home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мануарий Суарси-ан-Перш, декабрь 1304 года

День клонился к закату, когда расстроенный и усталый Клеман вернулся в мануарий. Он сразу же бросился в большой общий зал, чтобы рассказать о неожиданной встрече своей госпоже. Аньес стояла недалеко от огромного камина, в котором пылал недавно разожженный огонь. За столом сидел мужчина и медленно доедал ломоть хлеба, смазанный салом. Он был одет в браки,[54] заправленные в походные сапоги, вышедший из моды длинный жилет, на который он, вероятно, накидывал шерстяной упленд,[55] подбитый изношенным кроличьим мехом, лежавший вместе с фетровой шапкой на сундуке. Когда незнакомец взглянул на Клемана, подросток сразу понял, что тот не был ремесленником или бродячим торговцем, как это можно было судить по его одежде. В этом случае Аньес все равно накормила и напоила бы его, но только на кухне. Но, что самое странное, у Клемана возникло сбивающее с толку ощущение, будто он знает этого человека, хотя и не встречался с ним.


– Рыцарь де Леоне удостоил нас своим неожиданным и… не совсем обычным визитом, – объяснила Аньес спокойным тоном.

Значит, это был он. Клеману захотелось броситься к этому прекрасному рыцарю и упасть перед ним на колени в знак бесконечной благодарности за то, что тот без колебаний отнял жизнь у подлеца Флорена, чтобы спасти Аньес. Но пристальный взгляд темно-синих глаз разубедил его в этом. Это был бездонный, искушающий и вместе с тем успокаивающий взгляд.

– Вы подкрепились, мсье? – спросила Аньес.

– Я наелся досыта, мадам, и очень вам благодарен за это.

– Клеман – мой наперсник. Он может слушать все, что касается меня. Внешние приличия соблюдены, христианское милосердие проявлено, и теперь я вновь спрашиваю вас, рыцарь: почему вы проникли в мой дом? – мягко продолжила Аньес.

«Проник»? Что Аньес имеет в виду? Клеман почувствовал, что сейчас не время вмешиваться.

Леоне склонил голову и, тщательно собрав крошки, положил их в рот, как человек, знававший, что такое голод.

– Признаюсь вам: я ищу вещь, которую у меня украли, по всей видимости, без преступных намерений.

– Но как можно украсть без преступных намерений?

– Можно, если не сознавать, что делаешь.

– И я приютила в своем доме вора?

– Да. Но вора, который не слишком-то и виновен.

– О какой вещи идет речь?

Клеман с трудом понимал, что происходит. Он мог бы поклясться своей жизнью, что сейчас случится нечто ужасное. Но разговор внезапно утратил свою напряженность. Оба собеседника прониклись спокойствием.

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Прошу вас, рыцарь, – настаивала Аньес, ничуть не нервничая. – У меня такое чувство, что все это… не случайно. Боже, я ищу слова, чтобы выразить свои мысли, но не нахожу их. У меня… сложилось убеждение, что сплелась паутина, связавшая наши жизни, жизни множества других людей, в частности жизнь моей дочери, моего сводного брата, инквизицию… И все это уходит своими корнями так далеко, что я теряю след.

В ответ Леоне тяжело вздохнул. Но Аньес не могла сказать, был ли вызван его вздох растерянностью или чувством облегчения.

В памяти Клемана возникла невинная или почти невинная сцена.


Высокий пюпитр, за которым надо писать стоя. Перо, лежащее рядом с чернильницей в форме рожка. И ни одного клочка бумаги, чтобы перенести некоторые записи, сделанные в дневнике. Бумага была роскошью, и ее заботливо хранили в закрытых кабинетах. Две последних страницы толстого тома. Чистые. Затем он тщательно уничтожил следы своего труда, оттерев перо и пальцы подолом рубашки, смоченным слюной.


Дрожащим голосом подросток признался:

– Речь идет о листке бумаги, мадам. Листке, о котором я вам говорил, том самом, что я вырвал из дневника рыцаря Эсташа де Риу. Так, значит, мсье, это вы соредактор этих записей?

– Да.

– Вы не можете больше молчать, – требовательно сказала Аньес.

