home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятая

— Мне кажется, господин Геворкян, — голос Мустафы Кемаля звучал холодно, а взгляд походил на взгляд палача, прикидывающего, как его визави будет выглядеть с петлёй на шее, — что вы неверно истолковали мои суждения касательно внешней политики Стамбула, которые я озвучил во время наших предыдущих встреч. Моим голосом говорил патриот, а не заговорщик, и уж тем более не изменник, а то, что предлагаете мне вы — это измена!

Внимающий словам Кемаля мужчина, будь он на самом деле Геворкяном, от этих слов, отдающих смертным холодом, должен был, как минимум, побледнеть. Но в том-то и штука, что Геворкян, со всей его подноготной, включая фамилию, был всего лишь прикрытием, тщательно продуманной легендой для сотрудника российской внешней разведки полковника Симона Аршаковича Тер-Петросяна, некогда известного в революционной среде по партийной кличке Камо. Его могли убить ровно столько раз (только судом он был четырежды приговорён к смертной казни), сколько раз ему удавалось обмануть смерть. И поверьте, нынешний случай был далеко не самым трудным. Хотя принятая им поза была почтительной — иного Кемаль бы не потерпел — но без признаков страха или просто замешательства на лице.

— Кемаль-паша, — произнёс Камо, выдержав небольшую паузу после того, как тот закончил говорить, — это вы неверно истолковываете мои слова. Не к измене призываю я вас, а к спасению Турции, к избавлению её от позора унизительной капитуляции.

— О какой капитуляции говорит твой блудливый язык? — высокомерно выгнул бровь Кемаль. — Доблестная турецкая армия успешно отражает все попытки этих вонючих шакалов англичан и их прихвостней на всех направлениях. А на Кавказе мы даже наступаем!

— Уже нет, — спокойно возразил Камо. — Под Елизаветполем и Ереваном турецкая армия остановлена, а в районе Поти части Юденича разгромили султанские войска, выбили их из Батума и теперь стремительно продвигаются в направлении Эрзурума, грозя отрезать вторгшимся на Кавказ армиям путь к отступлению. Сегодня вечером, в крайнем случае, завтра утром, вы получите подтверждение моим словам. Кемаль-паша, вы прекрасно понимаете, что ожидает Турцию в самом ближайшем будущем, если события будут развиваться подобным образом.

Кемаль, с лица которого надменность к этому времени уже стекла, хрипло спросил:

— Кто вы на самом деле, господин Геворкян?

— Я прислан к вам советским правительством России, чтобы договориться о немедленном прекращении военных действий между нашими странами. В том случае, разумеется, если вы возьмёте на себя ответственность за судьбу вашей Родины. Помимо этого, Россия готова стать посредником в переговорах между Турцией и странами Антанты по аналогичным вопросам.

Глаза Кемаля блеснули.

— Хорошо, — сказал он. — Мы вернёмся к этому разговору тогда, когда сказанное вами о положении наших войск на Кавказе подтвердится. Если этого не произойдёт — мы с вами больше не увидимся. А пока вы останетесь в моём доме как заложник собственного языка. — Кемаль хлопнул в ладоши и приказал вошедшим слугам, небрежно мотнув головой в сторону Камо: — Заберите!

**

Начальник кайзеровского Генерального штаба генерал-фельдмаршал Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенкендорф унд фон Гинденбург страдал сомнениями. Собственно в самих сомнениях Гинденбург ничего страшного не видел. Сравнивал их с зубной болью. В смысле: как зубная боль сигнализирует о том, что во рту не всё в порядке, так обоснованные сомнения дают понять, что «не всё спокойно в Датском королевстве». Если вовремя отреагировать, то можно обойтись и полосканием.

Потому Гинденбург считал сомнения обычным хроническим заболеванием для людей его чина и звания. Однако на этот раз ломило так, что впору было предполагать в ближайшем будущем потерю значительного количества «зубов», если не всех.

