home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Турне Тома Коллинза

Тома Коллинза я называю Колумбом, потому что он открыл для русских фигуристов Америку. Том знает и любит каждого из нас, он знает, наверное, лучше нас, во всяком случае не хуже, советское, а теперь российское фигурное катание. Коллинз — великий человек, создавший, к нашему счастью, собственное шоу под названием «Чемпионы на льду».

Все выдающиеся фигуристы прошли через организацию Тома Коллинза. Его шоу — это огромный тур в конце сезона, весной сразу после чемпионата мира для любителей, а для профессионалов — в середине зимнего сезона. Иными словами, у него существуют и зимний тур, и летний тур, и крутится эта машина, наверное, больше двадцати пяти лет.

Сам Том — бывший фигурист. Я хорошо знаю его семью, его сыновей, которые вместе с ним работают в бизнесе, знала и его ныне покойного брата. Знаю всех его сотрудников, которые вместе с ним тянут компанию, не уходят от него много лет. Вся моя спортивная жизнь прошла рядом с ним..

Мы всегда стремились попасть в тур Коллинза, поскольку много лет это было единственное место, где русские могли зарабатывать. Точнее, советские тренеры и спортсмены. После чемпионата мира автоматически первые три места в каждом виде и те, кто не попал в призеры, но чьи программы или показательные номера вызывали восторг у зрителей, приглашались в его тур, существовали и специальные приглашения. Тур — это не только сказка, но и серьезная работа. Именно у Коллинза мы впервые получили реальное представление, что такое на Западе настоящая работа и что такое настоящий отдых. А потом еще и колесишь по всей Америке, при этом абсолютно счастлив, ты же мотаешься по ней уже с отличным спортивным результатом. Том приглашал и тренеров, мы ездили вместе со своими учениками-чемпиона-ми. Сейчас уже не ездим. Теперь мы понимаем, почему западные тренеры в туре не появлялись, они в этом замечательном путешествии, в отличие от нас, знаменитых советских наставников, не зарабатывали, а, наоборот, теряли много денег. Они получали на катке за каждый час столько же, сколько мы, катаясь в туре, за день. Потому что Спорткомитет нам выдавал из огромных сумм, что мы привозили в Москву, 25 долларов суточных. Но зато я изучила всю Америку. Наверное, нет в Штатах города, где бы я не ночевала, а уж сколько раз я посещала Диснейленд — сразу и не скажу.

Тур у Коллинза всегда организован потрясающе. Любые услуги — только высшего уровня, хотя начинали они с мотелей. Сейчас же участники тура живут или в «Беверли-Хиллз» или «Четырех временах года», а это самые дорогие отели в Америке. Теперь тур Коллинза знает любой американский ребенок, его шоу каждый год по традиции проводится в Нью-Йорке, в Манхэттене, и это — настоящее событие в городе, причем в каком городе! Шоу Коллинза идет уже много лет со стопроцентно заполненным залом, а выступать в нем всегда очень почетно. Все мои лучшие ученики проехали через его тур. Имя «Том Коллинз» все выдающиеся русские фигуристы знают и почитают. Как в балетном мире мы поклонялись Солу Юроку, который открыл Америку для русских танцоров, а Америке показал русский балет. Том не просто импресарио, он примечает американских молодых спортсменов, помогает им развиваться, безвозмездно помогая самым способным. Он человек огромного масштаба и полета.


Мы с Наташей Ульяновой уехали во Францию. По контракту с французской федерацией ставили молодым спортсменам программы. Оттуда и смотрели трансляцию с чемпионата мира — пошли специально к французскому тренеру в гости «на телевизор». Мы увидели и короткую программу, где Илья был первый, и произвольную, где он не допрыгнул в каскаде прыжок. Единственная ошибка. В итоге он второй, американец Элдридж занял первое место. Я помню, что в тот момент, когда катался Илья, я стояла перед телевизором на коленях и мы с Наташей молились. Я очень хорошо чувствовала, как он катается.

В конце концов мы послали ему какую-то дурацкую телеграмму.

Он отправился к Коллинзу, а я занималась своей работой и приехала в Нью-Йорк к середине их турне. Весь тур он демонстрировал свою короткую программу: то срывал, то делал. Опыта нет никакого, свет выключен, на льду лучи прожектора. Концентрация уходила, а умения и мастерства выступать при большой публике еще не было. И ходил он как-то боком, боком. Мы с ним сели договариваться и очень быстро все обсудили. Он являлся клиентом «IMG», а я не знала, что это за контора, потому что, когда я уходила из спорта, советские спортсмены услугами подобных организаций еще не пользовались. На самом деле это весьма серьезная и большая адвокатская контора, ведущая дела спортивных звезд мирового уровня. К тому времени у Кулика закончился с ними контракт и он решил поменять агентов. Это очень ответственный шаг, тут вам не переход из «Динамо» в «Спартак». Его пригласили в агентство «Уильям Моррис», чьими клиентами уже были олимпийские чемпионы Оксана Баюл и Виктор Петренко. Мне нравилось, как они ведут их дела, я не могла не видеть, как мощно раскрутили в Америке имена Петренко и Баюл. Один из работников «Уильям Моррис», Миша Каролайл, стал моим другом. Миша — внук писателя Леонида Андреева, большей частью занимался книгами, у него свое книжное агентство, но параллельно он работал над контрактами выдающихся спортсменов. Его клиентками были знаменитые американки, чемпионки мира в одиночном катании Дороти Хэмел и Пегги Флеминг. Мы пошли в агентство втроем с Могилевским, поскольку и мне предложили вместе с Ильей следующие два года — как раз до Олимпиады в Нагано — готовиться к олимпийскому старту в Америке. Они обещали, что снимут для нас рядом с катком, который сами же и выберут, апартаменты, то есть квартиру, дадут время на льду, мы будем только работать, ничего нам не должно мешать. Правда, никто мне контракт подписать не дал: ни они, ни Кулик. За всю свою жизнь я никаких персональных контрактов со спортсменами так ни разу и не подписала. Мы вернулись домой, в Москву, чтобы объясниться с Кудрявцевым. Сперва Илья сказал о своем решении Виктору Николаевичу, потом я поговорила с Витей. И Кудрявцев, и Кулик числились в областном «Спартаке». Мы собирались вместе у руководства «Спартака», решили все вопросы достойно, без всяких скандалов. Те обещали нам помощь, говорили, что мы всегда сможем кататься у Виктора Николаевича, если у нас не будет своего льда. Теперь можно было приступать к новым программам. Мы еще никогда с Ильей не начинали сезон вместе, а это совсем другая работа.

