home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Женское аббатство Клэре, Перш, декабрь 1304 года

Франческо де Леоне карабкался по стене, примыкавшей к церкви Пресвятой Богородицы аббатства. Полы его плаща развевались, как два больших темных крыла.

Ухватившись за выступ, он подтянулся на руках, сократив тем самым расстояние еще на несколько футов*. Теперь от вершины высокой стены его отделяло не больше метра. Несмотря на усталость, он улыбнулся при мысли, что скоро увидит тетушку, свою вторую мать.

За низкими темными тучами, предвещавшими снегопад, пряталась луна, невольная сообщница его вторжения. Если бы его застигли, он с трудом смог бы объяснить свое ночное присутствие в аббатстве бернардинок.

Добравшись до вершины, Франческо де Леоне распластался на широких камнях и перевел дыхание, прежде чем спрыгнуть на землю. Идя вдоль стены монастырской церкви, он обогнул ее сзади, прошел через сад, потом вернулся назад через огороды, где в столь поздний час не было ни души. Теперь, чтобы добраться до покоев тетушки, ему оставалось проскользнуть между библиотекой и скрипторием.

Франческо де Леоне взобрался на подоконник одного из высоких узких окон кабинета аббатисы и как можно тише засвистел, чтобы предупредить ее о своем приходе. Тщетно. Неужели она так крепко спит? Он снова засвистел, на этот раз громче. Окно распахнулось. Перед ним стояла высокая женщина крепкого телосложения. Франческо даже не успел испугаться, как женщина сказала:

– Быстрее, рыцарь! Если одна из сестер увидит нас, мы погибли.

Изумленный Франческо спрыгнул на пол кабинета.

– Но кто вы, моя сестра во Христе? Где ваша матушка?

Лицо женщины посуровело. Она ответила:

– Аннелета Бопре, сестра-больничная.

Франческо де Леоне с облегчением вздохнул. В одном из последних писем Элевсия рассказала ему об этой неожиданной союзнице. Она расхваливала ее ум и упорство.

Взволнованный Франческо схватил Аннелету за руку и прошептал:

– Нет более действенного бальзама, чем взгляд друга. Она спит? – спросил он, взглядом показывая на закрытую дверь, ведущую в спальню Элевсии, такую же крохотную, как келья.

Поджав губы, женщина пристально смотрела на него. В ее бледно-голубых глазах сверкал нехороший огонек. Затем она ответила, четко выговаривая слова:

– Она умерла. Умерла, понимаете? Ее отравили, на моих глазах.

– Прошу прощения… – недоверчиво прошептал Франческо, пытаясь осознать, что значит слово «умерла», когда речь идет о его дорогой тетушке.

– Она рухнула к моим ногам, а я ничего не могла сделать.

– Нет! – запротестовал он, отчаянно мотая головой.

– Дьяволица нанесла новый удар. По всей видимости, она подмешала яд в одно из моих лекарств против воспаления легких. Я сама отнесла вашей тетушке яд, убивший ее… Мерзавка ответит мне за это. Я дала клятву Богу.

Смысл слов бесконечно долго доходил до сознания Франческо. Умерла, отравлена.

Он вновь видел прелестную элегантную женщину, движения которой стесняло платье. Она смеялась над собственной неловкостью, обучая его соулу,[46] деревенской игре, в которой участники ударяли по кожаному мячу ногами, руками или палкой, стараясь привести его в центр поля. Он помнил аромат мальвы и лаванды, исходивший от ее вуали. Порой он утыкался в эту вуаль лицом, прежде чем заснуть. Он чувствовал, как длинные, пахнущие свежестью пальцы ласкали его голову, когда он был ребенком, потом юношей и мужчиной. Франческо охватила неутолимая печаль. Он покачнулся и ничком упал на темную дубовую столешницу рабочего стола аббатисы, обхватив голову руками.

Аннелета стояла неподвижно, разделяя его боль, не в состоянии ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь утешительное. Надо всегда уделять немного времени, немного места печали, чтобы она не задушила вас окончательно.

