одну и ту же ночь: тростниковые шалаши нумидийцев вспыхнули ярким пламенем, а когда карфагеняне бросились туда на помощь, такая же участь постигла их собственный лагерь; римские войска без всякого сопротивления убивали тех, кто спасался бегством. Это ночное нападение было губительнее многих сражений. Однако карфагеняне не упали духом и даже не последовали советам трусливых или, вернее, здравомыслящих людей, предлагавших отозвать Магона и Ганнибала. Как раз к этому времени прибыли давно ожидавшиеся вспомогательные войска кельтиберов и македонян; было решено еще раз испытать счастье в сражении в «широком поле», в пятидневном переходе от Утики. Сципион поспешил принять предложенное ему сражение; его ветераны и добровольцы без большого труда разогнали собранные наспех толпы карфагенян и нумидийцев; кельтиберы, которые не могли ожидать пощады от Сципиона, также были изрублены после упорного сопротивления. После этого двойного поражения африканцы уже нигде не могли удержать за собой сражения. Карфагенский флот попытался напасть на римский приморский лагерь и имел некоторый успех, но не дал никаких решительных результатов, а римляне были с избытком вознаграждены за эту неудачу взятием в плен Сифакса, удавшимся благодаря беспримерному счастью Сципиона; с тех пор Массинисса сделался для римлян тем же, чем прежде был Сифакс для карфагенян. Карфагенская мирная партия, которая в продолжение шестнадцати лет была принуждена молчать, после таких поражений снова подняла голову и открыто восстала против владычества сыновей Барки и патриотов. Гасдрубал, сын Гисгона, был заочно осужден правительством на смертную казнь, и была сделана попытка склонить Сципиона к прекращению военных действий и к заключению мира. Сципион потребовал уступки испанских владений и островов Средиземного моря, передачи царства Сифакса Массиниссе, выдаче всех военных кораблей за исключением 20 и уплаты военной контрибуции в 4 тысячи талантов (около 7 млн. талеров); эти условия представляются настолько выгодными для Карфагена, что само собою навязывается вопрос: не предлагал ли их Сципион скорее в своих личных интересах, чем в интересах Рима? Карфагенские уполномоченные приняли эти предложения под условием их одобрения надлежащими властями, и с этой целью было отправлено в Рим карфагенское посольство. Но партия карфагенских патриотов вовсе не была расположена так скоро отказаться от борьбы. Уверенность в благородстве своих замыслов, доверие к великому полководцу и даже пример самого Рима поощряли их к упорному сопротивлению, не говоря уже о том, что с заключением мира правительственная власть неизбежно перешла бы в руки враждебной партии и им самим угрожала бы гибель. Среди граждан партия патриотов имела перевес; поэтому было решено не мешать оппозиции вести мирные переговоры, а между тем готовиться к последнему и решительному отпору. Магону и Ганнибалу были посланы приказания как можно скорее возвратиться в Африку. Магон, который в течение трех лет (549—551) [205—203 гг.] подготовлял в северной Италии коалицию против Рима, был именно в то время разбит на территории инсубров (подле Милана) двумя гораздо более многочисленными римскими армиями. Римская конница уже была оттеснена, римская пехота уже была приведена в расстройство, и победа, по-видимому, клонилась на сторону карфагенян; но сражение приняло иной оборот вследствие смелого нападения одного римского отряда на неприятельских слонов и тяжелой раны, полученной любимым и даровитым вождем; финикийская армия была принуждена отступить к берегам Лигурии. Там она получила приказание к отплытию и исполнила его; но Магон умер от ран во время переезда. Ганнибал, вероятно, сам предупредил бы такое приказание, если бы его последние переговоры с Филиппом не оживили в нем надежды, что в Италии он сможет оказать своему отечеству более полезные услуги, чем в Ливии; когда же приказание об отъезде застало его в Кротоне, где он постоянно находился в последнее время, он не замедлил его исполнить. Он приказал заколоть своих лошадей и лишить жизни тех италийских солдат, которые не хотели