Но вначале меня с Куликом пригласили в Спорткомитет, где собралось для разговора довольно много народу. Президент федерации Валентин Николаевич Писеев в присутствии Илюши меня предупреждал, чтобы я поостереглась брать одиночника, потому что я никогда с ними не работала, что он вообще не понимает, чем Кулик думает, выбирая такого тренера. Довольно «педагогично» с такого напутствия начинать работу с мальчишкой — а для меня он и был мальчишкой. В конце концов мне заявили, что Спорткомитет возражает против перехода ко мне Кулика, но они с трудом могут согласиться, если только Виктор Николаевич не откажется нам помогать, ибо я сама не справлюсь. Мне-то по наивности казалось, что Комитету по физкультуре и спорту я всей своей карьерой не давала поводов сомневаться в моих способностях, первые золотые медали мои ученики привезли им лет двадцать назад, но они, оказывается, все еще продолжали сомневаться. Головомойка продолжалась часа два. Суть претензий выражалась в том, что я поступаю неправильно, Кулика ожидает провал, и, наконец, я должна сама понимать, кого беру и в чьи сани сажусь. Что касается меня, то я, напротив, ощущала уверенность в себе и подъем. В такие моменты я многое могу.

Мы начали работать. Я подготовила для него двухлетнюю программу, куда входили и занятия атлетизмом и скоростью. Силовую подготовку Илюши взял на себя Леонид Моисеевич Райцин — человек, которому я очень доверяю и с которым много работала. Райцин помогал Гордеевой и Гринькову, он вытянул всю группу Гали Змиевской, многое дал Вите Петренко, работал с Сережей Пономаренко в группе Дубовой, а с мальчишками он еще со времен Саши Фадеева. И все они до сих пор ему в ноги кланяются. Леонид Моисеевич — профессор своего дела, его знания в области атлетизма безграничны. При этом Райцин, умнейший и замечательный человек, в жизни очень скромный, очень тихий и абсолютный бессребреник. С ним безобразно поступали, и не один раз, в Спорткомитете, ему до сих пор не дали «заслуженного тренера», хотя он подготовил в свое время по своей специальной программе сборную по саням, после чего саночники впервые стали выигрывать.

Наташа Ульянова пока еще оставалась хореографом Илюши, но потом она уехала на полгода обратно во Францию, и я ее работу, естественно, делала сама, правда, делала с удовольствием. Я давала Илюше все время разные задания, не буду вдаваться в подробности, есть и у меня свои секреты. Я придумывала два шага, он придумывал два шага. Он не уходил, а уползал с тренировок буквально мертвый, еле ноги таскал. Болели все мышцы и у меня. Я же опять встала на коньки, а ноги за тридцать лет стоячей работы, увы, не так тебя держат, как раньше. Но коньки надеть пришлось. Я за последние годы и в театре, и тренируя Бестемьянову и Букина, коньки не одевала. А тут снова ботиночки натянула, не может же человек разучиться ходить. Правда, поначалу ноги сильно болели от новых ботинок, потому что мои старые потеряли артисты. Весь ручной багаж на посадке в Шереметьево, когда в Австралию летели, забрали, а коньки мои оставили в аэропорту, по слухам — даже в такси. Им не надо, да и мне вроде особо ни к чему. А потащила я тогда с собой коньки, потому что собиралась в Австралии ставить «Кармен». Ботинки менять — больной вопрос в прямом и переносном смысле — это для любого фигуриста, хоккеиста проблема, но куда труднее менять их на «старых» ногах.

Сначала Илюша принимал все мои замечания, но когда серьезно за прыжки взялись, начал возражать, тем не менее работа ладилась. Он так себя смешно вел: каждый день перед выходом на лед целовал меня в щеку, что обычно в фигурном катании делают дети. Когда вырастают, то тренера уже не целуют.

Начали заниматься с музыкой, я придумала, как вести такие тренировки. А на своего теперь мальчика я налюбоваться не могла. Шутки и смех не прекращались — мы тренировались радостно. Скоро предстояло переезжать в Америку и хотелось еще в Москве пусть вчерне, но собрать обе программы, тем более для них я уже выбрала музыку. Но мне еще мечталось сделать ему показательный номер. И я успела поставить танец на музыку Шумана «Грезы любви». Илюше тогда только исполнилось восемнадцать лет.

Он забавно так пробурчал: «Вы знаете, я свой день рождения буду справлять у вас», — я думаю, бурчал от зажима. Я стояла рядом с Наташей и поинтересовалась: «У кого из нас?» Выяснилось, что у меня. Накрыли в гостиной стол, сели втроем, пообедали. Потом он спал. А когда проснулся, мы поехали на вторую тренировку. Он менялся на глазах. Музыку для произвольной программы я взяла из балета «Ромео и Джульетта» Прокофьева, мне хотелось, чтобы Илюша в свои восемнадцать почувствовал себя Ромео. Над короткой программой я долго мучилась. Я знала, что хочу, но никак не могла найти эту музыку — скрипичный концерт Венявского в исполнении Иосифа Когана. Я подняла всех друзей на ноги, заморочила всем голову, все искали мне давнюю запись концерта. Выяснилось, что только вдова Когана сохранила старую пластинку. Я к ней примчалась с цветами и благодарна до сих пор. Из всех коротких программ Ильи, что я делала, эту я любила больше всего. Очень интересная, но и очень сложная, в ней жила какая-то дьявольщина.

