home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



История седьмая,

в которой камень говорит «Бе-э!», у Алины не дымит труба, а Тинка-Шерстинка сердится


Засыпайка в рыбацкой деревне

Первое, что сделал Мати, проснувшись утром, — выглянул в окно: на месте ли море? Ведь сказала же бабушка Салме: «Раз море уходит, жди вёдра». Вёдро — это теплая, сухая погода. А сейчас хорошая погода нужна была Мати позарез. Из-за его друга Засыпайки. Ему очень хотелось облазить весь поселок Кясму, а делать а это под дождей — никакого удовольствия, да и если честно, то гулять под дождем Мати не разрешалось.

Так вот, Мати выглянул в окно. За кустом сирени синело море. Оно и не думало исчезать. Мати чуть было не обиделся, но тут заметил, что море сверкает и лучится как-то по-особенному. Он соскочил с кровати — и бегом во двор.

Весь мир был залит солнцем! Наконец-то!

Мати отворил калитку и оторопел: прямо перед ним, в ромашках и тростнике, паслось огромное стадо овец! Их было так много, что Мати даже в голову не пришло посчитать. Откуда они взялась? У бабушки было всего-то три овечки и пара ягнят. А тут серые овцы заполонили весь берег. Одни пощипывали траву, другие полеживали себе на белом песочке, а самые смелые забрели довольно далеко в море, так что из воды виднелись только их круглые спины.

— Бяша, бяша, бяша! — позвал Мати.

Овца, щипавшая траву под кустом шиповника, подняла голову, посмотрела на него водянисто-серыми глазами и что-то проблеяла в ответ. Должно быть, сказала: «Доброе утро! Сегодня прекрасная погода, не правда ли?!» Мати погладил кудрявую, мягкую овечью шубку.

Зато другая овца не обращала на Мати никакого внимания. Она развалилась у самой кромки воды — половина на песке, половина в воде. Волны окатывали ее спину.

Мати вытянул руку — погладить и эту, но сразу же отдернул: спина была твердокаменная и холодная! Вовсе это не овца, а большой серый валун. Мати огляделся: овцы и береговые камни перемешались, попробуй отличи. Те, что ели, надо думать, были овцы, а другие, неподвижные, — верно, валуны. Мати присел на камень поменьше. Но тот задвигался, поднял голову и сказал: «Бе-э!»

— Доброе утро, ваше городское величество! — послышался сзади веселый бабушкин голос. Она стояла у калитки, а лицо ее сияло.

— Бабушка, на берегу куча овец, — растерянно произнес Мати.

— Не больше вчерашнего — три овцы и два ягненка, ровно пять. А все остальные — валуны.

Мати уставился на нее круглыми от изумления глазами.

— Столько камней! Как она сюда попали за одну ночь?

— Валуны были здесь всегда, — ответила бабушка, — но когда вода в море поднимается, она их закрывает. Тогда идут дожди. А когда море уходит, камни появляются, и наступает теплая погода.

Это объяснение Мати понравилось, берег и правда сегодня был куда просторней, чем раньше, а камней появилось — прямо как грибов после теплого дождя. Еще больше их было в воде у берега. Море убежало далеко — значит, будет тепло и сухо!

Бабушка подошла к овечке, похлопала ее по спине, дала кусок хлеба и надела ей на шею веревку.

— Бабушка, куда ты ее ведешь? — встревожился Мати.

— Сегодня будем их стричь, — сказала бабушка и повела овцу на скотный двор. Остальные овечки перестали есть, забеспокоились и, толкаясь, побежали за подругой.

— Стойте, стойте! Куда понеслись! — осадила их бабушка и закрыла калитку. — Подождите, погуляйте пока по бережку. У нас в парикмахерской очередь.

На дворе появился дед — пришел помочь бабуле. Он уложил овцу на бок и связал ей ноги.

— Тихо, тихо, — уговаривал он овечку. — Никто тебя не обидит! — Дед сел на траву. Большими руками он поддерживал овечью голову.

Овца таращила глаза и тяжело дышала.

— Она же боится, — посочувствовал ей Мати: он по себе знал, что стрижка — занятие довольно противное.

— Малышка — ей всего пять месяцев, — объяснила бабушка. — Еще ни разу не видала, как их тут чекрыжат. — С ножницами в руках она опустилась на колени рядом с овцой.

— Бороденку долой! — весело скомандовал дед.