Австро-Венгрия воюет из последних сил. Огромная империя на грани распада. Но тут надежды пока остаются. А вот Турция с Болгарией, похоже, не сегодня-завтра выпадут из обоймы. Какого чёрта этот кретин Энвер-паша вторгся на Кавказ, чем нарушил условия заключённого с Россией перемирия? Ведь только, казалось, турецкая армия стабилизировала обстановку на всех фронтах — и на тебе! Не устоял Энвер-паша перед соблазном отхватить жирный кусок от кавказского пирога, в итоге им же и подавился. Юденич нанёс туркам жесточайшее поражение, и вот уже Энвер-паша бежит из Стамбула в неизвестном направлении, а власть переходит в руки генерала Кемаля, человека, наделённого многими достоинствами, среди которых любовь к союзникам по альянсу, увы, отсутствует. Потому и не удивляют тревожные сообщения от агентов из Стамбула о том, что Кемаль при посредничестве России уже вступил в тайные переговоры с англичанами.

Россия… Самое жестокое разочарование для германского истеблишмента. Какие надежды возлагались на русскую революцию, как хотелось запрыгнуть на спину ослабшего от междоусобиц русского медведя, пригнуть его мордой к земле так, чтобы и пикнуть не смел, а потом загнать в клетку мирного договора на самых выгодных для Центральных держав условиях, и что? Нет, прыгнуть-то прыгнули, но так получили лапой, что пришлось срочно заключать перемирие безо всякой для себя стратегической выгоды.

С той поры не прошло и года, а Россия, отсидевшись за мирными протоколами, не переставая устами своих лидеров призывать ко всеобщему миру, перемещает серьёзные войсковые соединения к линии фронта. Зачем? Русский Генеральный штаб утверждает, что идёт плановая замена войск. Сомнительно? Ещё как! И что прикажете делать ему, начальнику Генерального штаба? Как выбраться из лабиринта сомнений, если чёртова головная боль, порождённая бессонницей, притащившейся по следам всё тех же сомнений, стучит в висок, не даёт сосредоточиться на выборе единственно правильного решения?

Гинденбург склонился над картой. Приказ в войска о приведении в полную боевую готовность уже отправлен. Удар русских армий, если те действительно вздумают наступать, они выдержат, должны выдержать. Если только… Если только Брусилов и Духонин не соберут все резервы в одном месте и не нанесут там сокрушительный удар. А все последние разведданные говорят как раз о том, что русские именно так и собираются поступить. А откуда будет нанесён удар — тут и гадать не приходится: вот он, хорошо видимый на карте прогиб в линии фронта, чуть севернее Львова, результат удачных действий одной из русских армий, так и не поддержанный на флангах. Именно с этого плацдарма, будь он командующим русскими армиями, нанёс бы решающий удар сам Гинденбург. Именно сюда, по данным разведки, стягивают русские многочисленные резервы.

У этого плана есть только один минус: выступ неширок и с флангов простреливается практически до середины. На что же рассчитывают русские? На то, что мы, в надежде сохранить так необходимое нам перемирие на Восточном фронте, не станем наносить превентивный удар. А после того, как ударят русские, всё для нас будет кончено. Прорыв будет расширяться за счёт введения в бой новых резервов. Нам, чтобы остановить русское наступление, придётся бросить к месту прорыва все имеющиеся в распоряжении немногочисленные резервы, а когда иссякнут и они, снимать части с других фронтов, тем самым ослабляя оборону. Последуют новые удары, образуются новые прорывы, фронт расползётся, как шов, сделанный руками нерадивой портнихи. Делать нечего. Надо добиваться от кайзера разрешения на нанесение превентивного удара!

**

Проницательный читатель уже, конечно, догадался, что на плацдарме севернее Львова русский Генеральный штаб, не без подсказки со стороны наших попаданцев, готовил противнику грандиозную ловушку. И с одной лишь целью: заставить супостата первым нарушить перемирие. Рассчитывать на то, что молодая власть сохранит целомудрие на долгие годы, было наивно, но, сколько можно, его следовало блюсти. Сказали: мир народам! — и стоим на своих позициях неколебимо. Но уж коли коварный враг вероломно нарушает данное им слово, то кто ж нас осудит за ответные меры? Как-то так…

Операция под кодовым названием «Шекспир» проводилась в условиях строжайшей секретности. Скажете, странное название? А вы что, хотели, чтобы супер-пупер засекреченную операцию назвали прямо: «Много шума из ничего»? «Шекспир» всё-таки не так в лоб, да и театрального в затее было немало. Зрителями грандиозного спектакля должны были стать все вражеские агенты и разведчики на данном участке фронта. Секретность была такая, что даже на передовой считали, что в ближнем тылу происходит накопление войск для скорого наступления. Войска прибывали целый день с немалым шумом, а ночью очень тихо выводились. На следующий день всё повторялось. И так в течение длительного времени, достаточного для того, чтобы скопить на плацдарме как минимум армию, одни и те же части сновали взад-вперёд, не накопив в целом ни шиша.