Аннелета увидела, как Франческо резко встал. Кулаки молодого мужчины с силой опустились на дубовую столешницу. Они опускались вновь и вновь, заставляя доску подпрыгивать. Аннелета слышала, как Франческо стонал, задыхаясь, и повторял:

– Проклятая тварь, ты заплатишь… Проклятая, проклятая…

Аннелете показалось, что прошла целая вечность. Руки Франческо вновь упали на стол. Когда он повернулся к ней, она его не узнала. Из разбитых пальцев текла кровь, оставляя красные пятна на одежде.

– Она воссоединилась с Господом с великим смирением, – прошептала Аннелета.

– Не сомневаюсь, сестра моя. Но все же мне хочется отправить эту отравительницу туда, откуда она никогда не выйдет: в ад.

– Вы не сможете этого сделать, рыцарь. Вы должны до рассвета уехать из аббатства. Пусть я порой тайком прихожу в покои нашей матушки, но я не имею никакого права здесь находиться, к тому же с вами. Я оставила себе ключи. Никто не посмеет потребовать, чтобы я отдала их, учитывая мой крутой нрав. Я поддерживаю легенду о своей грубости, поскольку это играет мне на руку. Но я буду вынуждена отдать ключ новой аббатисе. Однако не волнуйтесь: я займусь убийцей. У нас мало времени. А мне так много надо объяснить вам! А еще я должна передать вам письмо и тайные планы аббатства, чтобы вы спрятали их в надежном месте, то есть за пределами этих стен.

В течение следующего часа при слабом свете двух башенок[47] Аннелета рассказывала Франческо о несчастьях, обрушившихся на аббатство Клэре. О некоторых из них Элевсия успела сообщить своему племяннику. Но, узнав обо всем остальном, рыцарь едва не впал в уныние.

– А если к этому добавить последнюю подлость этих чудовищ, лишающих нас даже права на печаль… У нас нет времени, понимаете, у нас нет времени оплакать наши любимые жертвы…

Слова сестры-больничной утонули в тяжелом вздохе. Рыцарь возразил:

– К сожалению, я сомневаюсь, что в данном случае речь идет о последней подлости.

Франческо отчаянно боролся с паникой, охватившей его после исчезновения манускриптов и дневника. В какое-то мгновение, одно-единственное, он почувствовал, что готов признать поражение, опустить оружие и сдаться. Прекратить поиски, уехать на Кипр, навсегда затеряться за суровыми стенами цитадели далекого острова. И вспоминать там о сладостной жизни с Элевсией и ее мужем Анри де Бофором, своей матерью Клэр, своей милой сестрой Александриной… Сладостной, как нежный поцелуй на его челе, хмуром от скорби.

Нет, никогда не отступать. Сражаться до конца и идти дальше. Элевсия? Клэр? Клеманс, его тетушка, которую он мало знал? Или Филиппина, старшая, воительница, столь любимая сестрами? Он не мог сказать. Он никогда не видел Филиппину. Элевсия и Клэр мало рассказывали о ней, словно одно упоминание ее имени переносило сестер в чудесное прошлое, принадлежавшее только им одним. Почему Франческо вдруг показалось насущно необходимым вспомнить самые ничтожные подробности, связанные с ней?


Однажды Элевсия заметила:

– Она знала, что сильнее и решительнее нас, и поэтому принесла себя в жертву.

Его тетушка быстро опомнилась и замкнулась, словно устрица, отказавшись продолжать, несмотря на настойчивые просьбы Франческо.

О ком она говорила с Клэр, когда он неожиданно появился на пороге спальни своей матери?

– Она так похожа на Филиппину, что у меня сжалось сердце, когда я ее впервые увидела.

Тогда он был еще ребенком. Увидев его, женщины замолчали. А у него не хватило мужества засыпать их вопросами.


– Рыцарь! Рыцарь!

Рука, дергавшая его за рукав, вернула Франческо к реальности, в кабинет, куда он так стремился попасть и который отныне ненавидел.

