home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестая

АРТУР

За окном вагона мелькали пригороды Парижа. Градус моего волнения приближался к критической отметке. Считанные часы оставались до пресловутого «блюдечка с голубой каёмочкой», на котором будущий «советский граф» Игнатьев преподнесёт мне вожделенные миллионы! А если нет? То есть преподнесёт, конечно, но не сразу? Что если часы превратятся в сутки, а то и недели? Нет, неделя — это слишком много. Не такие они там дураки, чтобы не сообразить, что к чему. А может, уже сообразили? Может, идут уже по моему следу суровые мужики в кожаных куртках? Брр… и думать об этом не хочется. И не буду думать, но всё равно: неделя — это слишком много. И даже двое суток много. Буду рассчитывать на сутки. И всё, и хватит пока об этом, а то своим взволнованным видом начну привлекать внимание попутчиков. Чтобы успокоиться, надо вспомнить о чём-нибудь приятном, например, о том, как всё хорошо начиналось…

Если бы они знали обо мне всё, то не были бы столь беспечны: поставили бы на окно комнаты решётку, а под окно часового. Но они почему-то решили, что я рохля и где-то даже «ботаник». Типичные солдафонские умозаключения: раз не служил в их грёбаной армии — значит, не мужик. Интересно, им такое слово «трейсер» известно? А я ведь кроме паркура ещё и страйкболом занимаюсь, вернее, занимался до того, как попал сюда. Не буду врать, что достиг вершины мастерства, — из паркура я, честно говоря, уже просто вырос — но кое-какие навыки сохранились. «Для меня эта ночь вне закона»… Не сочтите меня большим поклонником творчества Высоцкого, но в данном случае он попал в точку.

Два этажа, пусть и высоких, для меня совершеннейший пустяк, потому прыгаю прямо с подоконника и приземляюсь аккуратно и бесшумно. Зря они разрешили мне свободно перемещаться по территории Петропавловской крепости, ограничив лишь во времени. Теперь попасть за её пределы для меня — дело-пустяк. Я тень, скользящая во мраке, я почти бэтмен.

У подножия Алексеевского равелина оборудую схрон и прячу туда принесённые с собой вещи. Теперь назад в крепость. Пора навестить «дядю» Мишу. Слышал я давеча его разговор с Абрамовым о посланнике в Париж к Игнатьеву за бабосами, — они всё-таки очень беспечны! — сейчас хочу пошарить у него в кабинете. Эх, не видят меня мои товарищи по экстриму!

Раз, два — и я буквально впархиваю в растворённое окно. Запаливаю фитиль керосиновой лампы и начинаю осмотр бумаг. «Дядя» Миша очень аккуратен, потому нужное нахожу быстро. Бегло просматриваю — то, что надо!

Прячу бумаги под одеждой. Теперь, извините «дядя» Миша, но придётся организовать в вашем кабинете маленький — хотя, как получится — пожар. Валю лампу на бумаги и сигаю за окно. И сразу в тень — патруль! Но им не до меня, заметили пламя.

За окном суета, а я уже в постели.

Отпустить меня искупаться эту цепную сучку Ольгу особо даже и уговаривать не пришлось — жара! Помаячил среди отдыхающего люда полчаса для приличия, а потом нырнул и пропал для них, надеюсь, навсегда. Вышел из воды аккурат возле Алексеевского равелина. Из схрона извлёк узел с одеждой и кое-какой мелочью, среди которой была и совсем не мелочь — коробка из-под монпансье, а в ней золотые монеты от пана Граниевского. Кое-что я утаил и от Махно, и от своих «современников».

Границу со Швецией пересёк в поезде, в компании других кандидатов в «добровольцы» Не уверен, что в ведомстве Деникина в моё офицерское прошлое поверили на сто процентов, но Добровольческий корпус нуждался в пополнении, и меня взяли.

«Отстать» от попутчиков на Парижском вокзале оказалось совсем нетрудно, труднее оказалось разыскать нужный адрес: на английском я с грехом пополам ещё говорю, а вот из французского, кроме нескольких расхожих фраз, не знаю ничего. Но свезло, и я на месте. Игнатьев мил, но деньги обещает только через два дня. Скверно.