С «большим трудом» германской разведке удалось уставить точные дату и время начала наступления. Превентивный удар решили нанести по квадратам, которые должны были кишеть войсками, за три часа до начала русского наступления.

За час до артналёта русское командование вывело все войска с передовой, заменив их небольшим количеством спецназовцев, которые должны были в нужный момент обозначить сопротивление, а потом скоренько убраться из котла. Риск был, конечно, велик, потому дело и поручили профессионалам.

В назначенное время тонны смертоносного металла обрушились на ближние тылы русских войск, расположенных на злополучном выступе. Целый час за спинами спецназовцев бушевало адское пламя, потом артиллерия противника принялась утюжить передовые позиции. На войне как на войне и спецназ, конечно, понёс потери — и во время артподготовки, и во время последующей атаки вражеской пехоты, которая с трёх сторон атаковала выступ. Но эти потери не шли ни в какое сравнение с теми, на которые рассчитывал Гинденбург. Спецназ покинул плацдарм так ловко, что солдаты противника ещё некоторое время, не разобравшись, воевали друг с другом. А потом удивлялись отсутствию трупов вражеских солдат (спецназ забрал своих убитых с собой) и малому количеству уничтоженного и захваченного вооружения. Они ещё не устали удивляться, когда их накрыли залпы русской артиллерии.

На следующий день все центральные газеты России вышли с передовицами, вопиющими о коварстве австрийских и германских войск, которые вероломно нарушили перемирие, и призывающими доблестное воинство российское не спустить супостату содеянного.

Во взгляде кайзера не было и тени гнева, одна лишь обречённость.

— Вы устали, Гинденбург, — сказал Вильгельм, — вам надо отдохнуть.

— Ваше величество отправляет меня в отставку? — вскинул подбородок теперь уже бывший начальник Генерального штаба.

Вильгельм промолчал. Гинденбург щёлкнул каблуками, и, повернувшись через левое плечо, направился к выходу. Уже в дверях его догнали слова кайзера:

— Вы ещё будете благодарны мне за это, Пауль.

АРТУР

Мысль о том, что человека делают обстоятельства, стала лейтмотивом моей теперешней жизни. А сами обстоятельства меня практически уделали. Ещё немного — и начну проситься в эсеры: чтобы обратить меня в большевика, обстоятельствам надо ещё крепко потрудиться. И дело вовсе не в том, что я потихоньку освоил азы солдатской науки. Оказывается, просыпаться по команде «Подъём!» и засыпать по команде «Отбой!» далеко не главное. Гораздо труднее научиться произносить «Разрешите обратиться!»: поначалу постоянно сбиваешься со слова «разрешите» на слово «можно». Тебе доходчиво разъясняют, что и с кем можно, и предлагают повторить подход. Когда терпение у командиров кончается (происходит это довольно скоро), тебя отправляют к столбу. Выглядит это так. Строевым шагом подходишь к ближайшему столбу, отдаёшь честь и чётко произносишь: «Товарищ столб, разрешите обратиться, воспитанник Слепаков!» Столб охреневает, и по этой причине ничего ответить не может. Ты принимаешь молчание за согласие, вежливо интересуешься «Разрешите идти?», добавляешь «Есть!», поворачиваешься через левое плечо, на первом шаге опускаешь руку от головного убора и отходишь строевым шагом. В этой, казалось бы, унизительной процедуре, которая со стороны (но не людей военных) выглядит к тому же смешно, заложен великий воспитательный смысл. Во-первых, ты рано или поздно научишься выполнять подход без помарок. Во-вторых, усваиваешь, что в армии все приказы умные, и их надо исполнять без пререканий и точно в срок — не обращая внимания на то, как это может выглядеть со стороны. В-третьих, начинаешь понимать, что армия — сложная боевая машина, а все мы, от солдата до генерала, всего лишь винтики и детали этой машины. И каждому из нас определено то место, где он должен находится, вплоть до замены или полного износа.

