home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Анна Ильинична

Перелистываю те страницы из старой книги, что сюда не вошли. Большую главу я посвятила своим друзьям. Слава богу, они все живы-здоровы, работают, но живут по-разному. Некоторые из них, что были так близки много лет назад, почти исчезли из моей жизни. «Нам не дано предугадать…», а казалось, что буду с ними навсегда и до конца.

Но об одном близком человеке, уже ушедшем от нас, я не могу не сказать. Об Анне Ильиничне Синилкиной, многолетнем директоре Дворца спорта в Лужниках и бессменном президенте федерации фигурного катания СССР. Она была для меня человеком, к которому можно прийти в любое время дня и ночи. И при этом не сомневаться, что она поможет, сделает все возможное. Синилкина многое определила в моей жизни, когда у меня трагически ушел из жизни второй муж. Я и не знала об этом ничего, мне рассказали о помощи Анны Ильиничны по прошествии десяти — пятнадцати лет. Оказывается, меня решили не посылать на чемпионаты Европы, мира, то есть не выпускать из страны, так своеобразно наши спортивные начальники выражали мне свое соболезнование. А как же иначе — я стала свободной женщиной, следовательно, могла «клюнуть» на западные прелести.

Не говоря никому ни слова, Синилкина понесла в ЦК КПСС свой партийный билет и заявила там: «Эта девочка никогда не останется за границей, она будет работать во славу советского спорта. Отвечаю своим партийным билетом». Когда мне рассказали про ее ручательство, я спросила Анну, неужели такое происходило. Она ответила: «Да, было когда-то, но какое сейчас это имеет значение?» Однако для моей биографии ее поступок имел огромное значение, потому что притормози они меня на год, а скорее всего на два, судьба моих спортсменов, а значит, и моя, могла бы сложиться совершенно иначе. Есть ли цена такому поступку, тем более зная те времена? Конечно, меня давно приглашали на Запад работать. Возможно, я уже тогда выделялась и привлекала к себе внимание западных руководителей федерации, но у меня мысли такой не возникаю — уехать туда жить. Но мои мысли, как и их отсутствие, — они мои, и даже зная о них, это совсем не означает, что за меня надо ручаться. А она сделала это.

Анна мне много помогала. Когда-то своим авторитетом она способствовала утверждению в сборной Бестемьяновой и Букина. Однажды я ворвалась в ее крошечный кабинет во Дворце, заявив с порога: «Не надо делать глупостей, Линичук с Карпоносовым прекрасные фигуристы, но после Олимпийских игр (речь шла о Лейк-Плэсиде, это 1980 год, где они стали чемпионами) они занимают в команде чужое место. Мы тормозим Бестемьянову, которая уже сильнее, чем Линичук, катается лучше, и вообще Наташа и Андрей больше нравятся публике. Потеряем год, пропустим вперед Торвилл и Дина», что, в общем, и произошло. Она коротко и веско сказала: «Замолчи. Твое время еще не пришло». Это было жестоко, но я предпочитаю такую правду, чем надеяться и не получить.

Кто только не обращался к Анне по самым разным вопросам. Господи, скольким она помогала с квартирами, с машинами, с лечением. Синилкина всегда, как капитан на мостике корабля. Каждый день с восьми утра и допоздна ее можно было застать в кабинете. Казалось, что она вообще не уходит домой. Я не знаю, она когда-нибудь отдыхала? Жила Анна Ильинична скромно, один раз в году ездила на воды. Обычно осенью.

Она даже с театром мне помогла. Как? Очень просто — давала бесплатный лед. Она понимала, что я не развлекаюсь, не тешу свое творческое самолюбие, а даю работу фигуристам. Судьба же каждого из них — ведь все они выступали в разное время за сборную страны — ее волновала. Позже она выделила во Дворце спорта комнату под театральную мастерскую. Во Дворце мы хранили все свои костюмы, потому что она дала нам комнату и под костюмы. Все мои московские премьеры она проводила у себя у Лужниках. Одно это сразу же поднимало наши спектакли на высокий уровень, потому что те Лужники, тот Дворец спорта для любого действия на льду — центральное место в стране, главная арена, как МХАТ в прежней советской театральной жизни. Народ любил ходить в лужниковский Дворец, у меня всегда там продавалось много билетов.