Бабушка начала с шеи. Осторожно срезала один завиток за другим. Ножницы проворно щелкали, а бабуля тем временем говорила:

— Мягче ягнячьей шерсти нет. В старину, когда шерсть чесали и пряли дома, из нее делали кофточки и носочки малышне. А теперь на фабрике все в одну кучу валят. Несешь шерсть — получаешь взамен пряжу. И знать не знаешь, с чьей овцы.

Стриженая овечка выглядела чудно, будто девушка с белой лебединой шеей и в толстой серой шубе.

Овца подняла голову и заглянула Салме в глаза — может, хватит?

— Потерпи еще немного! — успокоила ее бабуля и принялась стричь широкую спину. Крупные клочья ложились на траву пышным мягким ворохом.

— Вообще-то овец перед стрижкой моют, — продолжала бабушка, — но я боюсь. Море еще холодное. Вдруг простынут. Лучше положу шерсть в ванну, да отнесу к морю, там с порошком и отмою.

Мати следил, как постепенно овца скидывала шубу. Она становилась белой, как свежевыпавший снег — только кончики ушей серые да серое пятно на морде.

— Хвост не забудь! — заметил дедушка. — А то будет как у лисы.

Засыпайка в рыбацкой деревне

Чик-чикнули ножницы, и от пышного хвоста остался тонюсенький обглодыш.

— Овца — животное нетребовательное, — бабушка все нахваливала своих подопечных. — Там, где коровы ничего не найдут, овечка всегда отыщет, чем поживиться.

И вот дело сделано. Растерянная овца стояла, не смея двинуться с места, тощая, жалкая — сама на себя не похожая.

— Вот и все, — засмеялся дед, — следующий!

Бабушка отвела стриженую овечку на берег, к остальным, и надела веревку на шею большой овце. Но вместо того, чтобы сразу пойти обратно, она загляделась на извилистую линию берега.

— Что ты там увидела? — полюбопытствовал Мати.

— Да вот смотрю: у Алины уж который день труба не дымит. Что там стряслось? Сходи-ка ты к ней в Лиллесалу — вдруг она захворала.

— Прямо сейчас? — с затаенной радостью спросил мальчик.

— Сначала переоденься и поешь хлеба с молоком. Ты же еще не завтракал.

Мати на скорую руку проглотил в кухне бутерброд, запил его молоком, надел чистую рубашку, новые носки и тенниски. Потом вспомнил о расческе — это случалось не часто! — и, пригладив волосы, выскочил во двор.

Дед с бабулей продолжали стрижку. Мати остановился и глубоко вздохнул. Скотный двор пестрел ромашками. Терпко пахли их желтые пуговки. Теплый цветочный аромат сливался с духовитым дыханием моря и рыбацких сетей. А тут еще порыв ветра донес с берега нежный запах шиповника. Ромашки, и море, и рыбачьи сети, и шиповник — все это вместе — запахи Кивинеэме, летнего Кясмуского дома.

— Тупс, пошли! — позвал Мати.

Двигаясь вдоль береговой тропы, он перескакивал с камня на камень, стараясь сегодня прыгнуть дальше, чем вчера. Тупс прыгал наперегонки с хозяином. Так, что ни день, они ставили новые рекорды.

Вдруг Мати замер. Его внимание привлек большой чайкин камень, лежавший в море неподалеку от берега. Всего несколько дней назад они с Засыпайкой удивлялись, до чего терпеливо сидит мама-чайка на своем каменном гнезде, а сегодня Мати заметил на большом камне два крохотных серых колючка. Неужели птенцы? Их надо срочно показать Засыпайке! А кстати, куда он пропал?

— А никуда! — раздался обиженный голос. С шуршанием раздвинулся тростник меж камней, и вот Засыпайка уже стоял перед мальчиком.

— Ты за все утро ни разу обо мне не вспомнил! Дурацкая овца тебе важнее друга… И вообще — у меня ноги насквозь промокли. Так и насморк можно подхватить! — И Засыпайка расплакался.

Только этого не хватало! У Мати даже в мыслях не было огорчать друга. Но что правда, то правда: пока он смотрел, как стригут овец, Засыпайка совсем вылетел у него из головы.

— Как же ты промочил ноги? — забеспокоился Мати.

— Свалился в воду, — Засыпайка все еще дулся. — Полез на камень — посмотреть, вылупились ли птенцы, поскользнулся и полетел в воду. У вас тут вообще, куда ни пойди — одна вода. В городе гораздо лучше.