Конечно, потом я потащила Илюшку к Славе Зайцеву, потому что хотела, чтобы его костюмы отличались от других. Прежние костюмы у него были, мягко говоря, дурацкие. Правда, в первый год нашего знакомства я сама рисовала эскизы, и без Илюши, без примерок, ему сделали костюмы. Их приносили сразу на лед, все оттого, что очень спешили, слишком много перед ним стояло еще нерешенных задач.

Теперь полагалось, чтобы и костюмы у него выглядели на самом высоком уровне. Чтобы он вышел на лед и не только катался по-другому, прыгал по-другому, по чтобы он и выглядел по-другому. Чтобы костюм помогал ему с собой справиться. Ощущать себя комфортно в костюме — слишком важная деталь, чтобы на нее не обращать внимания. Кстати, тогда же произошел смешной эпизод. Когда он первый раз надел белый костюм, костюм Ромео, то не смог в нем тренироваться. Все сорвал только потому, что не мог себя понять в белом. Дело в том, что в белом надо уметь кататься. Но зато выступление в белом — это потрясающе красиво.

Каждый день в Москве с нами работали Леонид Моисеевич и Наташа. Каждый день, без исключения. Мы успели перед отъездом сделать то, что я наметила. Рисунок программ в основном уже читался. Короткая получалась сказочной, я могла ее смотреть по сто раз. Да и он сам с удовольствием гнался за временем, его не приходилось заставлять работать. Илюша терпеть не мог только одного — переделывать. Зато потом, когда начались прокаты, он мне сорвал подготовительный период. Он хотел готовиться так, как раньше. Но не как с Виктором Николаевичем, а как он сам для себя придумал. Мне он признался, что в последний год сам подводил себя к сезону. Я не желала участвовать в самодеятельности. Я хотела, чтобы он выработал в себе некий двигательный автомат, полагалась создать такую базу, которая при любом волнении, при любом стрессе держала бы его, не давала падать. Но в первый год нашей совместной работы он так и не дал мне это осуществить.

Проблемы эти возникли позже, а пока мы собирались в Америку и я не сомневалась, что там будут лучше условия, хотя бы потому, что там от дома до катка десять минут езды. Каток нам подобрали под Бостоном, в маленьком городке Мальборо. Обещали, что мы будем работать одни на льду, а это серьезное преимущество. Правда, с моей точки зрения, это, с одной стороны, конечно, хорошо, но с другой — всегда лучше кататься в компании, но Илюша компанию на своей тренировке не любил. Типичный одиночник, а одиночнику полагается быть эгоистом.

В Мальборо мы попали к концу июня 1996 года. Остановились сначала на пару дней в Нью-Джерси, у Могилевского. Полагалось начать кое-какие юридические дела для получения «green card» — вида на жительство. Мы смешно летели в Америку. Выбрали совсем новенькую авиакомпанию. Не помню, как она называлась, помню только, что там продавались билеты дешевле, чем в Аэрофлоте. Но только мы приехали в Нью-Йорк, как компания обанкротилась, а мы взяли билеты туда и обратно. Вот и вся экономия. Летел с нами в самолете танцор Коля Морозов, товарищ Илюши, который катался с Татьяной Навкой. Мы с Илюшей сидели чинно-благородно в своем салоне. Потом он ушел в «хвост», к Коле, они там выпили, а пить Илюша не умеет. И когда он появился, слепому было видно, что ему надо как можно скорее промыть желудок. Такой у меня вышел первый полег с новым учеником. Я, ни слова не говоря, влила в него столько воды, сколько смогла, жестокий, но необходимый сеанс шокотерапии. Потом я у Могилевского смогла перевести дух, слава богу, летели российским самолетом, в Америке нельзя выпивать до 21 года, иначе могут быть большие неприятности. Правда, после злополучного полета я никогда больше его не видела даже слегка выпившим.

В Мальборо мы отправились с Мишей Каролайлом. Сразу, как добрались, пошли утрясать расписание. Место незнакомое, но сразу же выяснили, что там на льду работают польские тренеры Бася и Владислав Пеньковские. Я их очень хорошо знала по десяткам совместных соревнований. Вместе с ними пошли к руководству катка. Нас радостно встречают и говорят: «Вообще-то у нас свободного льда нет, хотя мы имеем четыре катка. Но лед весь поделен между местным хоккеем и городским фигурным катанием. Время, что вы хотите зарезервировать, невозможно организовать». Я нервно прошу передать дирекции, что нас категорически не устраивает расписание, которое они нам предлагают. Миша мне говорит, ты, Татьяна, только не кипятись, все равно мы сделаем то, что нам нужно. А Кулик сразу стал таким активным, таким взрослым и серьезным, у него хороший английский, он начал что-то объяснять, что-то мне переводить. Я еще тогда Илюше сказала: «Я про тебя книгу напишу». Мальчишка же рос на моих глазах не по дням, а по часам. На этих переговорах я не капризничала, нам полагался определенный график: днем он отдыхает, утром тренируется с девяти, а вечером с четырех. Но такого свободного времени на катке в Мальборо для нас нет. Я говорю, если нет, мы уезжаем. И он поддакивает: «Мы уезжаем, время не терпит, я ждать не намерен». Такое, значит, у него желание тренироваться и чтобы все шло по плану.

Со временем расписание отрегулировалось, американцы быстро поняли, что перед ними двое ненормальных русских, которые собираются в Мальборо совершить что-то серьезное. Я никогда прежде не работала в Америке, кроме недолгого опыта с Климовой и Пономаренко. Меня много раз приглашали за океан тренировать, но я никогда на это не соглашалась. Позже я близко познакомилась и с директором катка, и с главным тренером по хоккею, и с директором школы фигурного катания Джулиан, которая, конечно, стала моей подругой. Но на первых порах, мы, естественно, приглядывались друг к другу. Поселилась я с Илюшей вначале в такой гостинице, где при комнатах имелись кухни. В моем номере я готовила завтраки и обеды. И оттуда, с гостиницы, пошло, что мы и дальше питались вместе.