Видимо, это отобразилось на моём лице. Игнатьев просить обождать, уходит в другую комнату и вскоре возвращается с пачкой банкнот. Протягивает мне со словами: «Здесь в пересчёте на российские золотые рубли ровно двести тысяч, больше дома не держу. Возьмите, если у вас есть срочные расходы, остальное послезавтра. Деньги я, разумеется, взял, расписку написал, на том и расстались.

***

Когда Жехорский говорил о «команде Петра Евгеньевича», он выразился не совсем точно. У Петра Евгеньевича было две команды: одна у Львова и одна у Кравченко. Обе состояли из отчаянных сорвиголов, но и профессионалов в своём деле: бывших царских офицеров (не обязательно жандармов) у Львова и боевиков-подпольщиков у Кравченко. Что примечательно, обе команды знали о существовании двойника их предводителя, но считали их разными людьми. Такая, с позволения сказать, «игра» могла вестись только на грани фола, но зато давала Львову-Кравченко возможность активно действовать по обе стороны баррикад. Так, Львов со своим отрядом организовывал побег Николая II и занимался устранением Савинкова, а Кравченко с бойцами участвовал в разоружении анархистских отрядов. В этот день в одном из Парижских пригородов на лётном поле приземлился самолёт как раз с бойцами Кравченко.

Оставив часть отряда со строгим наказом: «Никого постороннего, ни при каких обстоятельствах к самолёту не подпускать!» — Кравченко с остальными людьми убыл в город.

Выйдя от Игнатьева, который огорчил его тем, что он опоздал ровно на стуки, и обрадовал, что ещё через сутки у него есть-таки шанс наверстать упущенное, Кравченко оставил трёх человек наблюдать за домом, а сам отправился в штаб-квартиру Русского Добровольческого корпуса. Там ему, безо всякой на то охоты, выдали справку, что по прибытии в Париж последнего пополнения от команды отбился и пропал некий прапорщик Нащёков — личность тёмная, поскольку никому не известная. Теперь Кравченко знал фамилию, под которой во Францию, скорее всего, прибыл Слепаков.

Артур почуял опасность, когда был уже возле дома Игнатьева. Быстро оглядевшись по сторонам, он понял, что три господина, спешащие к нему с разных сторон, не дадут ему просто уйти. Пришлось уходить сложно. На глазах опешивших противников Слепаков перемахнул через высоченную ограду, чем разом от них избавился. Они и не пытались его преследовать, просто вернулись в дом, чтобы в условленное время сообщить о происшествии. Артур об этом не знал, потому закончил паркур лишь после десятиминутной гонки по Парижским дворам и улицам. Перейдя на шаг, он направился в сторону вокзала, откуда отправлялись поезда в Шербур. Через два дня он сядет на пароход и отплывёт в Америку — двести тысяч хуже, чем два миллиона, но лучше, чем ничего!

Стрелки на часах вокзала Сен-Лазар, куда стремился Слепаков, достигли нужного положения, Кравченко снял телефонную трубку и набрал номер Игнатьева. Выслушав с немалым удивлением сообщение о трюке, который выкинул Артур, отдал короткое распоряжение и направился на перрон, откуда через сорок минут отправлялся поезд на Шербур. Он прекрасно понимал, что беглец может выбрать и иной путь, например, покинуть город другим способом, а на поезд сесть на ближайшей станции. Или того хуже: покинуть старушку Европу через порт другой страны. Однако та синица, которую он держал в руках, представлялась ему весьма упитанной и таки не подвела: Слепаков появился на перроне за пять минут до отхода поезда.

**

Генерал Деникин был торжественно мрачен. Он только что принял решение, ради которого, собственно, и напросился в эту поездку. В Петрограде, прочтя послание своего старого приятеля Каледина, Деникин ещё не был ни в чём уверен. Прибыв в составе советской делегации в Новочеркасск, генерал сразу же от неё (делегации) дистанцировался, объяснив своё поведение необходимостью разобраться в обстановке на местах.

Этой отговоркой он не сильно погрешил против совести: объехал несколько станиц, провёл череду встреч с офицерами, многих из которых знал по фронту. Вот только выводы, к которым он пришёл, оказались не в пользу Советской власти. «Власть, которая от Бога, не может творить такое беззаконие, — заключил для себя генерал. — А безбожной власти и изменить не грех!»