следовать за ним за море, и отплыл на транспортных судах, уже давно стоявших наготове на кротонском рейде. Римские граждане вздохнули свободно, когда узнали, что могучий ливийский лев, которого даже в то время никто не был в состоянии вытеснить из Италии, добровольно покинул италийскую территорию. По этому случаю сенат и гражданство увенчали венком из листьев уже почти достигшего девяноста лет Квинта Фабия, единственного оставшегося в живых римского полководца из числа тех, которые с честью выдержали испытание в тяжелые времена. Получить от всей общины такой венок, который, по римским обычаям, подносила армия спасшему ее от поражения полководцу, считалось самым высоким отличием, когда-либо выпадавшим на долю римских граждан; это было последним почетным украшением престарелого полководца, который умер в том же году (551) [203 г.]. А Ганнибал беспрепятственно достиг Лептиса, конечно, не под охраной заключенного перемирия, а благодаря лишь быстроте своего переезда и своему счастью; этот последний представитель гамилькаровского «львиного отродья» снова ступил там после тридцатишестилетнего отсутствия на родную почву, которую покинул, когда был почти ребенком, для того чтобы начать свое великое и оказавшееся столь бесплодным геройское поприще на Западе и вернуться с Востока, пройдя, таким образом, вокруг карфагенского моря длинный победный путь. Теперь, когда уже совершилось то, что он старался предотвратить и что он был бы в состоянии предотвратить, если бы ему это позволили, ему не оставалось ничего другого как помогать и спасать, и он исполнил этот долг без жалоб и без укоров. С его прибытием партия патриотов стала действовать открыто; позорный смертный приговор над Гасдрубалом был кассирован; благодаря ловкости Ганнибала был вновь завязаны сношения с нумидийскими шейхами и не только на народном собрании было отказано в утверждении фактически заключенного мира, но даже перемирие было нарушено разграблением севшего у африканских берегов на мель римского транспортного флота и нападением на римский военный корабль, на котором ехал римский посол. С чувством вполне понятного негодования Сципион покинул свой лагерь под Тунисом (552) [202 г.] и прошел по роскошной долине Баграда (Медшерды), уже не принимая предложений о капитуляции от местечек и городов, а забирая их жителей массами для продажи в рабство. Он успел проникнуть далеко внутрь страны и стоял подле Нараггары (к западу от Сикки, теперешнего Эль-Кефа, на границе Туниса и Алжира), когда с ним встретился выступивший против него из Гадрумета Ганнибал. Карфагенский полководец попытался при личном свидании с Сципионом добиться лучших мирных условий, но Сципион уже дошел до крайних пределов снисходительности, а после нарушения перемирия не мог согласиться ни на какие дальнейшие уступки; поэтому трудно поверить, что Ганнибал, делая эту попытку, имел какую-либо другую цель кроме намерения доказать народной толпе, что патриоты не безусловно противились заключению мира. Переговоры не привели ни к каким результатом, и, таким образом, дело дошло до решительной битвы при Заме (вероятно, недалеко от Сикки 200 ). Ганнибал построил свою пехоту в три линии: в первой он поставил карфагенские наемные войска, во второй — африканское ополчение, финикийскую гражданскую милицию и македонский корпус, в третьей — пришедших с ним из Италии ветеранов. Впереди строя стояли восемьдесят слонов, а на флангах — конница. Сципион построил свои легионы, по обыкновению римлян, также в три линии и расставил их так, чтобы слоны могли проходить сквозь линии или по их сторонам, не прорывая строя. Это распоряжение имело полнейший успех, а отходившие в сторону слоны даже привели в расстройство стоявшую у карфагенян на флангах конницу, так что кавалерия Сципиона, далеко превосходившая числом неприятельскую благодаря прибытию конных отрядов Массиниссы, без большого труда справилась с неприятельскими всадниками и пустилась за ними в погоню. С пехотой борьба была более упорна. Передовые линии обеих армий долго сражались без решительных результатов; после чрезвычайно кровопролитных