home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мануарий Суарси-ан-Перш, декабрь 1304 года

Аньес стояла лицом к камину, слабо обогревавшему неуютный общий зал. Она не соизволила повернуться и склониться в изящном реверансе перед своим сюзереном.

– Мадам… я… Ожье принес меня на всем скаку. Я…

Аньес подняла руку и срывающимся голосом потребовала:

– Три слова, мсье. Или вы забыли, на чем мы расстались? На чем вы покинули меня? Три слова, или навсегда уходите из этого мануария и наших жизней. Из моей жизни. Вы человек чести. Я знаю, что вы не будете мстить мне и моим челядинцам за то, что вы сами оказались неспособны выговорить эти слова. Я по-прежнему буду воздавать вам почести, выполнять свои обязанности и платить подать. Но этим и ограничится наше общение. Я жду, мсье!

Святые небеса! Она отрезала ему путь к отступлению. Она пугала его так, как еще никто не мог испугать, даже когда ему было пять лет. В этом возрасте, как периодически напоминал графу его дорогой Ронан, он совершал безумные поступки и глупости. Позднее дамы – вернее, не совсем дамы, а потаскухи, – оказывали ему честь, находя его привлекательным.

Приятным воспоминанием о слабости прекрасного пола навсегда осталась молодая шлюха из Константинополя, которая подарила ему чудесную ночь в обшарпанной конуре лупанария большого базара. Она ничего не продавала, потому что он ничего не покупал. Она просто схватила его за руку, рассмеявшись: «Ты мне нравишься. Ты странный, дружок. Странный и нежный. Что еще надо такой девице, как я?» Вдруг став серьезной и робкой, она добавила, потупив взор: «Я знаю, о чем могу тебя попросить. Отблагодари меня утром так, словно я дама».

Утром он накрыл ее одеялом, поцеловал руку и прошептал:

– Мадам, вы удивительный цветок, который я никогда не забуду. Покорнейше благодарю вас.

Взгляд прекрасных карих глаз следил за ним, когда он положил руку в карман, чтобы достать несколько монет. Но когда он вытащил руку, в ней ничего не было. Он осыпал ее лоб и ноги поцелуями, которые той ночью стоили дороже денье. Инстинктивно найдя дорогу к изящным чувствам, продажная и покупаемая, поруганная и осмеянная женщина обрела величие, которое подходило ей так же безупречно, как и расшитая золотыми нитями перчатка. Тревожно улыбнувшись, женщина сказала:

– Мсье… Если по странной случайности наши дороги вновь пересекутся… Окажите мне милость, узнайте меня. Я… Одним словом, с какой бы спутницей вы ни были, я забуду, где мы встретились и чем занимались. Представьте меня как… случайную знакомую, или мимолетное увлечение друга, или недостойную девицу, я не обижусь… Но только не делайте вид, будто не узнали меня.

Внезапно осознав, какая пустота окружала эту женщину, как она отчаянно боролась за свое существование, он смутился, решив преподнести ей подарок, но не золото или серебро:

– Мадам… вы оскорбляете меня! За кого вы меня принимаете? Если, как вы говорите, по странной случайности наши дороги вновь пересекутся, я прошу… нет, я требую, чтобы вы удостоили меня танцем или беседой. Уверяю вас, беседа не будет для вас обременительной, даже если вы будете не одна. Ну, мадам, дайте слово, немедленно. Только не давайте опрометчиво, ведь я его не забуду… ей-богу!

Женщина рассмеялась, от удовольствия, натягивая одеяло до самого подбородка. Он подумал, что сейчас она похожа на ту девушку, которой, вероятно, была до того, как ее продали на невольничьем рынке в Константинополе, одном из самых известных рынков Среднего Востока, где торговали белым товаром. Радостная, она мило жеманничала, когда согласилась на то, что всегда останется ее самым прелестным воспоминанием:

– Танец или беседа? Как пожелаете, мсье. Да… вы требуете слово дамы… я даю вам его. Охотно.