Теперь Деникин ждал прибытия автомобиля, который отвезёт его на заседание Донского Войскового Круга, где он в торжественной обстановке примет обязанности Командующего вооружёнными силами Юга России и призовёт к восстанию против Советской власти. Вот почему он был торжественен. А мрачен он был потому, что слово «измена» у его совести солдата ныло, как больной зуб. Не власти, с которой он уже в мыслях порвал, и не наркому обороны Маниковскому, к которому он не был расположен, считал Деникин себя обязанным. Но мысль о том, что предаёт старых соратников, Брусилова и Духонина, отзывалась в нём душевной мукой. «Ничего, — утешал себя генерал, — они услышат, они поймут, и, в конце концов, встанут рядом!»

— Машина у подъезда, ваше превосходительство! — доложил адъютант.

Деникин кивнул, и, продолжая думать свои тяжёлые думы, направился к выходу, а потом и к автомобилю, не замечая вокруг ничего странного. В отличие от адъютанта, который таки что-то заметил, но зачем-то обмяк и повис на руках прибывших за Деникиным офицеров. Деникин сел на своё место, не обратив внимания, что адъютанта буквально погрузли в машину позади него. Машина и пятеро казаков почётного сопровождения двинулись с места, везя Деникина, как он предполагал, к началу трудного, но героического пути.

Отринулся от дум генерал только когда вдруг понял, что машина выезжает из города.

— В чём дело? — недовольно спросил Деникин, поворачиваясь к адъютанту, но осёкся, наткнувшись на его полный отчаяния взгляд.

Тут же в бок генерала упёрлось что-то твёрдое. Деникин посмотрел и увидел, что в его рёбра ткнулся ствол нагана.

— Не делайте резких движений, Антон Иванович, — посоветовал направивший на него ствол офицер. — Мы не причиним вам вреда, если вы будете вести себя благоразумно. Нам лишь приказано доставить вас в Петроград!

— Господа, вы не понимаете, что действуете сейчас заодно с врагами России! — с горечью воскликнул Деникин, принимая своё окружение за настоящих офицеров.

Бокий не стал его в этом разубеждать, но довольно холодно произнёс:

— Вам ли говорить об этом, генерал, когда в канун наступления на фронте вы готовы поднять мятеж в тылу!

— О каком наступлении вы говорите? — не понял Деникин.

— О том, которое Генеральный штаб подготовил для победоносного завершения всей военной компании, и о котором вас не успели известить!

Ушат пролитой холодной воды стал бы для генерала более приятен, чем это известие, произнесённое к тому же с известной долей издёвки. «Не успели известить… Ну, конечно! Вот откуда те недомолвки и смолкающие при его приближении разговоры. Он просто не попал в круг посвящённых. И по делу! Кто он теперь такой? Вербовщик, всего лишь вербовщик… Господи, как стыдно!»

Дальше ехали молча. Деникин был раздавлен, его адъютант растерян, Бокий и его бойцы довольны. И, я вам скажу, не без причины. Перехват посланного за генералом конвоя занял считанные минуты. Меньше минуты ушло на то, чтобы привести трёх офицеров в машине и пятерых казаков на лошадях в бессознательное состояние. Столько же понадобилось для того, чтобы загнать машину через открытые ворота во двор и туда же завести лошадей. После того, как ворота были наглухо закрыты, началась несуетливая, но динамичная процедура переодевания и пеленания. Сначала с бессознательных тел сняли верхнюю одежду, потом офицеров и казаков связали. Перенесли тела в подвал, где присовокупили к связанным и дрожащим от страха хозяевам дома. После чего бойцы Бокия надели чужие мундиры, и вскоре конвой, как ни в чём не бывало, продолжил путь.

— Вот чёрт! — выругался Бокий, одновременно подав своим людям сигнал приготовиться. — Засекли-таки!

Все слова относились к обстановке на лётном поле где стоял ощетинившийся стволами пулемётов «Невский» а вокруг него гарцевал казачий разъезд. Деникин первый раз за последние минуты оживился. Он точно помнил, что тот «Невский», который доставил делегацию, сразу же улетел в Ростов, чтобы там дожидаться окончания переговоров. Он тогда ещё мысленно похвалил «товарищей» за то, что догадались не оставлять самолёт в залог. Значит, это другой самолёт и прилетел он специально за ним. Как ни странно, но эта мысль добавила генералу настроения. Потому, когда Бокий негромко предупредил: — Антон Иванович, только не вздумайте шутить! — Деникин так же негромко ответил: — Если хотите, чтобы я вам помог, отведите от меня наган!