У Мати сердце екнуло — не собирается ли Засыпайка бросить его? Он сел на камень, стянул тенниски, носки:

— Живо обувайся! Согреешься!

Засыпайка оттаял.

— Ты куда собрался? — спросил он, завязывая тенниски.

— Бабушка велела посмотреть, почему у Алины труба не дымит. Вдруг она заболела.

— Та самая Алина, что вела корабль?

— Та самая.

— Пошли! — сказал Засыпайка.

Домик Алины притулился под старой раскидистой березой. Домишко желтый, крыша зеленая. Из кухонной двери вырвалось облачко пара, и в нос ударил запах уксуса. Алина стояла у плиты и длинной палкой помешивала пенящееся в котле синее варево.

— Бабушка велела посмотреть, отчего у тебя труба не дымит, — сообщил Мати.

— Есть еще добрые люди на свете! — вздохнула Алина. — Зимой, да, случилось как-то раз, что я слегла, и ни рукой, ни ногой не могла двинуть. Пришли деревенские посмотреть — отчего это моя труба не дымит и плита не топится. Не испустила ли дух Алина? Дров натаскали, плиту растопили. Вот оно как. А ты отправляйся и скажи бабушке, что теперь, пока лето и тепло, труба моя небо коптить не будет. Потому что — видишь — я электрическую плиту купила.

Мати любовался новехонькой электроплитой, а сам воображал белую струйку дыма над зеленой крышей. Длинный шлейф превратился в светлые волосы, а дом — в корабль. Мальчик глядел на хлопочущую у плиты старую женщину и пытался представить, как юная Алина в лунном свете стоит у штурвала и ведет караван судов в родную гавань.

— Алина, а правда, что ты водила корабли?

— Приходилось, — кивнула Алина, помешивая варево.

Улыбнулась сама себе и добавила:

— Было бы мне шестнадцать, а не шестьдесят один, я бы опять, не раздумывая, пошла в море. Море — это моя жизнь, а корабль — моя мечта.

Алина умолкла и засмотрелась на свой котел, будто видела в нем не отдававшее уксусом варево, а бескрайнее синее морс.

— Что это ты варишь? — спросил Мати.

— Шерсть крашу. — Алина выудила моток ниток, внимательно его осмотрела и снова опустила в краску. — Васильковая получится, на загляденье! Эту краску я в магазине купила. Вообще-то я крашу травками, растениями, как матери наши делали. Природные краски, они получше будут, понежнее. Из березовых листьев красивый зеленый получается, из ольховой коры — желтый, а из сосновой — коричневый.

— А что ты с нитками будешь делать?

— Ковер буду ткать.

— Такой? — Мати погладил ногой полосатый сине-серо-желтый половичок на кухонном полу.

— Это лоскутный. А я хочу сделать шерстяной, на стену, — Хозяйка помолчала и добавила: — раньше, когда еще отец с матерью были живы, а я бегала с длинными косами, здесь, в нашей бухте, всегда зимовало с полсотни кораблей. Голые мачты торчали, как спички. Но весной лед таял, море опять вскрывалось, и наступал день, когда все корабли поднимали паруса. Вот была красота — словами не расскажешь.

Засыпайка в рыбацкой деревне

Мати от всей души пожалел Алину.

— Зато теперь ты делаешь чудные ковры, — сказал мальчик, чтобы хоть чуть-чуть утешить ее. — У нас в Кивинеэме два твоих ковра, и у тебя в комнате на полу такие коврики — глаз не отвести.

— Я задумала сделать особенный ковер: на нем будет весна, будут паруса и…

Алина запнулась на полуслове с открытым ртом и изо всех сил зажмурила глаза. Потом закрыла рот и открыла глаза: не обманывает ли ее зрение?

Нет! Все так и есть: тенниски Мати разгуливали по кухне сами по себе! Синие тенниски с белым рантом прошествовали мимо плиты к двери. Дверь сама собой отворилась, и тенниски, переступив порог, направились в комнату. Тупс с любопытством шел за ними следом.

— Мати, твои тенниски! — к Алине вернулся дар речи. — Твои тенниски…

Но Мати уже вскочил в комнату и закрыл за собой дверь.

— Тенниски видны! — зловеще прошептал он.

— Не может быть! — Засыпайка в сомнении повернул шапку козырьком назад.

— Сам посмотри!