рукопашных схваток они пришли в расстройство и были принуждены искать опоры во вторых линиях. Римляне действительно нашли там опору; но карфагенская милиция оказалась такой нерешительной и шаткой, что наемники заподозрили ее в измене и вступили в рукопашный бой с карфагенским гражданским ополчением. Между тем Ганнибал спешно стянул на оба фланга все, что уцелело из первых двух линий, и выдвинул вперед по всей линии свои лучшие италийские войска. Сципион же собрал в центре все, что уцелело из первой линии, и присоединил к ним справа и слева войска, стоявшие во второй и третьей линиях. На прежнем месте завязалась вторично еще более ужасная резня; старые ганнибаловские солдаты не подавались назад, несмотря на численный перевес неприятеля, пока не были со всех сторон окружены римской кавалерией и конницей Массиниссы, возвратившимися после преследования разбитой неприятельской кавалерии. Результатом этого было не только окончание битвы, но и полное истребление карфагенской армии; те самые солдаты, которые за четырнадцать лет до этого бежали с поля битвы при Каннах, отомстили при Заме своим прежним победителям. С небольшой кучкой людей Ганнибал спасся бегством в Гадрумет.

После этой битвы только безрассудные люди могли советовать карфагенянам продолжать войну. Напротив того, римский полководец мог бы немедленно приступить к осаде столицы, которая не была прикрыта никакой армией и не была обеспечена продовольствием, и, если бы не встретилось никаких непредвиденных препятствий, подвергнуть Карфаген такой же участи, какую готовил Ганнибал для Рима. Но Сципион этого не сделал; он согласился на заключение мира (553) [201 г.], но конечно уже не на прежних условиях. Кроме тех уступок в пользу Рима и Массиниссы, которые были потребованы во время последних мирных переговоров, на карфагенян была возложена на пятьдесят лет ежегодная контрибуция в 200 талантов (340 тыс. талеров); сверх того они обязались не вести никаких войн ни против Рима, ни против его союзников и вообще вне Африки, а в самой Африке вне их территории им было дозволено предпринимать войны не иначе как с разрешения Рима; в сущности эти условия сводились к тому, что Карфаген обращался в данника и утрачивал свою политическую самостоятельность. Карфагеняне как будто бы даже обязались доставлять при известных обстоятельствах военные корабли для римского флота. Сципиона обвиняли в том, что он согласился на слишком выгодные для неприятеля условия только потому, что не хотел уступить какому-нибудь преемнику вместе с главным командованием и славу окончания самой тяжелой из всех войн, какие вел Рим. Это обвинение было бы обоснованно, если бы состоялся первоначальный проект мирных условий; но второй проект не подтверждает этого обвинения. Положение дел в Риме было вовсе не таково, чтобы любимец народа мог серьезно опасаться своего отозвания после победы при Заме, ведь еще до этой победы народ решительно отвергнул предложение сената сменить его, да и самые мирные условия вовсе не оправдывают такого обвинения. После того как у Карфагена были связаны руки, а подле него утвердился могущественный сосед, он ни разу не сделал даже попытки освободиться из-под верховной власти Рима и еще менее мог помышлять о соперничестве с ним; сверх того всем было хорошо известно, что только что окончившаяся война была предпринята скорее по желанию Ганнибала, чем по желанию Карфагена, и что гигантский замысел патриотической партии никак не может возобновиться. Мстительным италикам могло казаться недостаточным, что пламя уничтожило только пятьсот выданных карфагенянами военных кораблей и не уничтожило вместе с ними ненавистного города; злоба и безрассудство деревенских политиков могли отстаивать мнение, что только уничтоженный враг действительно побежден, и могли порицать того, кто не захотел строже наказать людей, заставивших римлян дрожать от страха. Сципион думал иначе, и у нас нет никакого основания, а стало быть, и никакого права предполагать, что в этом случае римлянин руководствовался низкими, а не благородными и возвышенными побуждениями, которые