Так вот, как я уже сказал, уделало меня не это — уделали меня разговоры с курсантами в тот короткий период времени, который отпущен нам перед отбоем. На курсы попадали ребята идейные и достаточно грамотные. Но вот фанатиков, кровавых убийц или тупых боевых роботов я среди них не обнаружил, как ни старался — а я старался! Парни чётко знают, за что готовы отдать жизнь: за право каждого идти по избранному пути, опираясь при этом исключительно на свои личные качества.

Это не они так говорили — это я так теперь думаю. И ещё я думаю о том, что в ТОЙ жизни всё устроено как-то не так. Жажда обогащения закрыла для основной массы людей, живущих в ТОМ мире, ЦЕЛЬ, а то и вовсе подменила её собой. За скудоумной служанкой, нацепившей яркие наряды, мы перестали видеть госпожу, в её простом, но столь изящном, прикиде.

Ого! Мне показалось, или я опять услышал колокол?

НИКОЛАЙ

— Право, грустно сознавать, что тебя перебросили за сто лет только ради того, чтобы, как нашкодившего котёнка, ткнуть носом в собственное дерьмо! — Сидевший напротив меня Артур печально улыбнулся. — Видимо, ТАМ это было уже просто невозможно — настолько мы ко всему принюхались. Теперь моя «командировка», видимо, кончилась и меня отзывают обратно, вкушать миазмы!

— Или стать фильтром для очистки воздуха, — подсказал я.

— Что? — встрепенулся Артур. — Фильтром говорите? Но почему вы так решили?

— Не знаю, просто пришло в голову, — ответил я не очень искренне, поскольку про очистку воздуха что-то, кажется, говорила Ольга.

Я тогда слушал её не очень внимательно. Настолько неожиданным, ошеломляющим было её сообщение о том, что Артура отзывают обратно.

«Когда оборвался этот злосчастный канат, я поначалу затеяла служебное расследование. А как навестила в лазарете Артура, так сразу спустила расследование на тормозах. И знаешь, почему? Я увидела на нём печать отчуждения от этого мира. А потом, когда он признался, что стал вновь слышать колокол, то поняла: его забирают обратно» «Это как? — спросил я тогда. — Он тут что, в турпоездке был?» «Скорее, в командировке», — поправила меня Ольга. Потом она что-то говорила об особой миссии Артура и об очистке воздуха, наверное, тоже тогда упомянула — мои мысли в те несколько минут витали где-то в стороне. Я думал о том, что вдруг и я услышу колокол, и что тогда? Прощай дело, которому хотел посвятить остаток жизни, прощай Наташа?

«Ёрш, ты где?» — донёсся со стороны голос Ольги. «Как где? — чуть сердито, чтобы скрыть неловкость, ответил я. — Тут, возле тебя!» «Слава богу! — чуть иронично воскликнула Ольга. — Значит, ты усвоил, что Артура надо срочно везти в Анапу?» — «Как в Анапу? Почему в Анапу?» — «По кочану! — рассердилась Ольга. — Второй раз объяснять не буду. Надо, и всё!»

Организовать командировку в Анапу посреди наступления было, конечно, нереально, а вот в Новороссийске у меня дела нашлись. Первым же подвернувшимся бортом я, Слепаков и Кравченко вылетели в Новороссийск.

Приземлились в аэропорту Мысхако. Оттуда я отправился в Новороссийск, а Слепаков в сопровождении Кравченко отбыл в Анапу.

Вернулся Кравченко через два дня и уже один.

— Ну что? — поторопил я его.

— Водичка уже довольно прохладная, но купаться можно, — заверил меня Кравченко.

— Да я не про воду, я про Слепакова!

— И я про него, — усмехнулся Кравченко. — На пляж мы пришли порознь, как будто незнакомы. Народу в это время года там немного, а в воду лезут и вовсе единицы. Я лишь только ноги помочил. А Артуру пришлось изображать заядлого купальщика. Когда к вечеру остались мы на пляже одни, я ему руку пожал и говорю: «Давай!». Он в море и пошёл. Видел, как его волной накрыло. Подождал для приличия, потом оделся, забрал его одежду и ушёл. Тебя интересует что-то ещё?