– Мне так тяжело, рыцарь, и все же я знаю, что моя боль несравнима с вашей. Вы потеряли мать. Я потеряла сестру и своего единственного друга. Один из прекрасных светочей, озарявших нашу жизнь, потух. А ведь такие светочи столь редко встречаются, что исчезновение каждого из них причиняет невыносимую боль. Но время не ждет, рыцарь, умоляю вас… Скоро часы пробьют к заутрене…* Следуйте за мной в библиотеку. Я отдам вам письмо и планы.

Франческо пошел за ней. Каждый шаг давался ему с величайшим трудом. Аннелета взяла с полки бесценные документы и протянула их рыцарю. Он спрятал пергамент под сюрко и повертел письмо в руках. Он мысленно видел Элевсию, сидящую за рабочим столом. Склонив голову, она выводила эти слова, которые ему было сейчас страшно читать. Когда? Предчувствовала ли она свой скорый конец? Аннелета не поняла причины замешательства Франческо и участливо спросила:

– Вы хотите, чтобы я ушла, оставив вас наедине с письмом? Франческо покачал головой и искренне сказал:

– Бога ради, сестра, останьтесь. Ваше присутствие успокаивает меня. Это правда, что… Это правда…

– Что она так близка к нам, что мы чувствуем ее присутствие, хотя и не можем присоединиться к ней?

Франческо пристально посмотрел на Аннелету, удивившись, что она так легко прочитала его мысли. Сестра-больничная уточнила:

– Так случается с прекрасными сильными душами. Такими, как ее душа. Они немного задерживаются, чтобы помочь нам найти верный путь в потемках.

Опустив голову, Франческо распечатал послание, написанное за несколько дней до убийства. Значит, Элевсия знала.

Мой дражайший племянник!

Когда Вы будете читать эти строки, меня не будет рядом с Вами, и я не смогу поцеловать Вас. Но не бойтесь, я всегда буду следить за Вашей жизнью. Я уверена, Господь окажет мне эту милость.

Теперь я должна заполнить лакуны нашей истории, по крайней мере те, о которых известно только мне одной. Я так долго не решалась это сделать только из-за того, что мы боялись, как бы отдельные сведения не направили Вас по ложному пути. Мы? Четыре сестры: Ваша мать Клэр, Клеманс, Филиппина и я.

У меня мало времени. Я чувствую, что с минуты на минуту она поглотит меня. Кто? Убийца. Тень.

Мне необходимо поведать Вам о людях, посвятивших свою жизнь расчетам, стратагемам, уловкам. Но также и любви, доверию, взаимопомощи и самоотречению. Не заблуждайтесь на мой счет. Я всего лишь самая ничтожная, самая робкая из сестер по крови и духу. Как ни странно, но именно я пережила их, хотя три другие сестры были более талантливыми. Столь странный выбор не давал мне покоя, но я вынуждена признать, что мне так и не удалось понять его причину.

Прежде чем перейти к мучительным признаниям, я хочу вновь сказать Вам, как сильно я Вас любила, как сильно люблю и буду любить целую вечность. Ваше появление в нашем счастливом доме, моем и Анри, было настоящим благословением, несмотря на горе, охватившее нас после смерти Клэр и Александрины, Вашей юной сестры. Вы были солнцем и надеждой, которых нам так недоставало. Вы были для меня последней причиной жить дальше. Вы знаете, что Клэр навсегда осталась в моем сердце. Тем не менее, боже мой, как мне нравилось называть себя матерью! Боже, какие усилия мне приходилось делать, чтобы никогда не забывать, что для Вас я была всего лишь второй матерью!

Итак, четыре сестры, четыре женщины, в том числе несгибаемая Филиппина. Вероятно, Вам казалось удивительным, что я никогда не рассказывала о ней, избегала отвечать на вопросы о Вашей тетке, которую Вы никогда не видели. Помните, в таких случаях я переключала Ваше внимание на книгу, дерево, другую историю? Мне – нам – было так тяжело Вам врать, что мы предпочли хранить молчание…

Казалось, Элевсия не спешила выводить следующие буквы, словно ее вновь охватили сомнения. На первой букве слова стояла клякса, показывавшая, что аббатиса слишком долго держала перо в чернильнице.