Мы вставали около семи утра, в семь пятнадцать я накрывала завтрак, без пятнадцати восемь мы вскакивали в какую-то старую колымагу, взятую нами напрокат (потом он купил себе машину, а мне арендовали). Нашли рядом с катком старый заброшенный стадиончик, на котором он столько набегал, столько напрыгал и так его перепахал, что туда люди собирались с утра смотреть на «показательные» выступления, как русского мучают. Но он был готов к такого рода работе. Начали репетировать программу. Долго не получался четверной прыжок. Он тренировался на стадионе по плану Райцина, который нам все расписал. Контрольные замеры решили сделать в сентябре, когда вернемся в Москву.

Так все лето и сидели в Мальборо. Из гостиницы разъехались по квартирам. Но обед, ужин и завтрак — по-прежнему у меня. Режим такой: утром на стадионе получасовая — сорокаминутная гимнастика, затем первая тренировка на льду, после нее зал, потом обед. За обедом Илья съедал только суп, так уже он привык. Вместо второго ел много фруктов, много пил разных соков. Уставал, засыпал днем. Я еще не умела сама ездить на машине, но спасибо, что магазин недалеко, днем моталась туда-сюда, покупала продукты. Таскала их в дом на себе, хотя в Америке в маленьких городах ходить негде, там и пешеходных дорожек нет. Когда Илья просыпался, то ел фрукты, выпивал немного чая или кока-колу и — вторая тренировка. Впрочем, так жизнь проходит у всех спортсменов и тренеров. Жизнь, целиком и полностью посвященная делу, которое выбрал. Вечером сперва зал — полчаса, потом уже ледовая тренировка полтора часа и снова стадион после тренировки. После такого дня он шел отмокать в джакузи или плавать в бассейне. Если у него еще оставались силы, он любил поиграть в теннис. В половине девятого мы садились ужинать, смотрели какой-нибудь фильм. Так заканчивался день, а шли они один за другим довольно быстро.

Илюша набирал и набирал. И хотя он много работал, но не давал мне возможности целиком проводить мой план, противился тому, чтобы прыгать сериями. Тут стал проявляться его характер. Я и убеждала, и скандалила, и собиралась уезжать, всякое было. Но, взяв на себя такую ношу, не бегут при первых же трудностях, тем более он меня попросил, чтобы я не уезжала, что он рано или поздно сделает все как надо. Но время он упустил, и такой базы, какую я хотела и какой добилась к следующему сезону, в тот первый год не получилось. Не мог он терпеть до конца, не позволил мне сделать с ним необходимую скоростно-силовую работу на льду. На мой взгляд, он мало катался, я привыкла, чтобы на льду проводили времени намного больше. Постепенно он все же включился в длинные прокаты, то есть стал тренировать программу не по частям, а больше целиком.

Долго бились мы над четверным прыжком, ох как долго. Да, я никогда не работала с одиночниками, и может возникнуть закономерный вопрос, откуда я знаю, как учить прыжки. Четверной прыжок — это «ультра-си» фигурного катания. Не надо забывать, что я работала с очень способным человеком, которому прежний тренер уже отлично поставил прыжки. К тому же он от природы обладал высоким прыжком. Не боги горшки обжигают. Я не одну отсмотрела пленку с этим прыжком, много думала. Все бьемся без толку, прыжка все нет и нет. Причем это сражение происходит на фоне усталости, он много занимается атлетизмом, и, естественно, тончайшая координация, которая нужна для такого сложнейшего прыжка, уходит. А сила должна появиться в сентябре, когда он закончит программу Райцина. По тому, как все происходило, я думала, что он наконец его прыгнет к 15 сентября. Илюша психовал, страшно ругался, себя поносил. А я не нервничала, я знала, что он обязательно прыгнет четверной, я же видела, все к этому идет.

Прыжки у Илюши, я уже говорила, очень красивые, большие, легкие. И вот я его спрашиваю: «Скажи, голубчик, с какого захода ты выучил тройной тулуп?», он отвечает: «Я его долго учил, он мне никак не давался, и освоил я его с круглого захода». Я: «Так я тебе уже давно предлагаю прыгать четверной с круглого захода. Подумай». С ним по-другому разговаривать бессмысленно. Только так, чтобы он сам подумал и потом принял вроде собственное решение, — это я, к сожалению, поняла не сразу. Он должен его выдать как свое. Я так работать не привыкла, но мне пришлось подстраиваться.

Есть разные методы обучения. Илья жаловался, что я его мало поддерживаю: «Вы вообще когда-нибудь хвалите? Вы только ругаете». Но он ошибался, я не ругаю, я делаю замечания. Одна из моих задач — работа над ошибками. Теми ошибками, что я вижу, особенно тогда, когда знаю, что он может показать лучше, чем делает. Я не только требую, чтобы он поднял качество элемента, но и говорю, как его надо поднять. Когда наконец получается, я радуюсь, я не могу не радоваться. Но Илюше моей радости всякий раз оказывалось недостаточно. Я не сразу поняла, что он болезненно самолюбив, жить не может без похвалы и восторгов в свой адрес. А я как-то не очень умею это делать, что его, конечно, не устраивало. Но я его обожала, я видела в нем чудные качества. Прежде всего, он добрый парень, а для меня доброта — самое большое человеческое достоинство, тем более в наше время.

В Москве предстояли контрольные прокаты. Ему полагалось показать новые программы. Конечно, все ждали, какими мы из Америки приедем, полный шухер у руководителей фигурного катания, никто не верил в мой педагогический успех с одиночником, говорили: «Она бы еще хоккейную команду взялась тренировать». Я же думаю, что если б мне пришлось взять хоккейную команду, то, пусть это звучит нескромно, хуже, чем они играют сейчас, точно бы не получилось.