Засыпайка надел волшебную шапку правильно и исчез. Он проверил себя: пошевелил руками, но не увидел их. Ног тоже нет. Ничего не видно. А тенниски нахально торчали посреди пола, словно и не были сейчас надеты на ноги невидимого Засыпайка. Что бы это значило?

Когда Алина вошла в комнату, Мати как раз надевал свои тенниски.

— Ох, уж этот Тупс, — притворно досадуя, произнес он. — Ему, видите ли, тапки мои погрызть захотелось!

— Это Тупс их притащил? — с сомнением спросила Алина.

Тупс возмущенно залаял.

— Мои нитки! — вспомнила Алина и кинулась в кухню к красильному чану.

— В жизни не грыз тенниски, — заявил обиженный Тупс. — Терпеть не могу резину!

— Резиновые подошвы! — протянул огорошенный Засыпайка, став видимым. — Ну, конечно! Как я сразу не догадался на резину волшебная сила моей шапки не действует!

— И сразу на меня все сваливать! — огрызнулся Тупс, продолжая подвывать и тявкать.

— Дурья башка! — взорвался Мати. — Что же, по-твоему, надо было рассказать ей про Засыпайку?

— А почему бы и нет? — щенок чуть присмирел. — Она человек понятливый.

— Очень даже понятливый! — произнес кто-то тоненьким голоском.

КТО?

Засыпайка вопросительно взглянул на Мати. Мати — на Тупса.

Тупс принялся обнюхивать комнату, обошел кресло-качалку и встал перед круглой корзинкой, в которой Алина держала шерсть. Щенок с урчанием косился на большие желтые, красные, зеленые и лиловые клубки. Особенно опасными казались ему тонкие вязальные спицы, которые шипами торчали из начатой рукавички.

Тупс предостерегающе зарычал.

Желтый клубок шевельнулся.

Тупс чуть отступил, сердито замахал хвостом и зарычал громче.

Клубку это не понравилось. Раз! — он выпрыгнул из корзины и укатился под кресло-качалку.

Засыпайка для порядка оглядел комнату: на полу — желто-коричневый полосатый ковер, на кровати — покрывало с вышитыми растениями и птицами. На книжной полке под окном — белая морская раковина гигантского размера. На стене картина — трехмачтовый парусник. И — ни души. Неужели тоненький голосок раздавался из клубка? Засыпайка соединил концы указательных пальцев и пробормотал:

Трипс, трапс, трулль

Восемь дырок,

Пять кастрюль!

И тут клубок завертелся волчком! Закрутился быстро-быстро и превратился в желтое пятно, потом в желтое облако.

Засыпайка в рыбацкой деревне

Глядь! — под креслом-качалкой лежит на животе бабулька в полосатой юбчонке.

— Ай-ай-ай! — запричитала она и потерла макушку, которую украшал чепчик с кружевной каймой.

— Что с тобой? — участливо спросил Мати.

— Бесстыжий мальчишка! — фыркнула бабка. — Качалка огрела меня по голове, а он еще спрашивает, что со мной.

Но Мати уже и сам догадался, что произошло. Старушка, явившись из клубка, не уместилась под качалкой в полный рост. Она ударилась головой о сиденье кресла и растянулась.

— Как тебя зовут? — заносчиво спросил Засыпайка. В жизни он не видел, чтобы кто-то рождался из клубка шерсти. Внезапное появление и исчезновение он считал только своей привилегией.

— Я — Тинка-Шерстинка, — сказала бабулька, выбираясь из-мод кресла-качалки. Она стояла перед Засыпайкой — толстенькая, с круглыми щечками: точь-в-точь кукла в народном костюме. — А вы кто такие? И что вам от меня надо?

Но в это самое время открылась дверь, и в комнату вошла Алина. Засыпайка повернул шапку в нормальное положение и исчез. А Тинка-Шерстинка опять обернулась желтым клубком и юркнула в корзину.

— Сняла чан с плиты, — сказала хозяйка. — Теперь пусть остынет. А мы тем временем сходим в магазин. Хлеб нужно купить, да и конфеты нам тоже не помешают, как ты думаешь?

А что тут думать. Мати конфеты никогда не мешали.


История шестая, в которой Мати и Тупс выполняют важное задание, а морской владыка Нептун держит речь | Засыпайка в рыбацкой деревне | История восьмая, в которой рассказывается о камне-крепости, о тайнописи Тинки-Шерстинки и о голубом коне