…Передо мной проносится множество образов, таких важных, таких сложных… Филиппина, восхитительная греза! Она была до того красива, что у всех захватывало дыхание. Вам, безусловно, трудно поверить мне, но, по общему мнению, даже по мнению Вашей матери, небо одарило Филиппину таким умом и изяществом, что она была просто чудом. Мудрость Филиппины можно было сравнить только с ее красотой, добротой, состраданием. Ангелы, сгрудившиеся над ее колыбелью, оспаривали друг у друга право наделить ее всевозможными достоинствами. Ах… А как смеялась Филиппина! Сейчас я отдала бы все, чтобы вновь услышать ее смех. Любой пустяк мог вызвать у нее улыбку. Но за этой веселостью, озарявшей жизнь любого, кто приближался к ней, скрывались сила, мужество, удивительная решимость. Филиппина ничего и никого не боялась, кроме Бога. Этому столь верному портрету не хватает одного уточнения, причем фундаментального. Как Клэр, Ваша мать, и я в некоторой степени, Филиппина обладала даром предвидения, о котором, в отличие от меня, никогда не говорила. Но и никогда не пыталась от него избавиться. Меня же терзали видения, а я из трусости пыталась прогнать их. Клеманс видения не посещали, хотя она, наделенная особенной восприимчивостью, предчувствовала события и распознавала людей так же верно, как и мы. Клэр использовала видения. Филиппина шла за ними до конца.

Итак, с ее стороны это не было ни безумием, ни прискорбной ошибкой и еще меньше смертным грехом. Когда на ее пути появился этот мужчина, о котором мне ничего не известно, она поняла, что должна родить от него ребенка.

Как Вы понимаете, свою беременность она держала в тайне. Первую половину беременности Филиппина жила в Италии, у Вашей матери, вторую – у нас, в Нормандии.

Слезы наворачиваются мне на глаза, дорогой мой, ибо конец близок: конец этого письма, которое Вы читаете, и конец Филиппины. Повитуха призналась, что никогда в жизни не принимала столь тяжелых родов. Началось обильное кровотечение, приковавшее Филиппину к кровати. Ничто не помогало. Ни молитвы, ни уход, ни мои слезы. Я вижу огромные серо-голубые глаза, ее исхудавшее лицо. Я вижу ее иссохшие от жара губы. Однажды утром, когда я задремала, сидя подле нее, я проснулась, почувствовав, как ее рука коснулась моей. Радостным голосом она произнесла: «Дорогая, прогони эту гадкую печаль. Я чувствую себя хорошо. Так оно и должно быть, я знала. Храни меня в своем сердце, дорогая сестра. Заботься о моем ребенке. Он важнее всех нас». Она улыбнулась, вытянула губы для последнего поцелуя и упала на подушку. Я оставалась с ней до третьего часа*. Плач ребенка вырвал меня из головокружительного и вместе с тем сладостного небытия, в которое я позволила себе провалиться. Необходимость заботиться об Аньес, избранном агнце, несомненно, позволила мне побороть ужасную тоску.

Аньес. Вы правильно поняли. Аньес де Суарси приходится Вам кровной сестрой по женской линии. Она дочь Филиппины и незнакомца…

Резко вскинув голову, Франческо, ошеломленный этими откровениями, посмотрел на Аннелету. В свою очередь сестра-больничная тоже пристально смотрела на рыцаря. У него вдруг появилось чувство, что он стремительно движется к бездонной пропасти, тщетно пытаясь привести свои мысли в порядок.