Он терпел, прокатывал программу целиком, но огрызался. Мои прежние ученики, Климова и Пономаренко, навещая меня в Мальборо, говорили, что Илюша перебирает, что он наглый. Я и сама не слепая, но не обращала большого внимания на его приколы, списывала их за счет воспитания. От недостатка не только воспитания, но и знаний и происходили разнообразные фырканья и мальчишеские выходки. Однако я так была к нему хорошо настроена, что обид не держала. Правда, один раз состоялся серьезный разговор, я даже собрала чемоданы, готовясь к отъезду: он позволил себе не подчиняться в том, что я считала обязательным — отказался от разработанного для него плана.

В Москве он буквально выложился, откатав программы мастерски. В короткую программу я сама была влюблена не меньше, чем он; произвольную Илья чувствовал хуже, но постепенно и в ней он стал забирать, притягивать к себе. Разумеется, я понимала, что за один год или даже за два года мне не удастся сделать из него то, что я хочу. Например, поднять и раскрыть в нем актерское мастерство, то, что у него спрятано в душе, и это отдельная серьезная работа, но главное — научить его делать сложнейшие элементы со стопроцентной гарантией.

Через несколько дней после возвращения из Москвы он прыгнул четверной прыжок. И не успел этот мерзавец прыгнуть, — картинка эта стоит перед глазами, я помню, в каком это углу катка все произошло, потому что я всегда рядом, мой конек почти на его следах, я же смотрю за его плечами, за толчком, — еще выезжая, снизу, он мне уже крикнул: «Мы их всех будем драть как котят!» Я ему: «Не сглазь. Как ты можешь такое говорить?» а, сама кинулась и стала целовать то место на льду, где он прыгнул.

В сентябре в Москве четверной не получился. Это произошло в октябре.

«Как ты можешь так говорить? Тебе так тяжело достался этот прыжок, еще увидишь, как он будет то уходить, то приходить». Он тут же устроил себе несколько попыток, но так как сам немножко побаивался, часть ушла мимо, но все-таки в этот день он сделал и второй, и третий прыжки. Сделал чисто-чисто и так легко. Как щелчок — все получалось идеально. Илюша после прыжка никогда не вставал на зубец конька и не демонстрировал какой-нибудь перекошенный выезд. Если он прыжок в четыре оборота делал, то делал идеально. Главное — бояться его перестал. Он много получил от меня разных знаний, но основное из них — как добиться того, чтобы пропал страх к прыжкам, а у него он пропал, это я знала точно. С этим страхом он боролся все два с половиной года, что мы работали вместе. Да, он поборол свой страх, но чаще случается наоборот.

В 1997 году Илья Кулик задал тон мужскому катанию. Мое мнение таково: он один из тех мальчишек, которые двигают вперед мужское катание.

Сейчас я понимаю, что слишком часто мы с ним спорили. Мне кажется, в нем культивировались совершенно неправильные взгляды на свое место в жизни и спорте. Я думаю, что корни зазнайства росли, наверное, из его семьи, где странно смотрели на фигурное катание. Я пару раз в семье Куликов гостила, и кроме как им никто за столом больше никем не восхищался. А я, например, фанатка канадца Стойко. Преклоняюсь перед ним за его мужество, за его смелость, за его умение бороться так, что он может собственную жилу перекусить, чтобы преломить себя. У нас, в конце концов, спорт, а не показ мод, чтобы выходить на арену стройным и элегантным. Понятно, что необходимо красиво и стильно кататься, но у Стойко как раз есть свой стиль. Я никогда не соглашусь на воспевание исключительно собственного ребенка. Во-первых, потому, что я тренер, во-вторых, я хорошо вижу, понимаю и могу оценивать работу каждого мальчика, не только своего ученика.

Но дома восхваляли одного Илюшу, других не замечали. Он и такой, он и сякой, и вот это он умеет, и вон то. Ситуация в моих глазах выглядела немножко странно, потому что у меня в доме, напротив, не принято хвалить, отец никогда не отмечал нас с сестрой. Мы знали: мы делаем то, что можем, но делать полагается еще лучше. Никто нам не говорил: «Какие вы замечательные, талантливые, гениальные девочки!» Если я дома жаловалась: «Папа, меня засудили», он отвечал: «Нет, ты просто плохо катаешься». Я с детства привыкла к такому. А Илюша ходил по дому, как царь и бог, хотя он не единственный ребенок, у него есть младшая сестра. Тем не менее отношения у нас с Ильей сложились близкие и доверительные. Он, когда со мной договаривался (смешной такой), просил, чтобы между нами все было честно и справедливо, чтобы я никогда от него ничего не скрывала. Я выдержала поставленное условие без больших трудов, потому что я такая и есть.

Илюша смотрел чужие программы не раньше, чем в конце сезона, но это нормально. Во время сезона его интересовала только своя работа. В каждом спортсмене заложена победа. Поэтому я всем своим говорила: прежде всего нужно уметь справляться с собой, чтобы в любой момент сделать все, что выучил. Илюша же пока справляться с собой не желал, он то там «бабочку» пустит, то здесь. Но все-таки он в числе первых прыгнул четверной на официальных соревнованиях, на чемпионате страны (в финале Гран-при), тем самым завел остальных. Буквально со следующего старта несколько человек стали исполнять четверной прыжок. Я не знаю, почему прежде такие прыжки официально не регистрировали, но в 1997 году ему выдали какие-то официальные бумаги, подтверждающие прыжок.


Но вернусь назад, в сентябрь 1996 года. Приехали мы с ним в Москву. Ясно, чего от нас все ждали — провала. Через два дня показательный прокат, но все его «домашние» соперники оказались готовы так себе, зато Илюша выглядел молодцом. И программы получились, и катался он уже в новых костюмах, а это тоже производит впечатление.

С произвольной Илюша справился, правда, показал не все элементы, но в общем справился. Он выступил достойно, и я его поблагодарила. У меня своя форма благодарности, я ее переняла от бабушки. Мамина мама, когда ее сердце переполняла признательность, а она и сама была очень добрым человеком, то целовала нас в плечико. Может, она не дотягивалась уже до головы? Почему-то ко мне ее привычка перешла, и я Илюшу тоже в плечико поцеловала. За то, что он меня не подвел, за то, что он себя не подвел, за то, что он еще один из этапов сумел пройти.