соответствовали и его характеру. Не боязнь отозвания или перемены счастья и не ожидавшийся взрыв македонской войны, хотя он и был недалек, помешали этому самоуверенному и до той поры всегда предпринимавшему все с необычайным успехом человеку совершить над несчастным городом ту экзекуцию, которая была пятьдесят лет спустя поручена его приемному внуку и которая, конечно, могла быть вполне выполнена им теперь. Гораздо более правдоподобно, что оба великих полководца, от которых теперь зависело разрешение и политических вопросов, остановились на изложенных выше мирных условиях с целью поставить справедливые и разумные пределы, с одной стороны, свирепой мстительности победителей, с другой — упорству и безрассудству побежденных; душевное благородство и политическая мудрость двух великих противников сказались как в готовности Ганнибала преклониться перед необходимостью, так и в мудром отказе Сципиона от чрезмерных и постыдных выгод, которые он мог извлечь из победы. Разве этот великодушный и дальновидный человек не должен был сам себе задать вопрос: какая польза было бы для его отечества, если бы после совершенного уничтожения политического могущества Карфагена было разорено это старинное средоточение торговли и земледелия и кощунственно ниспровергнут один из главных столпов тогдашней цивилизации? Еще не пришло то время, когда первые люди Рима становились палачами цивилизации соседей и легкомысленно думали, что праздной слезой можно смыть с себя вечный позор их нации.

Так окончилась вторая пуническая, или, как ее правильно называли римляне, ганнибаловская, война, после того как она в течение семнадцати лет опустошала острова и страны на всем пространстве от Геллеспонта до Геркулесовых столбов. До этой войны политические стремления Рима не заходили далее обладания материком италийского полуострова внутри его естественных границ и владычества над италийскими морями и их островами; а то, как было поступлено с Африкой при заключении мира, ясно доказывает, что и во время окончания войны римляне не имели в виду утвердить свое владычество над государствами Средиземного моря или основать так называемую всемирную монархию, а старались лишь обезвредить опасного соперника и дать Италии спокойных соседей. Конечно, остальные результаты войны и особенно завоевание Испании не совсем согласовывались с такими целями, но успехи завлекли римлян далее того, к чему они стремились, а Испания подпала под их власть почти случайно. Владычества над Италией римляне достигли потому, что стремились к нему, а гегемония и развившееся из нее владычество над средиземноморским бассейном явилось результатом стечения обстоятельств до известной степени помимо их собственной воли. Войны привели к целому ряду последствий: превращение Испании в двойную римскую провинцию, охваченную, правда, постоянным восстанием; присоединение к римской провинции Сицилии сиракузского царства, до того времени находившегося в зависимости от Рима; подчинение самых сильных нумидийских вождей римскому патронату взамен карфагенского и наконец превращение Карфагена из могущественного государства в беззащитный торговый город. Одним словом, результатом этого были бесспорная гегемония Рима над западными средиземноморскими государствами и неизбежное при дальнейшем развитии этой гегемонии столкновением восточных государств с западными, которое впервые лишь слегка обнаружилось во время первой пунической войны, и вместе с тем неизбежное в будущем энергичное вмешательство Рима в столкновения между александрийскими монархиями. В самой Италии в первую очередь это коснулось кельтских народов, которые, без сомнения, с этого времени были обречены на гибель, и вопрос был только в сроке. Внутри римского союза последствием войны были: более решительное выступление на первый план господствующей латинской нации, внутренняя связь которой, несмотря на единичные случаи колебаний, была испытана и скреплена дружною борьбою с опасностями, и усилившееся угнетение нелатинских и нелатинизированных италиков, в особенности этрусков и нижнеиталийских сабеллов. Наказание, или, вернее, мщение, всего