***

Ларочка сидела на песке, обняв колени руками. Своего спутника она уже давно потеряла из виду и теперь просто смотрела на лунную дорожку, переливающуюся на глади моря. Она не сразу сообразила, что Артур как-то уж очень долго плавает. А когда сообразила, то встала и пошла к кромке прибоя, долго всматривалась, пока не увидела мелькающую среди волн голову.

— Почему так долго? — капризно спросила Ларочка у вышедшего из воды Артура.

Тот посмотрел на неё как-то странно, как будто и не ожидал, что она его дождётся, потом понёс какую-то пургу. Из всего сказанного Ларочка уяснила только одно — секса не будет. «Наверное, хер себе отморозил!» — родилась у неё в голове мстительная мысль. Ларочка зло дёрнула плечиком, и, не оглядываясь на одевающегося спутника, покинула пляж. На следующий день она, правда, подобрела, но Артура так и не нашла, а потом узнала, что он ещё утром покинул гостиницу.

**

Отыскать Игната Степановича оказалось не так-то просто. Со съёмной квартиры, которую указала Ольга, «сектанты» уже съехали, и где их теперь искать, никто подсказать не мог, а фамилию Игната Степановича Ольга так и не вспомнила, да и упоминал ли он её при ней? Пришлось Артуру упереться рогом и пропахать довольно длинную борозду, на конце которой обнаружился-таки искомый человек.

Игнат Степанович Берестов долго считал Слепакова провокатором, а когда, наконец, поверил в реальность доставленных ему от Ольги приветов, то несколько часов мучил Артура вопросами, выпытывая всё новые и новые подробности новейшей столетней давности.

Потом они пили чай с баранками, и спрашивал уже Артур, которого интересовал только один сугубо российский вопрос: что делать?

— Что мне теперь прикажете делать с моими знаниями? — вот так в лоб и задал Артур вопрос Берестову.

Тот так же в лоб отвечать не стал, а предложил Артуру для начала прогуляться по словесному лабиринту.

— Хорошо, что разыскали меня и поделились с нами бесценной информацией, — отправил Слепакова в путь Игнат Степанович, и тут же завёл его в тупик: — Но я вам присоединяться к нам не советую: прослывёте ещё одним сумасшедшим!

Глядя на расстроенного Артура, Берестов предложил ему вернуться к развилке.

— Давайте сначала разберёмся, а что вы, собственно, такого знаете?

Артур задумался над формулировкой, и Берестов решил ему помочь.

— Вы знаете, что путём некой весьма сложной комбинации, механизм которой вам непонятен, в 1917 году образовалась параллельная ветвь Истории, которая уже больше года успешно развивается, так?

Артур кивнул.

— Вы знаете, — продолжил вести Артура по лабиринту Берестов, — что в новом прошлом в России возникла возможность установления новой формы управления государством ненасильственным… — Артур сделал попытку возразить и Игнат Степанович поспешил поправиться: — Почти ненасильственным путём, так правильно?

— Более-менее, — подтвердил Слепаков.

— Отлично! — чуть не захлопал в ладоши Берестов, и в лабиринте открылся новый проход:

— Вы догадываетесь, что вас сводили туда на экскурсию, верно?

В глазах Артура появилась надежда.

— Может, вам следует стать политиком, чтобы попытаться изменить наше настоящее по примеру того прошлого?

Бац! Мордой об стенку, да так больно, что Артур скривился. Берестов тут же потащил его из тупика:

— Ладно, не политиком, а что, если писателем?

— Писателем? — удивился Артур.

— Ну да, писателем, — ухватился за спасительную идею Игнат Степанович. — Пишите книги, в которых языком, изобретение коего молва приписывает старику Эзопу, будете оповещать мир обо всех его заблуждениях и о путях их преодоления.

Вот он, выход из лабиринта! Но Слепаков чуток замешкался на пороге.

— Я же не умею писать книги, — стесняясь произносимых слов, сказал он.

— А вы пробовали? — спросил Берестов.

— Нет, — признался Артур.

— Так попробуйте! — рассмеялся Игнат Степанович. — Я уверен, у вас получится.


Глава восьмая | Орлы и звезды. Красным по белому(СИ) | Глава десятая