Потом начались разные турниры, серии Гран-при, он выступал, соревновался, набирал мастерства и набирал мощь.

В конце года на «Скейт Кэнада» Илюша боролся со Стойко. На втором этапе Гран-при — уже соревновался с Элдриджем. В Японии в начале года, где вновь выступал Стойко, действующий чемпион мира, у Ильи хорошо шел четверной, но я просила не показывать его на разминке. Четверной прыжок еще не считался у него стабильным элементом. Но он взял и шикарно его прыгнул на разминке, не послушался. А так как Илья всегда вытягивал на жеребьевке первый номер, то тут же по горячему следу этот прыжок не сделал. Стал вторым после Стойко, хотя жалко было отдавать первое место, тем более что в Японии он блистательно выступил в короткой программе. Видно было, что он вырос. И что мы на правильном пути, все равно он будет первым. Другое дело, случится это сегодня или завтра, но случится обязательно, он состоялся как мастер.

Илюша очень обижался, когда я его называла материалом. Он вообще частенько, если не сказать — все время, обижался. Надувал свои розовые щечки и отворачивался. «Материал» ему не нравился, а мой папа говорил про таких мальчишек — «полуфабрикаты». В чем-то он все еще оставался подростком, поэтому мне приходилось следить за своей речью. Он сам с хорошим чувством юмора, но только не по отношению к себе. В мой адрес его шуточки и прибауточки сыпались без конца, что для меня тоже было не совсем привычным — как правило, народ меня побаивался. Настораживало меня и то, что он не заводил себе друзей. Никого из тех, с кем (а ему уже исполнилось восемнадцать) уже потом идут по жизни рядом. То ли времени на это не нашлось, то ли он такой бука, что его вполне устраивает собственное одиночество.

Когда он купил летом в Америке машину, то радовался, как ребенок. Он так ее хотел, как только дети хотят игрушку, когда падают на пол и сучат ногами и уже не могут ничего воспринимать. Я сама уже не чаяла, чтобы машина оказалась сейчас, сию минуту у него под окнами, потому что иначе невозможно тренироваться, до такой степени это «хочу» мешало. В голове колом торчала одна мысль — машина. Понятно, что пацан, понятно, что ему машину хочется до смерти. Купил джип. У меня осталась смешная фотография, где он лежит на животе прямо на крыше этого джипа. По-моему, он в нем сидел часами, просто сидел.

Он много слушал музыку, что мне нравилось, но слушал только современную. Позже стал включать и классическую, потому что я ему ее подсовывала. Стал ее воспринимать. Прослушал Чайковского, сам купил себе Рахманинова. У него в машине постоянно звучал Второй концерт Рахманинова в очередь с поп-музыкой. Он хорошо разбирался в современной музыке, следил за всеми новыми альбомами. Много смотрел разного кино, но только не мелодраму, — это, он говорил, для вас.

Следующее мною отмеченное приятное событие, когда мы были с ним в Канаде, — он стал кататься мощнее. Прежде в его катании не хватало мужской силы. В Канаде он в первый раз показывал на публике показательный номер «Грезы любви». Сперва отказывался, я настаивала, уговаривала, заставляла. Он никак не мог взять в толк, что должен выйти на показательное выступление и так же концентрироваться и работать так же, как он выкладывается на соревнованиях. Показательные выступления он считал развлекательным мероприятием, а возможно, на них у него уже просто не хватало сил. Скорее всего так оно и было. Если в один день со стартом проводят и показательные выступления, он мог их откатать, исключив все тройные прыжки. Для меня подобное — дикость, абсолютный непрофессионализм. В Илюшу не заложили, что в каждом выходе на лед спортсмен должен выступать, как в последний или как единственный раз в своей жизни. Я ему подобное вдалбливала без перерыва. Наверное, он в конце концов устал от меня, от того, что я без конца что-то ему внушаю. Хотя долго с ним разговаривать не получалось, он убегал. Но что-то я сказать все же успела и уже ловила дни, когда можно было не только его тренировать, но и говорить с ним о жизни. Если воспитывать человека, то прежде всего надо воспитывать душу, все остальное — это легче.

На лето к нему в Америку приехали родители, там и мы познакомились поближе. Ему было хорошо и легко с ними. Когда наступал перерыв в тренировках, Илюша уезжал из Мальборо, проделывая путь в два часа от нашего жилья до Сансберри, городка, где живет Катя Гордеева, он с ней дружил. Конечно, я требовала, чтобы он мне звонил, сообщал, как доехал, потому что я живой человек, нервничаю, схожу с ума. Он же мне объяснял, что я в такой степени за него не отвечаю. Ему не дано было понять, что я отвечаю за него и перед собой, и перед ним, и перед его родителями, и даже перед миром фигурного катания, иначе я бы и не взялась с ним возиться.

В Сансберри жила не только Гордеева, но и Оксана Баюл и Витя Петренко. С Катей я его познакомила летом 1996 года в Москве. Катя приходила на «Кристалл», чтобы с нами вместе покататься, поделать шаги. Я сама хотела, чтобы он влился в компанию, где такие ребята, как Катя и Витя. Это настоящие люди и большие спортсмены.

Но вернусь в Канаду. На «Скейт Кэнада» Илюша демонстрировал свой показательный номер, и там, где безумно обожают Стойко (это же его родная страна), зал встал на Илюшиных «Грезах любви», хотя он не сделал даже половины того, что в этот номер было заложено. Сам же он оказался потрясен от того, что зал начал подниматься. Он даже остановился, когда увидел, что публика аплодирует стоя.

Конечно же, пошли корреспонденты, интервью, статьи — все, что обычно сопровождает большой успех. Неожиданно в нем разглядели одного из претендентов на победу в Нагано. Молодой, еще нестабильный, еще птенец, еще (как бы он не любил это слово) материал, но достойный материал, настоящий спортсмен, сильный, с интересными программами, со своим пониманием фигурного катания.