Что-то Бокий в этих словах расслышал, потому что ствол отвёл.

Казаки преградили конвою дорогу. Их командир, подъехав ближе, узнал Деникина, чем был явно смущён.

— Ваше превосходительство! — доложил он — Нами обнаружен подозрительный самолёт.

— И чем это он вам подозрителен, есаул? — буркнул Деникин. — Самолёт как самолёт. К тому же прилетел он за мной.

— Как за вами? — вырвалось у есаула, за что тут же был награждён недовольным взглядом Деникина, но сдаваться пока не собирался. — Мне про это ничего неизвестно!

— Фу-ты ну-ты! — фыркнул Деникин. — Это как же мы с генералом Калединым обмишурились: забыли вас предупредить, — и тут же гаркнул: — А ну, прочь с дороги!

Есаул покраснел, но рта больше раскрыть не посмел. Молча отдал команду, и дорога к самолёту стала свободной.

АРТУР

До чего же эти французы приставучи. Второй час сидит напротив и что-то лопочет, притом обращается-то ко мне, хотя я сразу дал понять, что не понимаю, о чём он говорит. Все мозги, лягушатник хренов, выел!

В купе заходят ещё двое. Что-то мне в них показалось подозрительным, и я было дёрнулся, хотя куда? — оружия-то у меня нет. Однако «мой» француз среагировал моментально: наставил на меня наган и на чистейшем русском произнёс: — Сиди и не рыпайся!

Вот и кончился мой «Золотой телёнок», и с тем же результатом. Хотя, нет. У меня отобрали только саквояж, где были двести тысяч, остальное не тронули. На прощание тот, со шрамом, что был у них, видимо, главным, произнёс:

— Счастливого пути, а лучше, мой вам совет, до скорой встречи!

В Шербуре у кассы морвокзала я испытал одно за другим два потрясения. Сначала неимоверную радость, когда узнал, что на билет до Нью-Йорка в самом захудалом классе мне денег хватит. Потом разрывающую душу тоску, когда обнаружил, вернее, не обнаружил в своём кармане бумажника — местный карманник поставил в книге моих приключений жирную конечную точку.

ГЛЕБ

По возвращении в Петроград Деникин был определён под домашний арест до окончания служебного расследования, а в Новочеркасск для участия в переговорах вылетели новые военные представители: начальник Генерального штаба Духонин и ваш покорный слуга.

В кабинет Каледина нас допустили без проволочек. Предупреждённый адъютантом атаман уже ожидал нас на полпути между дверью и столом. Поздоровавшись, Духонин представил меня:

— Командующий войсками Центрального округа, заместитель наркома обороны генерал-полковник Абрамов.

Каледин уважительно покосился на пустой рукав моего кителя, протянул руку.

— Рад знакомству! Весьма о вас наслышан.

Как только все расселись, Духонин сразу взял быка за рога:

— Алексей Максимович, мы настояли на этой аудиенции, чтобы поговорить с вами не как с партнёром по переговорам, — оставим словоблудие политикам! — но как представители верховного командования с действующим генералом русской армии. Извольте ознакомиться с предписанием!

Духонин протянул Каледину запечатанный конверт. Тот, не скрывая некоторого удивления, сломал печать и вскрыл пакет. По мере чтения лицо генерала, до того слегка напряжённое, заметно оживилось. Он поднял глаза на Духонина.

— Готовимся к наступлению, ваше высокопревосходительство?!

— Точно так, товарищ генерал-полковник! Именно так отныне произносится ваш чин, а про «высокопревосходительство» забудьте.

Заметив на лице Каледина лёгкое замешательство, Духонин улыбнулся.

— Ничего, Алексей Максимович, привыкнете. На словах хочу добавить, что после того, как сформированный вами, согласно предписанию, корпус, прибудет на Румынский фронт, вы незамедлительно вступите в командование новой формирующейся армией.