Дворец спорта — это и была Анна. А Анна — это и есть Дворец спорта. Недавно, когда отмечали восемьдесят лет со дня рождения моего папы, не дожившего три года до этой даты, во Дворце проводился турнир его памяти. Я пришла на открытие и увидела всех сотрудников: от билетеров до заливщиков льда, которые работали с Анной. Они все подходили обняться со мной. Они для меня и после Анны остались родными людьми, хочется верить, что и я для них тоже. Я разделяла с ними любовь к этой непростой женщине, но для нас очень дорогому человеку.

Иностранцы ее воспринимали как очень сильного русского руководителя, любые вопросы она не откладывала, решала сразу. Создавалось впечатление, что она ничего не боялась. И это в то время, когда никто никаких решений старался не принимать ни в коем случае.

Трогательно она переживала за театр. Приходила на репетиции: «Что ты нервничаешь, успокойся, на тебе еще ледку немножечко». То ночью даст ребятам покататься, то днем время выкроит. Когда труппа оставалась без работы, — репертуар вначале складывался тяжело, — она распихивала моих артистов на елки, на какие-то концерты, давала людям возможность заработать. Если во Дворце спорта проходили развлекательные вечера, то одно отделение она обязательно отдавала нашему театру, который по праву мог считаться и ее театром.

Каждый год мы не только показывали, но и отмечали потом во Дворце паши премьеры. Праздники проходили бурно, с выпиванием и закусыванием, но Анна, не любительница такого времяпрепровождения, нас терпела. Тем не менее она обязательно присутствовала на всех днях рождения артистов. Для нее, наверное, они так и остались ведущими спортсменами страны, но участвующими только в показательных выступлениях. Дворец спорта, ее дом, стал и нашим домом. Когда там поселился мой театр., мы виделись с ней очень часто, в день по нескольку раз» Впечатление полной идиллии я нарушу: Анна была очень больной человек, она страдала диабетом в тяжелой форме. Я два раза присутствовала, когда она «стояла» буквально в шаге от смерти. В эти минуты она действительно нуждалась в скорой помощи, никакой укол уже не помогал, ей клали под язык сахар, и она приходила в себя. И после такого приступа, не уезжая домой, она опять садилась за стол у себя в кабинете.

Анна Ильинична Синилкина — человек, мобилизованный партией и всю жизнь отдавший фигурному катанию, знала в нем абсолютно всех и абсолютно все. Она входила на стадион, и было видно, что пришла хозяйка. Я это состояние сама очень люблю, мне самой нравится, когда в большом деле есть хозяин. Начальница она была, как принято сейчас говорить, крутая, к ней по-разному относились, но в общем все равно ее любили. Тамара Москвина и мне с искренней грустью говорила: «Ты Анну похоронила, а я не смогла приехать, я не успела с ней попрощаться». Я хожу к папе на Ваганьковское кладбище и всегда навещаю ее, кладу на могилу цветы, я ее не забываю, я с ней прожила длинный отрезок жизни, больше, чем с любым из своих спортсменов.