Она догнала его, когда он уже выходил из этой конуры, украшенной кроваво-красными тканями и безвкусными безделушками. С улицы врывался не умолкавший ни на секунду шум базара, его сделок, обменов и торгов. Голоса кричали, торговались, беззлобно оскорбляли друг друга. До них доносились надменные крики и отвратительный тяжелый запах «горных слонов»,[83] который, как говорили, обратил лидийскую армию в беспорядочное бегство.[84] Иногда они слышали нечленораздельную болтовню попугаев, которых торговцы заставляли по нескольку раз повторять одно и то же, набивая им цену. Ароматы корицы и мускатного ореха смешивались с затхлой вонью коровьего навоза и человеческих экскрементов, с испарениями мускуса и ириса, с металлическим запахом почерневших от мух баранов, висящих на крюках перед лавками. И все это создавало атмосферу, которую было невозможно спутать с любой другой: атмосферу чрева Константинополя. Продажная женщина, имени которой он не знал, прошептала:

– Помни обо мне! Помни! Я дала тебе слово. Потребуй его, когда мы снова встретимся, прошу тебя. Ради меня… Беседа, шербет с миндалем, медовая патока с лепестками роз, чашка чая, неважно, что ты предложишь мне в тот день.

Он вновь поцеловал ей руки и прошептал, прижавшись к ее тонкой коже:

– Мадам, никогда не забывайте, что вы оказали мне честь. Вы совершенный солнечный луч, который будет освещать дорогу измученного путника. Да хранит вас Господь. Если мы когда-нибудь свидимся… Я без колебаний напомню вам о данном мне слове, даже если вы сочтете меня невыносимым грубияном. Уверяю вас, вам не удастся отделаться от моей настойчивости.

Он лгал. Он был уверен, что больше никогда ее не увидит. Однако будущее показало, что эти лживые слова были одними из немногих, которыми он гордился.


Аделина вошла в просторный общий зал, неся кувшин вина, сдобренного пряностями, и хлеб, замешанный на сметане, яйцах и меду,[85] которые она быстро поставила на стол, прежде чем исчезнуть, смущенно бормоча:

– Вот… мадам… я испугалась и…

– Я по-прежнему жду.

– Три слова? Вы хотите их услышать? – спросил граф.

– Я требую их. Сейчас, мсье, вы говорите не со своим вассалом, а с дамой. И как велит обычай, у меня есть привилегия приказывать, даже вам, – сказала Аньес, так и не обернувшись к графу.

– Хорошо. Я принимаю и уважаю ваше положение. Три слова! Черт возьми! – выругался он, а потом продолжил: – Прошу прощения, порой я употребляю слова, не предназначенные для ушей прекрасного пола… Привычка, свойственная крестьянам и солдатам. Три слова… Вы требуете их, словно речь идет о сделке, которую легко заключить, ударив по рукам! Если бы это было так просто…

Аньес не шелохнулась, ничего не сказала. Она стояла неподвижно как статуя.

– Да помогите же мне в конце концов! – взмолился он.

Напрасно.

Вот уже несколько минут Артюс д'Отон пытался сдержать безумный счастливый смех, готовый вырваться из груди, – он, который не смеялся целую вечность. Конечно, ситуация была чертовски раздражающей, выводящей из себя, но все же – боже мой! – он был счастлив. Эта женщина была умной, красивой и нежной, как ангел, и в то же время твердой и упрямой как осел. Стадо ослов. Он безумно любил ее, а она изводила его, хотя и не лишала надежды. Жизнь возвращалась к нему бурным потоком, ошеломляя и озадачивая его.

Хорошо. Сейчас он не должен был вступать в схватку с достойным врагом. Нет, ему просто нужно было убедить дорогую и желанную даму в абсолютной искренности и прочности своих чувств. Разумеется, ему, искусному фехтовальщику, было бы легче сразиться с тремя противниками. К сожалению, женщины лучше владели оружием любви. Они в совершенстве владели им, знали все его приемы. Неудивительно, ведь любовь – неважно какая – была делом всей их жизни. В глубине души Артюс хотел, чтобы это всегда было так.

Терзаемый страхом, очарованный, на седьмом небе от счастья, он бросился в бой:

– Я люблю вас, мадам. Страстно, горячо, отчаянно. Ведь вы хотели услышать именно эти три слова? А то я могу повторять до бесконечности: вы моя надежда. Я себя презираю. Я жду вас. Я жажду вас. Клянусь своей жизнью. Клянусь своей душой. Сжальтесь, полюбите меня. Сжальтесь, будьте моей женой. Ах… Боже мой, эта фраза состоит из четыpex слов!