тяжелее обрушилось на самых могущественных и вместе с тем первых и последних союзников Ганнибала — на капуанскую общину и на страну бреттиев. Капуя утратила свою конституцию и превратилась из второго города Италии в первую деревню; даже шла речь о том, чтобы срыть город и сравнять с землей то место, на котором он стоял. Все земли, за исключением немногих поместий, принадлежавших иностранцам или преданным Риму кампанцам, сенат объявил государственною собственностью и стал раздавать небольшими участками бедному люду в срочную аренду. Точно так же было поступлено и с жившими на берегах Силара пицентами: их главный город был срыт, а жители были рассеяны по окрестным селениям. Участь бреттиев была еще более ужасна; они были целыми массами поставлены некоторым образом в рабскую зависимость от римлян и навсегда лишены права носить оружие. Но и остальные союзники Ганнибала жестоко поплатились; сюда следует отнести греческие города за исключением немногих, упорно державших сторону Рима подобно кампанским гражданам и жителям Региона. Немного менее пострадали арпанцы и многие другие апулийские, луканские и самнитские общины, большей частью лишившиеся некоторой части своих владений. На некоторых из приобретенных таким способом земель были основаны новые колонии: так, например, в 560 г. [194 г.] целый ряд гражданских колоний подле лучших южноиталийских гаваней, в том числе Сипонт (подле Манфредонии) и Кротон; на бывшей территории южных пицентов Салерн, которому суждено было сделаться там оплотом римского владычества, и важнейшая из них Путеоли, которая скоро сделалась любимым дачным местом знатных римлян и центром торговли азиатскими и египетскими предметами роскоши. Кроме того, город Турии был превращен в латинскую крепость под новым названием Копии (560) [194 г.], так же как и богатый бреттийский город Вибо — под именем Валенции (562) [192 г.]. На других участках в Самниуме и в Апулии были порознь поселены ветераны победоносной африканской армии; прочие земли остались в общественном пользовании, и пастбища живших в Риме владельцев заменили там сады и поля крестьян. Само собой разумеется, что кроме этого во всех общинах на полуострове влиятельные и известные своим нерасположением к Риму лица были устранены с пути, насколько можно было этого достигнуть посредством политических процессов и конфискации имений. Во всей Италии нелатинские союзники Рима сознавали, что их название союзников — пустое слово и что они сделались римскими подданными; победа над Ганнибалом была для них тем же, что вторичное порабощение Италии, а от озлобления и высокомерия победителей приходилось всех более страдать нелатинским членам италийского союза. Даже в бесцветной и находившейся под строгим полицейским контролем римской комедии того времени говорится об этом: когда покоренные города Капуя и Ателла были предоставлены полицией на произвол необузданного остроумия римских скоморохов и особенно Ателла сделалась предметом презрительных насмешек, и когда иные сочинители комедий посмеивались над тем, что кампанские невольники уже научились дышать таким смертоносным воздухом, который губителен даже для самой выносливой породы рабов — сирийцев, то в этих безжалостных шутках слышался не только презрительный смех победителей, но также и жалобный вопль попранных ногами наций. О тогдашнем положении дел свидетельствует боязливая заботливость, с которой сенат охранял Италию во время македонской войны, и отправка из Рима подкреплений в самые важные колонии — в Венузию в 554 г. [210 г.], Нарнию в 555 [199 г.], Козу в 557 [197 г.], Калес незадолго до 570 г. [184 г.]