Анна — одинокий человек, своей семьи у нее не сложилось, но были племянники, брат и сестра Лина. Жила Анна только ими и их заботами, всех постаралась выучить, всем старалась помогать. Сама же довольствовалась малым, единственное, что она себе позволяла, — обязательно к чемпионату мира шила себе новый костюм, а иногда и пальто, в каком-то специальном ателье, не знаю, то ли при Совмине, то ли еще где-то, куда она была вхожа. Пальто всегда было отделано широкой шелковой строчкой. Они все выходили похожими одно на другое. Когда она стала старенькой и перестала ездить с нами на турниры, мы привозили ей удобную обувь, чтобы ей было нетрудно ходить. Она одевалась по моде партийных дам, очень опрятно, всегда в светлой кофточке под пиджаком, всегда аккуратно причесанная, с прекрасными вьющимися седыми волосами. Никогда не красилась, но за прической следила и если сама не ездила за рубеж, мы ей привозили специальный ополаскиватель для седых волос, и они у нее становились серебристо-голубыми. Обязательно в меховой шапке, а пальто только с норковым воротником. Пальто или серое, или бежевое, а может, и коричневое, но норка всегда была в тон.

Потом она стала, как и мы, одеваться в «дутые» куртки, потому что они не тяжелые, а нам всем с годами хочется носить что-нибудь полегче. Жили мы трудно, хотя сейчас это время принято идеализировать, а работали, как проклятые. За пару, а то и один свободный день во время чемпионата мира или Европы полагалось найти подешевле и купить как можно больше всего, от обуви до полотенец. Синилкина сама в магазины ходить не любила: «Таня, купи мне что-нибудь». Но каждый раз полагалось что-нибудь купить не только Анне Ильиничне, а всем ее родственникам, друзьям и даже знакомым. У нас же тогда ничего путного и днем с огнем не найдешь.

У Анны были любимцы, она обожала Роднину и с трудом старалась относиться ко всем объективно. Нас, тренеров, она мирила, пытаясь находить с каждым общий язык, даже если мы, мягко говоря, состояли в сложных отношениях. Я дольше и чаще у нее бывала, потому что связалась с театром, но и прежде мне казалось, что она почему-то меня выделяла и жалела больше других. Может, оттого, что за границей ей приходилось нелегко, я там за ней ухаживала, ведь в 70-е годы, в самый расцвет своей карьеры, она уже была довольно пожилым человеком. Но мы ее немилосердно разыгрывали. «Тань, что это тут светится — массаж?», а это «мессидж» высвечивается на телефоне, «сообщение» по-английски. Я ей: «Анна Ильинична, всех руководителей делегаций сегодня приглашают делать массаж. У вас вот загорелась на телефоне красная лампочка, значит, пора отправляться». Она: «Я не пойду»; Я: «И правильно, какого черта идти. Но надо, чтобы переводчица позвонила и отказалась, а то вас будут ждать».

Как же она старалась в то дурное время, когда мы получали тридцать процентов суточных, а это составляло пять долларов в день, нас поддержать. Мы просили: делегацию не кормить, а отдать нам стопроцентно суточные, что уже равнялось аж пятнадцати долларам! Но суточные за шесть дней — большие деньги, почти сто долларов! Она выдавала нам эти деньги, хотя и нарушала инструкцию, следовательно, ставила под удар и свои поездки. Никогда не жалела свои представительские, как член международной федерации она имела талоны на еду в ресторане стадиона и старалась нас подкормить.

К пей в кабинет народ шел постоянно — 24 часа в сутки. Но зато там можно было поспать, можно было поесть, слазив к ней в холодильник. А можно было чайку попить, в холодильнике всегда стояло варенье, сваренное для нее сестрой Линой на сахарине, мазали его на диабетический хлеб.

Большое спасибо Анне за то, что она была с нами, светлая ей память. Ее любили самые разные люди. Она считалась у американцев большим боссом. К ней первой во Дворец приехал в 50-х «Холидей он айс» в то время, когда американцы вообще в СССР не приезжали. Может, поэтому они ее всегда торжественно у себя принимали, за ней присылали машины, и ее любимой зарубежной страной была Америка. Она руководила самой сильной сборной фигуристов в мире, она была директором большого Дворца, она влияла не только на «фигурку», но и на хоккей тоже, строгая седая комсомолка, добрая русская душа — Анна Ильинична Синилкина.


Ирина Моисеева и Андрей Миненков | Красавица и чудовище | Ганновер