Наконец Аньес повернулась и одарила графа такой прелестной улыбкой, какой он еще никогда не любовался. Игривым тоном она спросила:

– Вы подшучиваете надо мной?

Как ни странно, графу сейчас было не до шуток. Суровый, почти мрачный он потребовал:

– Мадам… Я открыл перед вами душу. Я жду ответа… или отказа, быстрого и достойного.

Аньес посмотрела на Артюса так, словно тот лишился рассудка, и воскликнула:

– Отказа? Да вы с ума сошли!

Внезапно разозлившись, она с негодованием сказала:

– Боже мой… Значит, это не вымыслы! Что влюбленные мужчины становятся глухими, слепыми… и даже в какой-то степени немыми! Разве вы ничего не видите? Разве вы ничего не поняли? Невероятно! Дама бесконечно любит мужчину, который бесконечно любит ее. Черт возьми!.. Неужели такое происходит впервые?

– Теперь настал мой черед бояться, что вы подшучиваете надо мной. Впрочем, неважно. Вы так и не произнесли этих трех знаменитых слов, мадам. Я жду.

– Три слова? О, но они не внушают мне страха. Они так давно звучат во мне, мсье. Хотите, я прокричу их, спою, прошепчу или даже напишу? Я люблю вас, бесконечно, навсегда, мой любезный сеньор.

Граф, протянув руки, бросился к ней, но Аньес отступила назад, прошептав:

– Я так… потрясена, немного испугана. Прошу прощения… я не привыкла… По правде говоря… я немного смущена, поскольку чувствую себя юной девушкой, хотя у меня есть ребенок. Вы были правы, хотя и обидели меня в тот момент. Я была так мало замужем, что почти ничего не знаю о замужестве. Разумеется, я… выполняла супружеские обязанности, но…

Граф поцеловал Аньес руку и погрузил взгляд своих темных глаз в бездонные голубые глаза, смотревшие на него:

– Мадам, милая моя, с моей стороны было бы высокомерием думать, что я буду принуждать вас к обязанностям, супружеским или иным. Но я… осмеливаюсь полагать, что мы добровольно соединим свои судьбы как влюбленные, добрые друзья и супруги… Не заблуждайтесь. Я ждал этого момента всю свою жизнь.

Граф отпустил руки Аньес и крепко обнял ее за плечи. Аньес вздрогнула.

– Вы понимаете? Я уже не молод. Я знаю, что мне довелось пережить, я знаю, чего я больше не хочу. Вернее, я знаю, меда я хочу. Вас. – Он опустил веки, и она пожалела, что так пристально смотрела ему в глаза. – Ах, мадам, я обезумел от радости… Я вовсе не веселый человек. Мой бальи, которого вы знаете, находит меня мрачным. Как и все остальные. Мне не хватает легкости, юмора. Знаете ли вы, что благодаря вам я впервые со времен детства рассмеялся, когда вы рассказывали мне о своих злоключениях с пчелами? С этой самой минуты я не сомневался, что вы навсегда покорите мое сердце. Мадам, ко мне возвращается жизнь. От вас. Я чувствую, как она вливается в мои жилы. Это ранит, обжигает и опьяняет. Когда? Когда я могу показать вам своих горделивых лебедей, нежных лам-альбиносов, моих несносных павлинов, чтобы объяснить им, что отныне вы будете их повелительницей?

События развивались стремительно. Вдруг Аньес стало страшно. Все было таким новым, таким непривычным. Но этот мужчина ей так дорог… Аньес овладело странное чувство, ею, которая никогда не испытывала сильных чувств к другим людям, кроме своих дочерей и мадам Клеманс. Впрочем, Артюс ныл мужчиной, а она прежде не знала подобной любви.

– Но Суарси, мои люди… я не могу бросить их.

– Мы назначим управляющего. Что касается ваших людей, в частности этого постреленка Клемана, вы выберете тех, кто последует за вами. Они будут желанными гостями в нашем графстве.