…Именно Клэр решила, что младенца надо отдать на воспитание Клеманс. С опозданием я спрашиваю себя, не предвидела ли Ваша мать свою смерть и Ваш приезд к нам. Барон Робер де Ларне был тупоголовым мерзавцем. Он сделал столько незаконнорожденных детей, что одним больше или меньше – для него это было уже неважно. Горничная Клеманс действительно забеременела от барона, и мы этим воспользовались. Несчастная девушка умирала от страха на одном из хуторов поместья – как это было принято, чтобы не причинять сеньору-подлецу неудобств, – ожидая родов. У нее случился выкидыш, и Клеманс убедила девушку сказать, будто Аньес – ее дочь. Я не знаю, добровольно ли согласилась на это служанка. Моя дорогая Клеманс была женщиной железной воли и в случае необходимости могла и припугнуть. Всех удивляла та нежность, которую баронесса де Парне питала к маленькой незаконнорожденной девочке. Нам надо было защитить ее и воспитать. Клеманс удалось сломить сопротивление барона и заставить его признать девочку несколько лет спустя. Она умело намекнула своему супругу о спасении его души, и без того обремененной грехами. Извращенная страсть, которую испытывал и до сих пор испытывает Эд де Парне, оказывается, не столь уж и греховна, поскольку Аньес приходится ему лишь кузиной. А раз так, не могло быть и речи о том, чтобы она досталась ему, поскольку сохранялась опасность появления на свет нового представителя зловредной породы де Парне.

Обо всем остальном, мой дорогой, Вам известно. Представляю, как Вы удивлены. Осмеливаюсь думать, нет, надеюсь, что Вы не сердитесь на меня за то, что я держала Вас так долго в полном неведении. Не сочтите это попыткой оправдаться, но Клэр, Филиппина и Клеманс оставили мне четкие указания: о нашей тайне можно рассказать только в том случае, если есть опасность, что я унесу ее с собой. Это время пришло. Я скоро умру и воссоединюсь с ними, любимыми призраками, сопровождавшими меня все эти долгие годы. Вас, мой дорогой ангел, будет мне не хватать, но я рада, что вновь встречусь с ними. Аминь.

Живите, мой доблестный рыцарь. Живите и продолжайте наше дело, заклинаю Вас.

Вечно любящая Вас мать

Франческо де Леоне пребывал в недоумении. Как получилось, что от него так долго скрывали правду? Почему? Как ни странно, но кровная связь с мадам де Суарси не сделала ее более близкой ему. По крайней мере сейчас. И тут он понял. Именно к этой цели стремились четыре сестры, вернее, три вдохновительницы этого подлога. Он должен был защищать от всех не свою двоюродную сестру Аньес, а то главное существо, о котором говорилось в пророческой теме. Он с облегчением вздохнул. С плеч свалился тяжелый груз. Они были правы. Круг начал сужаться. Аньес родилась в их семье, многие поколения которой вели поиски. Она родилась от женщины, ставшей матерью вне священных уз брака несомненно потому, что последовала знаку, указавшему ей на мужчину, от которого должен был родиться ребенок. Девочка.

Франческо поднял глаза на сестру-больничную, с беспокойством смотревшую на него.

– Все хорошо, сестра моя, – успокоил он ее.

Рыцарь подошел к башенке, которую Аннелета держала в руках, и поднес уголок письма к огню. Они оба молча следили, как бумага превращается в пепел. Франческо не выпускал письмо из рук до тех пор, пока пламя не обожгло ему пальцы.

– Вам скоро надо уезжать, рыцарь, – напомнила Аннелета.

– Знаю. Но я не обрету покой, если не поклонюсь могиле моей второй матери.

Аннелета одобрительно кивнула и сказала:

– Она похоронена в нефе церкви Пресвятой Богородицы аббатства, рядом с аббатисами, своими предшественницами.

– Знаете… Господь дал мне бесконечное счастье иметь двух восхитительных матерей, которых я так любил. – Понимая, что время поджимает и вскоре проснутся сестры в дортуарах, он добавил: – Манускрипты… Во что бы то ни стало их необходимо найти. Они не должны покинуть стены аббатства Клэре.