Духонин, следом за ним я и Каледин, поднялись.

— Если у вас нет вопросов, товарищ генерал-полковник, приказываю немедленно приступить к исполнению предписания Генерального штаба!

Протянутая для прощального рукопожатия рука начальника Генерального штаба повисла в воздухе, поскольку руки Каледина были вытянуты вдоль туловища, а сам он принял строевую стойку.

— Не понял, — посуровел лицом Духонин, опуская руку, — вы что, отказываетесь исполнять приказ?!

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! — отчеканил Каледин, вскидывая подбородок. — Простите, но я пока не знаю, как теперь произносится ваше новое звание…

— Генерал армии, — подсказал я.

— Никак нет, … товарищ генерал армии! — поправился Каледин. — К формированию корпуса я приступаю незамедлительно в полном соответствии с полученным приказом. Но сроки отправки его на фронт будут зависеть от результатов переговоров, участниками которых мы с вами являемся.

Взгляды двух генералов — тяжёлый, давящий Духонина и упрямый Каледина — скрестились. Я с тревогой наблюдал за ходом дуэли. Первым «опустил шпагу» Духонин. Он пожал плечами и слегка раздражённо произнёс:

— Хорошо, Алексей Максимович, пусть будет так. В конце концов, это всего лишь формальность, поскольку я абсолютно убеждён в благополучном исходе переговоров.

Атаман облегчённо вздохнул, и тут же пригласил нас к совместной трапезе. Дабы не усугублять обстановку, приглашение было принято.

Перевести условие, выставленное Калединым, в состояние формальности оказалось куда как труднее, чем полагал Духонин. Переговоры, которые из-за инцидента с Деникиным и так начались с опозданием, затянулись ещё на неделю. Дипломатические маневры Сталина и военные маневры Тухачевского вблизи границ мятежной зоны шаг за шагом позволили согласовать все позиции кроме одной: что делать со Зверевым? Наша делегация настаивала на том, чтобы полковник предстал пред судом.

По всем остальным вопросам мятежники были вполне удовлетворены: окончательное решение о статусе казачьего края должно вынести Учредительное собрание, до того Советы обязались не вводить туда внутренние войска и не препятствовать работе местных органов самоуправления, которые в свою очередь обязались действовать в рамках существующего законодательства. Отсюда: «бодаться» из-за одного человека не хотелось уже никому. Потому судили Зверева в Новочеркасске закрытым судом военного трибунала. Приговор: пять лет каторжных работ с отсрочкой исполнения до окончания войны. Это давало Звереву шанс на поле брани смягчить приговор кровью.

Решение суда никого полностью не удовлетворило, но позволило делегациям поставить подписи под соглашением.

**

Революция провела по сердцам российского дворянства если не кровавую полосу отчуждения, то чёрную полоску неприятия почти по каждому — и между родами и новой Россией, и внутри самих родов.

Братья Игнатьевы некогда были дружны, а теперь стали холодны друг к другу. Павел не мог принять восторженного отношения Алексея к российским переменам. Однако нынче напросился в гости сам.

Братья сидели в малой гостиной за низким столиком, промеж них графин вина и лёгкая закуска.

— Не буду кривить душой, Алёша, — произнёс Павел после второго выпитого бокала, — пришёл я к тебе поговорить о недавних событиях, произошедших вокруг тебя. И знай, это не только мой интерес!

— О чём ты, Паша? — слегка настороженно поинтересовался Алексей.

— Ну, как о чём? — чуть свёл губы в улыбке Павел. — О суете вокруг двух миллионов из хранимой тобой казны.

Алексей слегка замялся: врать брату не хотелось, а говорить на служебные темы он был не вправе. Павел правильно понял его замешательство и пришёл на помощь.

— Не терзайся, Алёша. Оставь свои секреты при себе, тем более что нам, — Павел выделил слово «нам», — всё известно.

— Если так, к чему этот разговор? — удивился Алексей.

Павел чуть поморщился.

— Видно я неверно выразился. Нам известны все основные события и последствия, к которым они привели, может, даже больше, чем тебе, но мы хотели бы знать детали. Давай, я буду рассказывать, а ты уточни всё, что сочтёшь возможным.