. Какие опустошения произвели война и голод среди италийского населения, видно, например, из того факта, что число римских граждан уменьшилось во время войны почти на одну четверть; поэтому нельзя считать преувеличенными те данные, согласно которым число павших в войне с Ганнибалом италиков доходило до 300 тысяч. Само собой понятно, что эти потери падали преимущественно на цвет гражданства, которое составляло и цвет и главную массу боевых сил; как страшно поредели в особенности ряды сенаторов, видно из того, что после битвы при Каннах личный состав сената уменьшился до 123 членов и что он был с трудом снова доведен до своего нормального числа путем экстраординарного назначения 177 сенаторов. Наконец, само собой понятно, что семнадцатилетняя война, которая велась одновременно во всех частях Италии и вне ее на все четыре стороны света, расшатала народное хозяйство в самом корне; но недостаток исторических сведений не позволяет нам проследить этот факт в его подробностях. Верно, что государство получило выгоду от конфискации, и особенно территория Кампании сделалась с тех пор неиссякаемым источником государственных доходов, но вследствие такого расширения государственного хозяйства народное благосостояние, естественно, понизилось на столько же, на сколько раздробление государственных земель в иные времена способствовало его подъему. Множество цветущих поселений, как полагают — до четырехсот, было совершенно разрушено или разорено; тяжелым трудом накопленные сбережения были истрачены; население было деморализовано лагерной жизнью; старые добрые традиции, охранявшие городские и сельские нравы, исчезли повсюду, начиная со столицы и кончая последней деревушкой. Рабы и различный отчаянный сброд стали соединяться в разбойничьи шайки, о степени опасности которых дает понятие тот факт, что только в течение одного года (569) [185 г.] и только в одной Апулии 7 тысяч человек были осуждены за грабеж; такому пагубному одичанию страны содействовало увеличение пастбищ с полудикими пастухами из рабов. Самому существованию италийского земледелия стала угрожать опасность, так как во время войны с Ганнибалом римский народ впервые узнал по опыту, что он может обойтись без посеянного им самим хлеба и питаться египетским и сицилийским. Тем не менее те римляне, которым было суждено по милости богов дожить до конца этой гигантской борьбы, могли гордиться прошлым и с уверенностью смотреть в будущее. Они во многом провинились, но и много вытерпели; народ, у которого вся годная для военной службы молодежь не покидала щита и меча в течение почти десяти лет, имел право многое себе простить. Древность не была знакома с тем мирным и дружественным сожительством различных наций, которое поддерживается даже их взаимной враждой и которое, по-видимому, составляет в наше время цель интернационального развития: в те времена могла идти речь только о том, кому быть наковальней и кому молотом, и в состязании между победителями победа осталась за Римом. Немало людей могли бы спросить: сумеют ли римляне воспользоваться этой победой, сумеют ли привязать латинскую нацию к Риму еще более крепкими узами, мало-помалу латинизировать Италию, управлять жителями покоренных провинций как подданными, а не эксплуатировать их как рабов, преобразовать конституцию, вновь укрепить и расширить расшатанное среднее сословие. Если бы они сумели это сделать, то Италия могла бы ожидать счастливых времен; тогда народное благосостояние, основанное при благоприятных обстоятельствах на собственном труде, и решительное политическое преобладание над тогдашним цивилизованным миром внушили бы каждому из членов великого целого справедливое сознание собственного достоинства и доставили бы всякой гордости достойную цель, всякому таланту — открытое поприще. В противном случае, конечно, должны были получиться и противоположные результаты. Но зловещие голоса и мрачные опасения на миг умолкли, когда воины и победители стали со всех сторон возвращаться в свои жилища, когда настала очередь для благодарственных празднеств и увеселений, для раздачи наград солдатам и гражданам, когда освобожденные пленники возвращались домой из Галлии, Африки и Греции, и, наконец, когда юный победитель шествовал в блестящей процессии по разукрашенным улицам столицы, чтобы сложить свой пальмовый венок в жилище бога, от которого, как нашептывали верующие, он получал непосредственные внушения везде и всюду.


ГЛАВА V ВОЙНА С ГАННИБАЛОМ ДО БИТВЫ ПРИ КАННАХ. | История Рима. Том 1 | ГЛАВА VII ЗАПАД ОТ ЗАКЛЮЧЕНИЯ МИРА С ГАННИБАЛОМ