– Напротив, мадам. Я обязан хранить все в строжайшей тайне. Не стоит расценивать мое молчание как хитрость или расчетливость.

– Не эта ли тайна чуть не стоила мне жизни? – возразила дама де Суарси.

– Согласен с вами, и сердце мое обливается кровью при мысли о тех муках, что вам пришлось вытерпеть. Но если тайна будет раскрыта… Кто знает, сбудется ли она тогда? Множество людей подвергнутся преследованиям, будут казнены. – Рыцарь немного помолчал. Запрокинув голову, он улыбнулся, и Аньес показалось, что он перенесся в чудесный мир. Леоне прошептал: – Ваша жизнь, мадам… Ваша жизнь дороже мне, чем моя собственная.

– Вот именно, мсье. Время не ждет, – вмешался Клеман. – Вы же знаете, что дневник и трактат были похищены. Скоро о тайне станет известно другим, и я готов спорить, что они не входят в число наших друзей.

– Похищены? – выдохнула Аньес, хватаясь рукой за сердце.

Губы Клемана дрожали от горечи. Он добавил:

– Несколько дней назад отравили аббатису. Она стала четвертой убитой монахиней.

У Аньес подкосились ноги.

– Боже мой, – простонала она, хватаясь за край стола, чтобы не упасть.

Но силы покинули Аньес, и она рухнула на скамью. Дрожащей рукой она взяла кубок с водой, который предложил ей Леоне.

– Рыцарь…

– Я знаю, как вам тяжело, мадам. Искренняя любовь, которую вы испытывали к моей второй матери, была взаимной, уверяю вас. И хотя ваше горе не облегчает моих страданий, все же оно поддерживает меня. Мне нужен этот листок, юный Клеман.

Клеман хотел было броситься бегом в свою каморку, чтобы забрать документ из надежного тайника, который он сделал под деревянной доской, прикрепленной к одной из высоких балок, как раздался приказ его дамы:

– Нет, останься, мой Клеман!

– Мадам, при всем моем уважении я настаиваю. Этот листок содержит жизненно важные сведения, – пояснил рыцарь.

– Но он был чист, пока я не переписал в него сведения, которые считал необходимыми, – возразил подросток.

– Какие? – спросил Леоне.

– Те, что я боялся исказить, доверив их памяти.

– Какие?! – закричал рыцарь.

– Две темы. Колонки с расчетами, рисунок розы, который показался мне неуместным на этих столь строгих страницах. Но я сказал себе, что она имеет какое-то таинственное значение… А, еще неполную фразу, вернее, несколько букв.

– Роза… Ты ее точно скопировал? Все лепестки, их правильное расположение, размер?

– Разумеется, рыцарь, точно, – подтвердил Клеман, понявший, что он правильно догадался о значении распустившегося цветка.

Клеман и Аньес были поражены, как внезапно изменился Франческо. Черты его лица расслабились. Скрестив руки на груди, он закрыл глаза. Аньес вдруг подумала, что ей явился архангел. Он вздохнул и сказал так тихо, что она едва различала слова:

– Господи Иисусе, любовь бесконечная, теперь мы, возможно, спасены.

Вновь вернувшись в мир существ, сделанных из плоти и крови, Леоне вновь повторил свою просьбу:

– Отдай мне листок, Клеман, прошу тебя.

– Нет, – вновь возразила Аньес со спокойной уверенностью. – Я хочу знать, что на нем написано, и получить удовлетворительные объяснения. Я заплатила за это кровью, унижением и страданиями. Это ваш долг.

– Ничто не заставит вас изменить ваше мнение, мадам, не так ли? Даже если я заверю вас, что владею лишь ничтожной частью тайны и что она весьма опасна?

– Ничто. Страх перед собакой не спасает от ее укусов.

Леоне вспомнил, что однажды эту фразу произнесла его тетушка Клеманс.

– Хорошо. Принеси листок, Клеман, и не забывай, что твоя мелкая кража и ненасытное любопытство, возможно, спасли нас. Ах, извини… Я намного тяжелее тебя и поэтому сломал твою лестницу. Мадам, пусть ваша кухарка принесет мне свечу.