Аннелета тяжело вздохнула:

– Я немедленно займусь этим, брат мой. Я силой добилась, чтобы в монастыре все выполняли последнюю волю мадам де Бофор, но… если новая аббатиса…

– На их стороне, – закончил Франческо. – Не сомневаюсь. Это главная причина убийства моей тетушки. Поставить на ее место одну из своих сообщниц. Боюсь, что она не замедлит появиться в Клэре. У нас очень мало времени. Если вы найдете манускрипты; немедленно уничтожьте трактат о некромантии. Я так злюсь на себя, что не сделал этого своевременно!

– А остальные? Я не смогу выйти, чтобы передать их вам, если, конечно, сумею их найти. Ваш дневник, о котором мне рассказывала наша дражайшая матушка…

Франческо жестом прервал Аннелету. Вдруг его сердце бешено забилось. Он вспомнил о кляксе внизу страницы… Вырванный лист, который вызывал у него наибольшее беспокойство, поскольку на нем симпатическими чернилами были написаны их главные выводы! Вор, сам того не зная, спас их. Франческо перекрестился, возблагодарив Бога, и прошептал:

– Мы не погибли, как я думал. Сестра моя, в библиотеку входил кто-то еще, помимо моей тетушки.

– Это невозможно. О существовании библиотеки было известно только ей одной, если не считать эмиссара Папы, приехавшего с посланием. Матушка спрятала его там на несколько часов. Потом его нашли мертвым, недалеко от аббатства.

– При нем был найден лист бумаги?

– Нет. Письмо, написанное аббатисой, исчезло.

Письмо не имело ничего общего с этим листком. Франческо продолжал настаивать:

– Кто-то проник в библиотеку без ведома моей тетушки!

Взяв из рук Аннелеты башенку, Франческо бросился к лестнице, уходившей в темный подвал, который использовали как реставрационную мастерскую. Держась за перила, чтобы не споткнуться на ступеньках, окутанных тьмой, он быстро спустился. Осторожно ступая по утоптанной земле, ощупывая пол впереди ногой и только потом делая шаг, он наткнулся на деревянную стремянку, взобравшись на которую можно было снять книги с самых верхних полок. Приставив стремянку к задней стене, прямо под узкой отдушиной, позволявшей проветривать помещение, Франческо взобрался на третью ступеньку и поднял башенку, освещая толстые железные прутья. Через них мог проскользнуть только худенький ребенок. Вернувшись в библиотеку, Франческо шепотом спросил:

– Вы учите детей. Как вы думаете, мог кто-нибудь из них найти тайную библиотеку?

Аннелета и бровью не повела, умело скрыв досаду. На вопрос рыцаря она ответила:

– Да, к нам ходят школяры. Но они не имеют права разгуливать по аббатству и уж тем более – без присмотра наших сестер-учительниц!

Франческо не стал возражать, решив, что Аннелета слишком наивна. Если она думает, что дети всегда подчиняются требованиям старших, она глубоко заблуждается.

– Вы их знаете?

– Прошу прощения?

– Этих детей, вы их знаете? Сколько детей к вам ходит?

– Я знаю их только в лицо. И еще. За детьми, кроме сестер-учительниц, следит Эмма де Патю. Сколько? Их не больше двадцати. В основном это дети наших крупных арендаторов, горожан или мелких дворян, у которых недостаточно средств, чтобы нанять гувернера. Они приходят к нам, уже умея читать и писать. У нас они изучают Евангелия, основы астрономии. О, я забыла про латынь и самых почтенных авторов, писавших на этом языке! Цицерон, Светоний и Сенека. Некоторые дети очень талантливы, другие же… Боже мой! – воскликнула Аннелета, закрывая рот рукой.

– Что?

– Клеман. Не может быть… Это было бы так удивительно…

– Бога ради, прошу вас, объясните.

– Мы приняли в школу Клемана, протеже мадам де Суарси. Он такой резвый, он так жаждет знаний… Неужели вы думаете?… Как он мог обнаружить библиотеку? Почему он, а не другой? – размышляла Аннелета скорее для себя, чем для Франческо.

Но Леоне интуитивно чувствовал, что мальчик был именно тем, кого он искал.

Круг снова сужался.

Еще одно совпадение добавилось к тем, которые так давно определяли жизнь всех, кто вел поиски.