Алексей кивнул и Павел начал:

— О том, что к тебе направляется нарочный от «товарищей» из Петрограда, мы узнали, думается, одновременно с тобой и сразу насторожились. Куда пойдут эти два миллиона, нам было совсем не безразлично. Если на дело так называемой «мировой революции», то мы были готовы провести экспроприацию. Да, да, и не смотри на меня так. Отняли бы деньги силой — за порогом твоего дома, разумеется. Прибытие самозваного прапорщика Нащёкова мы самым позорным образом прошляпили — никак не могли представить, что посланник из Петрограда прибудет под видом «добровольца». Когда позже выяснилось что он такой же посланник, как и прапорщик, нам наш промах простился. Но правду мы узнали только после того, как в пригороде Парижа приземлился «Александр Невский». Фанфаронствуют «товарищи», решили мы, но потом выяснилось, что у них были причины так поспешать. Кстати, ты действительно отдал липовому посланнику все наличные деньги, что хранились в твоём сейфе?

— Даже не половину, — улыбнулся Алексей. — Мне этот тип — кстати, бумаги он предъявил вовсе не на имя Нащёкова — показался несколько странным, но документы у него были выправлены верно, и я должен был хоть как-то удовлетворить его просьбу.

— А если бы «Невский» прилетел двумя днями позже, или не прилетел бы вовсе, ты бы отдал ему оставшуюся часть денег? — полюбопытствовал Павел.

— Только если бы Петроград подтвердил его полномочия. Я как раз готовился отправить запрос, когда прибыл Кравченко.

— Кстати, о Кравченко, — сказал Павел. — Тебе не показалось, что он уж очень похож на полковника Львова, того, из ОКЖ, что был ещё близок к царю, ты ведь его знавал?

— Не близко, — частично согласился Алексей, — но мне действительно показалось, что они очень похожи.

— На самом деле считается, что это два разных человека, — произнёс Павел. Что-то в его тоне заставило Алексея насторожиться?

— Считается? — переспросил он. — Так ты с этим не согласен?

— Мы с этим не вполне согласны, — поправил его Павел. — У нас есть все основания считать, — правда, нет доказательств — что полковник Львов ведёт какую-то свою игру, прикидываясь то бывшим жандармом, то большевиком.

— Вы подозреваете Львова в двурушничестве? — удивился Алексей.

— А вот для этого у нас точно нет оснований, — отрицательно покачал головой Павел. — Ни в образе Кравченко, ни в своём истинном обличии он пока ничего серьёзного против своих бывших коллег не предпринимает, в отличие от того же Джунковского.

— А что Джунковский? — спросил Алексей.

— По нашим сведениям отозван с фронта в распоряжение председателя ВЧК Дзержинского, и, по слухам, помогает теперь создавать новый политический сыск. Ладно. Так что приключилось с теми деньгами?

— Кравченко мне их вскоре вернул, а я потом передал всю сумму подлинному представителю российских властей. Как он их употребил, про то мне неведомо.

— Часть денег он передал на нужды российского посольства, а часть в настоящее время тратит на закупку образцов военной техники; и тебе про то ведомо!

Алексей поморщился, будто у него внезапно заломило зубы.

— Брось, Алёша, — усмехнулся Павел. — Ты вправе хранить свои секреты, тем более что ничего крамольного мы в действии «товарищей» по расходованию этих средств пока не видим. Образцы военной техники нужны, видимо, для того, чтобы сравнить её с отечественной, что безусловно во благо нашей армии. А как они охраняют наши военные секреты? Как «Невский» сел, так союзнички сразу стали к нему подбираться — шутка ли, лучший боевой самолёт в мире! Так «товарищи» выставили вокруг самолёта оцепление, да ещё пригрозили, что если кто попробует оцепление прорвать силой, то они взорвут самолёт, молодцы!

— А как у вас смотрят на события на юге России? — спросил Алексей.

— Без удовольствия, — кисло сморщился Павел. — Но там как будто всё пока уладилось. Каледин формирует корпус, чтобы повести его на фронт. «Товарищи» и вправду готовят наступление.

— Слышал, — кивнул Алексей.

— Если так, то мы пока с ними, — сказал Павел, разливая вино по бокалам. — За Победу, брат!


Глава пятая. | Орлы и звезды. Красным по белому(СИ) | Глава седьмая