Аделина, которую присутствие этого элегантного, но довольно бедно одетого человека интриговало и одновременно смущало, тут же исчезла, пробормотав несколько невразумительных слов. Они молча ждали. Как ни странно, но, несмотря на недавнее раздражение, в присутствии рыцаря Аньес чувствовала себя спокойно. От этого человека исходила природная сила. Она подумала, что ее должны были прельстить эти крепкие длинные пальцы, прямой нос, высокий лоб, волнующий взгляд его синих глаз, длинные белокурые волосы… Разумеется, он был человеком Бога и монахом-солдатом, и поэтому ее желание осталось бы сугубо платоническим. Впрочем, она как женщина не испытывала к нему любовного влечения, но охотно склонила бы голову ему на плечо, чтобы немного отдохнуть. Осознав всю непристойность своих мыслей, Аньес покраснела и отвернулась, сделав вид, будто ждет возвращения Клемана. Неужели Артюс д'Отон настолько очаровал ее, что мысль о другом мужчине не может даже прийти ей в голову? Возможно, но Аньес сомневалась, что это служило подлинным объяснением нематериальной нежности, которую она питала к Леоне.

«Что за вздор, да еще в такой момент!» – упрекала себя Аньес. Появление Клемана положило конец ее переживаниям.

Она кивнула ему, и подросток протянул рыцарю аккуратно сложенный листок. Клеману показалось, что прошла целая вечность, прежде чем рыцарь взял его в руки. Осторожно зажав листок между пальцами, он прошептал:

– Non nobis Domine, поп nobis, sed nomini Tuo da gloriam.[56]

Потрясенный до глубины души, рыцарь принялся расшифровывать убористый почерк Клемана. Чуду было угодно, чтобы подросток скопировал темы и рисунок розы, поскольку считал, что в них были зашифрованы важнейшие сведения. Он возблагодарил небеса за ум, любопытство и отвагу этого подростка, которого случайно встретил на своем пути.

Франческо де Леоне осторожно поднес свечу к листку. Пламя быстро нагрело бумагу, на которой проступили рыжеватые буквы.

– Да это колдовство! – воскликнула Аньес.

– Нет, мадам, никакого колдовства здесь нет, – объяснил рыцарь. – Речь идет о невидимых чернилах. Это обыкновенный сок зеленых слив. Похоже, существуют и другие рецепты. Чернила также делают из сока кислых плодов, которые растут на деревьях, привезенных из Азии и встречающихся в Испании – citrus limon.[57] Нагреваясь, сок приобретает рыжеватый цвет.

Аньес подошла к Леоне. Когда она дотронулась до его руки, ее охватило неожиданное блаженство. Аньес показалось, что если она сейчас закроет глаза, то погрузится в успокоительный сон и никакие сновидения не будут ее беспокоить. Брат. Он был для нее братом. Почувствовал ли он то же самое? Леоне посмотрел на Аньес. Его бездонные глаза цвета морской волны сияли от счастья, а губы неслышно прошептали какое-то слово, которое она не разобрала.

Встав на цыпочки, Клеман пытался разглядеть постепенно проявлявшиеся буквы и цифры. Сложная схема, эллипсы с многочисленными маленькими точками. Планеты. Он прошептал сдавленным от волнения голосом:

– Теория Валломброзо!

– Ее квинтэссенция, – поправил подростка Леоне. – И все это благодаря мудрости Эсташа, который хотел, чтобы в случае необходимости мы смогли бы обойтись без толстого трактата по астрономии, созданного монахом. Мы выписали только то, что поможет нам проникнуть в тайну двух тем. Несколько минут госпитальер смотрел на листок, вертя его в руках. Потом он посоветовал:

– Нужно как можно быстрее переписать эти указания. По правде говоря, я в точности не знаю, как долго остаются на бумаге эти чернила, сделанные из сока.

– Несколько листков бумаги и пузырек с чернилами хранятся в моем платяном шкафу. Клеман, беги и принеси их нам. Чернила еще не засохли, я недавно ими пользовалась.


Подросток и рыцарь сели рядом за длинным столом и стали аккуратно копировать проявившиеся слова и рисунки.

В зал на минутку вбежала Аделина, зажгла факелы, поставила на стол возле переписчиков масляные светильники, а затем вернулась в свою вселенную, на кухню, расположенную за дверью, спрашивая себя, зачем переписывать, когда разумная голова может все это запомнить.