Франческо должен был как можно скорее встретиться с мальчиком, чтобы узнать, не потерял ли он или не уничтожил ли вырванный листок.

Сестра-больничная нервничала. Рыцарь понял: она боится, что сестры вот-вот проснутся. Он прошел за ней в кабинет своей покойной второй матери и подождал, пока она закроет тайную дверь. Вдруг он импульсивно бросился к ней и прошептал на ухо:

– Берегите себя. Вы последнее препятствие. Я бесконечно вам благодарен, сестра моя, что в последние минуты вы были рядом с моей тетушкой, спасибо за боль, которую вам причинила смерть моей тетушки. Вскоре я найду способ вновь свидеться с вами. Умоляю вас, найдите манускрипты, пока не станет слишком поздно, и, главное, живите!

Затем Франческо исчез за окном, через которое чуть раньше проник в кабинет.


Эскив прижалась к одному из пилонов внешней стены скриптория и проводила взглядом высокую фигуру, быстро исчезнувшую во тьме. Ночной ледяной холод больше не кусал ее. Она прикрыла рот рукой, замерзшей так сильно, что она едва чувствовала пальцы, и сдержала шепот:

– Мой прекрасный архангел… Не волнуйся, я слежу. Я жду. Скоро приползет прелестная гадюка. И она гораздо опаснее той, что уже свирепствует в этих стенах.


Аннелета улыбнулась, порывшись в своей памяти. Если хорошо подумать, это было впервые. Впервые к ней прижался мужчина, а она при этом не почувствовала ни смущения, ни раздражения. Но Элевсия поведала ей, что Франческо был скорее не человеком из крови и плоти, а ангелом.

Аннелета осторожно вышла в коридор и крадучись добралась до дортуара. Затем она легла в кровать. До заутрени оставалось несколько минут. После службы она не будет ложиться, а продолжит поиски, как это делала вчера и позавчера.

Аннелета боролась со сном, смыкавшим ее веки, увещевая себя, что если ей удастся поспать хотя бы несколько минут, она будет чувствовать себя более изможденной. От усталости, лишавшей ее сил к борьбе, она буквально падала с ног. Мысли путались, в памяти мелькали бессвязные образы, обычно предшествующие сну. Но вдруг расплывчатая тень приобрела форму, стала черной, огромной, грозной. Вверх взметнулись длинные мощные когти. Аннелета напряглась. Медведь! Черный медведь! Ядом, убившим Элевсию, в Азии травили медведей. Nux vomica. Опасный наркотик добывали из зерен оранжевых плодов, которые росли на красивом дереве высотой в 20 метров. Плоды эти были размером с яблоко. Дерево называлось strychnnos nux-vomica.[48] Аннелета лихорадочно вспоминала.

Речь шла о сильнодействующем яде, еще не известном в Европе. Противоядия к нему не существовало. Чтобы убить взрослого человека, достаточно всего полденье*.

Как этот безумно дорогой экзотический яд попал в Клэре?

Аконит.

Спорынья ржи.

Порошок тиса. Большая доза, приведшая к смерти. Малая доза, вызвавшая рвоту и судороги.

Простудное заболевание, носовой платок. Она вновь слышала свои слова: «Впрочем, болезни передаются странным путем… Верно ли, что больной заражает других через свое дыхание? Возможно, поскольку известно, что здоровый человек, надев белье больного, может заболеть».

Осколок стекла, впившийся в ее подметку, когда она подошла к одной из кроватей в дортуаре. Элевсия говорила ей, что горло одного из убитых монахов было иссечено множеством тонких порезов и вся кровь вытекла ему в живот.

Эта женщина должна быть очаровательной, иначе посланец не захотел бы довериться ей.

Сестра, у которой было право долго отсутствовать в монастыре на вполне законных основаниях, поскольку требовалось время, чтобы раздобыть яд, передать сведения и якобы привезти новости о маленьком мальчике, умершем два года назад.

Достаточно умная сестра, чтобы претворить в жизнь дерзкий план и украсть манускрипты.