Вот как сложился первый наш совместный чемпионат страны. Выступают все его основные конкуренты по сборной. Илюша безошибочно прокатывает короткую программу, но вперед ставят Лешу Урманова. У Леши имя, он олимпийский чемпион, но Илюша уже его обыграл год назад, когда на первенстве мира стал вторым, а Леша четвертым. Однако федерация поддерживает Урманова, меня они обычно игнорировали, я для них всегда была никто. В федерации поддерживали тренера Мишина, у него большая группа одиночников и хорошие отношения с руководством. Ему, в отличие от меня, никто никогда не говорил в присутствии учеников, что он взялся не за свое дело.

Оценку после короткой программы Илюша получил несправедливую, как минимум на две десятки он Лешу точно перекатал. Но с судьями я не дружу, к ним не подхожу, хотя ведут они себя вызывающе. Стою рядом со Стасом Жуком, к нам со льда идет Илюша. Жук говорит: «Они тебя обманули на две десятки», поскольку у Кулика и программа лучше, и элементы в ней расположены правильнее. Я говорю: «Илюша, — он на меня не смотрит, — это несправедливо». Когда я его себе взяла, то знала, что никогда не подойду к судьям, он должен так кататься, чтобы комар носа не подточил. Я всегда его ругала, всегда искала, не выискивала, а именно искала объективные ошибки, из-за которых он проиграл, но тут искать было нечего. Прежде, когда я ему указывала на промахи, он слушал мои упреки, мягко выражаясь, с нетерпением. Но тут я одно повторяла: «Илюша, несправедливо». Он отвечает: «Завтра они получат».

Я любила, когда он злой, он катается тогда лучше. И на тренировках я иногда намеренно старалась его немножко позлить или немножко обидеть. В таком состоянии он был способен исполнить любой элемент. Думаю, что он не понимал, что я его специально дразню, потому что искренне обижался на меня. Но важен был результат, а не его обиды. На следующий день он с четверным прыжком, сделав его как щелчок, откатал всю программу, не оставив судьям никакого выбора. Леша Урманов вышел после Ильи и стал срывать прыжки. За ним и Ягудин повалился. Почему так важны соревнования дома? Только на них определяется, какой ты номер в сборной! В том году Илюше так и не удалось доказать, выиграв чемпионат России, что он первый. А первый номер — тут уже немножко другое дело. Международные арбитры знают, что он имеет право чуть-чуть оступиться. Некоторая фора тут присутствует. Моментально по всем странам разносится, кто выиграл, кто национальный чемпион. Еще важно себя почувствовать чемпионом, лидером. Тем более в такой серьезной компании, как сборная России.

Мы готовимся к чемпионату Европы 1997 года. Тяжелые переезды, тяжелая акклиматизация. Из Америки в Россию, из России в Японию, из Японии пришлось возвращаться в Америку, оттуда вновь в Россию. Из России второй раз за сезон летим в Японию, потом вернулись домой, и из Москвы — во Францию, где и проходило европейское первенство. Перед отъездом на чемпионат у него начала сдавать координация: усталость от бесконечного мотания. Турниры идут подряд, а он еще подросток, он не выдерживал. Тут моя ошибка, мне полагалось его снять с каких-то соревнований. На последних тренировках, когда он стал немножко мазать, я ему сказала: «Илюша, у тебя есть время, сделай перерыв, возьми два-три дня полного отдыха. Погуляй, сходи в театр, отвлекись». Но он не привык к отдыху, он не знает, что это такое уже много лет. У него даже каникул не было никогда. Пропуски в тренировках он научился делать только на следующий год, потому что наконец поверил, что это необходимо. И то не до конца, и из-за этого сорвали спину, но я забежала вперед…

Приехали во Францию, вижу, прыжки буквально висят на волоске, но он их делает, старается. Появилась девочка — француженка, фигуристка. Молодость, любовь. А любовь требует много эмоциональных сил, и мне понятно, что он с таким мощным отвлечением уже не справится. Скандалить не собиралась, но пришлось. Началось с «квалификации», он откатал ее ужасно. Режим нарушен, сон нарушен, внутреннее состояние полетело к черту, вместо концентрации оно бурлило. После «квалифайна», испугавшись позора, на короткую программу он собрался. И в ней он — первый. Впереди произвольная с его четверным прыжком, но он еще не научился собираться к главному старту. Он приехал во Францию чемпионом России, он носил звание серебряного призера чемпионата мира. В этом сезоне уже обыграл Элдриджа и сражался на равных со Стойко — лидерами у мужчин. Казалось, у него все складывалось, правда, его мама пару раз повторяла: «Вы его не балуйте, иначе он зазнается». Наверное, он решил, что, добившись таких результатов, можно себе позволить отсутствие режима сна и отдыха…

По Европе гулял тяжелейший грипп, и он умудрился его подхватить. С температурой вышел на произвольную программу, прокатал ее плохо. А Леша Урманов, неудачно выступив в короткой произвольной программе, стал первый. В результате Илюша сперва держался на мониторе вторым, но компьютер начал пересчитывать «по числу мест», и Илюша очутился на четвертом месте. Для него этот результат стал шоком. Мы вернулись в Америку, он еще долго там болел. Этот грипп отнял и у него, и у меня много сил. Тяжелый кашель перерос в бронхит. Первый раз в жизни Илюша принимал антибиотики, оказывается, он их никогда не пробовал. Почти три недели провел в постели. Дорого ему стоила эта влюбленность.

Но прошло время, он вновь начал выходить на лед, готовиться к очередному старту Гран-при. Совершенно раскоординированный, и я потихонечку-полегонечку собирала его по частям. Он очень уставал — реакция на антибиотики, — да и времени мы потеряли уйму. Я даже подумывала пропустить этот старт. Но поехали, и он снова четвертый. Хотя прыгнул четверной и катался прилично. Я считала, что любой фигурист из первой четверки, прокатав два дня соревнований без ошибок, станет чемпионом, но шансы Кулика расценивала выше. У него имелся полный набор: и техника, и красота катания, и качество программы, и ее музыкальность, и хореография, плюс ко всему этому еще и четверной прыжок. У остальных и трех компонентов из перечисленного не набиралось. Так что я совершенно не расстроилась: он наконец пришел в себя, и я рассматривала этот турнир как этап подготовки к чемпионату мира.