Озадаченный Клеман спросил:

– Но я нигде не вижу обрывка фразы, которую я переписал. Вот этой, – уточнил он, показывая указательным пальцем на буквы, выведенные его тонким почерком: «… л… ме… на… он… пог… т…».

Леоне повернулся к Клеману, пристально посмотрел ему в глаза и только потом ответил:

– Это досадная ошибка. Но эти записи, вероятно, помогут нам восстановить ее смысл.

Клеман знал, что Леоне лгал и при этом хотел, чтобы Клеман это понял. Этот человек мог обманывать кого угодно, если долг, вера и честь требовали этого. Инстинкт подсказал Клеману, что настаивать не следует, ибо у него не возникло никаких сомнений в том, что рыцарь молчал, чтобы пощадить чувства Аньес.

Аньес сидела по ту сторону стола. Ее мысли где-то блуждали, но она не могла сказать, где именно. Впервые подобная рассеянность принесла ей облегчение. Воспоминания о Матильде, Эде, Флорене, кончине Гуго после нескольких дней страшной агонии теперь были не властны над ней. Они просто витали рядом, но не могли ранить ее душу. Воспоминания о банях на улице Белой Лошади, недалеко от собора, куда она позволила привести себя, не сказав ни слова, вот уже многие годы не давали ей покоя. Воспоминания о лачуге, о предсказательнице в тот день жуткой зимы 1294 года. О запахе грязи и пота, исходившем от лохмотьев ведьмы, который ударил в нос Аньес, когда злобная сумасшедшая старуха подошла к ней, чтобы вырвать из рук корзинку с жалкими подношениями, принесенными ею. Хлеб, бутылка сидра, кусок сала и тощая курица. Сожалела ли она? Как можно сожалеть о неизбежном!

Хриплый голос заставил Аньес вздрогнуть:

– Моя дама, скоро вечерний торжественный рождественский молебен… Вечерня уже закончилась…

– А… спасибо, Аделина. Мы пойдем в церковь, а затем поужинаем. Я пригласила на ужин брата Бернара. Накрой стол на четыре персоны. Нужно также приготовить ночлег для нашего гостя. Он останется до завтра и заночует в наших службах.

Леоне даже не мог возмутиться. Считалось совершенно недопустимым, чтобы дама, к тому же вдова, жившая одна, приютила в своих покоях взрослого мужчину, если только он не был ее родственником или сеньором.

– Хорошо, моя дама. Я прослежу. А вечером к нашей даме явятся с подношениями.

Затем Аделина исчезла.

– Совсем забыла об этом, – вздохнула дама де Суарси.

– А что такое подношения? – удивился Леоне.

Аньес улыбнулась:

– Дары даме. Это обычай нашего уголка, который, несомненно, покажется вам смешным. В Рождество все: крестьяне, сервы, батраки, ремесленники и небогатые горожане приносят даме, владелице поместья, подарки, благодаря за заботу, защиту и справедливость. Каждый приносит столько, сколько может. И тогда мне приходится думать, что делать с горой карпов, паштетов из улиток, кровяных колбас, фруктовых пюре, шерстяных вязаных носков, маленьких хлебцев с пряностями или слоеных пирожков со свиным жиром. Порой даже приносят полотенца или стеганые одеяла, которые более или менее зажиточная супруга шила или стегала целый год. В Суарси нет богатых людей, но мы как-то живем, кормим детей и заботимся о стариках. В нашей деревне обитает отважный и трудолюбивый народец. Каждый отдает родному краю свое сердце и руки. Никто не увиливает от работы.

– Смешным? Я нахожу этот обычай превосходным. Его следует распространить повсюду. – Рыцарь немного поколебался, а потом сказал суровым и вместе с тем радостным тоном: – Если бы вы знали, как я счастлив, что буду молиться рядом с вами этой рождественской ночью! Я никогда даже не смел надеяться получить этот божественный подарок.

У Аньес возникло впечатление, что за этой фразой скрывается нечто иное, чем любезная учтивость.


Женское аббатство Клэре, Перш, декабрь 1304 года | Ледяная кровь | Женское аббатство Клэре, Перш, декабрь 1304 года