Сестра, близкая к Гедвиге дю Тиле. В противном случае она не смогла бы узнать о ловушке, которую готовила Аннелета при помощи яиц, украденных у Женевьевы Фурнье. Дьяволица перехитрила Аннелету, но ей пришлось убить Гедвигу, чтобы та ни о чем не смогла рассказать. Дьяволица, убив свою подругу, без колебаний приняла малую дозу порошка тиса, чтобы отвести от себя подозрения.

Изворотливая сестра, которая воспользовалась услугами сообщницы, похитившей яд из шкафа гербария во время одной из своих отлучек.

Разрозненные фрагменты мозаики сложились в единое целое. Простое милое лицо, озаренное доброжелательной улыбкой.

Жанна д'Амблен. Жанна д'Амблен и сообщница, прокравшаяся в гербарий, чтобы украсть порошок тиса, ввести Аннелету в заблуждение и предоставить алиби Жанне.

Сестру-больничную охватила убийственная ярость. Она встала, ища взглядом занавешенную каморку Жанны.

Проклятая грешница! Она воспользовалась благожелательностью, уважением, своим влиянием на других с одной-единственной целью: чтобы убить их всех. Безмерная печаль причиняла Аннелете боль. Элевсия так любила Жанну, что сестра-больничная порой испытывала приступы ревности. Жанна была другом, наперсницей. Что могло толкнуть ее на столь чудовищные злодеяния? Фанатизм? Принадлежала ли Жанна к числу их заклятых врагов? Неизвестно почему, но Аннелета не верила в это. Деньги? Месть? Если бы отравительницей оказалась другая монахиня, возненавидела бы ее Аннелета так же сильно, как Жанну? Разумеется, нет. Жанне почти удалось прельстить ее. Аннелета прониклась к ней доверием, даже нежностью. И все это время Жанна думала, как убить ее.

Аннелета сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она чувствовала, что способна убить мерзавку. Нет, хуже. Она была готова искалечить Жанну и затащить ее, кричащую от боли, в подвал, где та будет дожидаться приезда бальи и его палачей. Аннелета Бопре задыхалась.

Она с трудом заставила себя ровно дышать, широко открыв рот, и стала ждать, когда сердце перестанет биться так часто. Она боролась с яростью, возбуждавшей в ней желание сейчас же броситься на Жанну и жестоко избить ее.

Нет. Такой поступок был бы непростительной глупостью. Аннелета понимала, что могла бы силой заставить Жанну во всем признаться. Но это ничего не изменит, поскольку эстафету подхватят другие враги.

Ждать. Стать такой же хитрой, как Жанна. Неусыпно следить за ней, чтобы она вывела на след манускриптов. Время становилось бесценным. Франческо был прав. «Они» не замедлят назначить новую аббатису. Та снимет запрет на выход из аббатства, отменит обыск и приблизит к себе Жанну, которая сможет вынести манускрипты, с нетерпением ожидаемые камерленго. И тогда все будет потеряно.

Внезапно Аннелета прониклась ледяным спокойствием. Сначала «им» придется иметь дело с ней. Она прогнала панику, возникавшую при одной мысли об ее одиночестве, уязвимости.

Она найдет сообщницу Жанны. У Аннелеты закралось подозрение: кто, как не Сильвина Толье, в чьем ведении находится печь аббатства, могла испечь хлеб, зараженный спорыньей? Или Адель де Винье, сестра – хранительница зерна? Аннелета вознамерилась осторожно расспросить Сильвину. Это не составит особого труда, поскольку та звезд с неба не хватает. Лицо Аннелеты озарила грустная улыбка. Аббатиса упрекала ее в жестокости. Время благожелательности и прощения прошло. Элевсия погибла.

Энергичность, покинувшая Аннелету после смерти женщины, которой она так восхищалась, вновь вернулась к ней словно благословение. Она будет сражаться до конца.

И тогда свершится справедливость.


Ватиканский дворец, Рим, декабрь 1304 года | Ледяная кровь | Таверна «Красная кобыла», Алансон, Перш, декабрь 1304 года