Аньес закрыла глаза и прошептала:

– Я люблю вас… я люблю вас, я люблю вас… Ах! Как мне приятно говорить вам «я люблю вас», слова, которые до сих пор я произносила только… детям.

Аньес почувствовала, как к ее губам прикоснулись губы графа. Ей показалось, что этот долгий поцелуй был первым в ее жизни. Несомненно, так оно и было. Когда он отпустил ее, Аньес задрожала. Она боролась с желанием броситься к нему, прижаться всем телом. Граф все понял по глазам Аньес и медленно покачал головой, улыбаясь:

– Мне надо ехать, мадам, немедленно, иначе я впаду в грех… во множество грехов, которые мне никогда не отпустят.

– Неужели это действительно так?

– Не искушайте меня. Я легко поддаюсь на соблазн, если он исходит от вас. У меня нет ни малейшего желания сопротивляться. Сейчас мне приходится делать над собой невероятные усилия, чтобы остаться истинным дворянином. И это я, который думал, что можно доверять дамам, известным своей рассудительностью!

– Хорошо. Но вы сами виноваты в этой слабости, этом безрассудстве, которое порой овладевает мной… и ошеломляет меня, признаюсь вам искренне.

Граф принял комплимент, кивнув головой, и быстро, но с сожалением откланялся.

Мысль о жизни, бившейся под его кожей. Мысль о силе, которую он чувствовал в каждом своем движении. Мысль о своем существовании, наконец. Мысль, что годы, лежавшие на его плечах тяжелым бременем, испарились, словно грозовая туча. Мысль, что он был мужчиной, которого удивительная, потрясающая, странная женщина избрала своим единственным мужчиной, не принимая в расчет его состояние и титулы. Он мог бы потребовать и получить любую женщину. Однако ту, которую он желал всем своим сердцем, связывала с ним тонкая, но вместе с тем прочная нить. Нить, которую она сама соткала и которая привела ее к нему. Она не простая, и с ней будет непросто. Граф усмехнулся, садясь в седло. Ожье затряс гривой, приветствуя хозяина. Ронан будет повторять ему любезным, но не допускающим возражений тоном, что «мысли дам такие сложные вовсе не потому, что они думают иначе, чем мы. Впрочем, опыт показывает, что зачастую их мысли оказываются правильными». Жизнь была настоящим чудом. Почему он так долго в этом сомневался? Почему он так долго ждал, чтобы осознать это?

– Ожье… твой хозяин сошел с ума. Безумец, сошедший с ума от любви. Разумеется, это гораздо лучше, чем быть мрачным мудрецом, ты не находишь? Я покончил с грустью, которая так долго не покидала меня. Это прекрасная новость, мой доблестный. Поехали. Нам надо вернуться, пока я не переменил решение и не выбил дверь спальни моей дамы. А до этого рукой подать. Вези меня, Ожье. Мой славный Ожье, до чего же сложна человеческая жизнь!

Проехав несколько туазов, граф возобновил свой монолог:

– Ожье… я мечтаю о ее руках, шее, коже… Наконец… понимаешь ли… Я мечтаю о ее смехе, радостных восклицаниях, когда мы вместе будем гулять в саду. Я мечтаю о ее восхищении, когда она откроет для себя все, что подарит ей замужество… Но что самое худшее, дорогой Ожье, я даже не уверен, что ее привлекают земные блага. Однако я уверен, что пруд, деревья, цветы, павлины и лани очаруют ее.

Почувствовав себя философом, зашедшим слишком далеко в своих надеждах, граф продолжил:

– Нет, Ожье. Вопреки утверждениям Ронана, женщины сделаны из другого материала, отличного от нашего. Обрати внимание, я не говорю, что этот материал менее ценный. В любом случае, он более возбуждающий, по крайней мере для мужчин. А раз так, надо быть честным: он другой, если не сказать – непостижимый.

Радостно рассмеявшись, граф склонился к шее Ожье. Вдруг он понял, что разговаривал с конем, словно тот был великим Mудрецом. Впрочем, у Ожье было одно несомненное достоинство: он никогда не спорил.


Женское аббатство Клэре, Перш, декабрь 1304 года | Ледяная кровь | Женское аббатство Клэре, Перш, декабрь 1304 года