К мировому первенству он готовился абсолютно нормально, без всяких закидонов. Мы поехали в Европу пораньше (чемпионат проходил в Швейцарии), чтобы акклиматизироваться. Илюша легко прыгал, ничего не предвещало будущего кошмара. За три дня до «квалификации» у него тренировка на основном катке. Многие заинтересованные лица — судьи, тренеры, участники — собрались ее посмотреть. Илюша прыгает уникальный каскад, взлетает на огромную высоту. Идеальный полет… приземляется — и, как подкошенный, — нога подворачивается — он падает на руки с резким вскриком «ой!». И я понимаю — ноги нет! а он, выбираясь из падения, издалека видя, что я уже готова упасть в обморок, мне кричит: «Конек!» Я в ответ ору: «Нога, Илюша, нога!», а он: «Конек, конек!» Тишина. Все замерли. Наконец он добирается до меня. Сломался конек на приземлении. Если бы Илюша попал в свой или чей-то след на льду, он мог сломать ногу. Я же испугалась, подумав, что при выезде из прыжка он попал в глубокую трещину, нога уже поворачивается, а конек стоит на месте.

Дохромали с ним до раздевалки. Слава богу, нога цела, конек «полетел» на правой ноге, а все приземления на нее. Но что такое поменять конек? Мне трудно об этом на пальцах рассказывать. Конек делается с разными отверстиями для крепления, и, естественно, надо достать именно тот номер конька, какой у Илюши. Мы находимся в Лозанне. Как бы это помягче сказать — это не самый крупный центр фигурного катания. Там и каток чуть ли не 1905 года рождения, я даже не понимаю, как они на таком катке решили проводить чемпионат мира? Но у меня одна задача: срочно — конек. Бегу к Питеру Крику, это член немецкой федерации фигурного катания, мой давнишний товарищ. Питер — человек очень деятельный, способный откликнуться на беду. Но сперва звоню в Англию, потому что еще не все спортсмены и тренеры приехали в Лозанну, и ищу своих английских приятелей, тех, кто еще дома, потому что именно в Англии находится фирма, делающая коньки. Конек у Илюши сломался в субботу, во второй половине дня. Уикэнд в разгаре. Понятно, что ближайшие полтора суток никого ни на какой фирме не найдешь. В лучшем случае конек может быть доставлен послезавтра, в невероятном варианте — наследующий день. И получается, что за день до «квалифайна» конек нужно переточить. Илюша на это потратит четыре-пять часов.

И тут он вспоминает, что у него в Москве лежит вторая пара точно таких же коньков. Это — счастливая случайность. Он созванивается со своей мамой, та передает коньки в Федерацию, тут включается Писеев, который звонит Тамаре Николаевне Москвиной, вот-вот вылетающей в Лозанну. Мама подвозит коньки к самолету. А мне параллельно достает коньки Питер Крик, ему их привезли из маленького немецкого городка в горах, где в субботу еще был открыт магазин, а в нем залежалась всего одна пара с нужным нам номером. И коньки, довольно острый предмет, передаются экипажами с самолета на самолет, их везут из Германии в Женеву, из Женевы в Лозанну. Коньки от Питера Крика и коньки из Москвы прибывают одновременно на следующий день.

Я сижу в холле гостиницы, жду Тамару Николаевну, ей зарезервировали дорогой отель. Ее должны разместить в нем как члена Международной федерации, они вместе с венгеркой Кристиной Равицей — два представителя в ИСУ от тренеров. В том же отеле живет и великий Карло Фасси. Ждали с ним Тамару вместе, потом к нам присоединилась Чайковская, мы трое беседовали обо всем, что происходит в нашем деле, обсуждали пути его развития. Разговаривали и об Илюше, он нравился Фасси, и мы договорились, что на следующее лето я приеду с Илюшей к ним на каток и буду делать программу его ученице, а он десять дней поработает с Куликом. Многое мы успели вспомнить с Карло в этот вечер, в мою последнюю встречу с великим Карло, моим коллегой, с замечательным человеком, с выдающимся тренером нашей эпохи. Через два дня Фасси умер. Всем миром фигурного катания мы прощались с ним в Лозанне. Он на несколько лет уезжал в Италию, на родину, потом вернулся в Америку. Возможно, в Италии он сделал передышку от спорта, как я — с театром. Потом у Фасси появилась ученица — Бобек, а у меня Кулик.

…А пока мы сидим, рассуждаем в ожидании. Карло — жены, я — Тамары Николаевны с коньками. Жду, дергаюсь: время же проходит. Наконец, Тамара Николаевна появляется, но коньков у нее нет, она их передала руководителю делегации, который приехал вместе с ней из Петербурга, и он уже два часа как аккредитовывается в другом отеле. Я как пробка вылетаю из одной гостиницы и несусь в другую, где живут спортсмены и руководители. Для тренеров там места не нашлось, и я, несмотря на то, что у меня ученики выступают в двух видах, живу в другом конце города и бегаю по три километра утром и вечером, чтобы днем не отходить от своих спортсменов. Уже даже страна по-другому называется, а у руководителей так ничего и не изменилось. То же отношение к тренерам, как и при советской власти, так же без зазрения совести селятся в лучшие гостиницы. Чтобы им было удобно, поближе к центру города, так как они приезжают с женами. Нынешний начальник получил пост руководителя делегации вроде как премию за то, что прилично проводит в Петербурге один из этапов Гран-при. Я понимаю, поощрять людей нужно, но при этом неплохо еще и понимать, какие задачи стоят перед тренерами. Я, сбивая ноги, бегаю из одной гостиницы в другую, а руководителям лишние хлопоты ни к чему. Транспорт же там, где спортсмены.

Я влетаю совершенно разъяренная в его номер: «Почему вы мне первым делом коньки не отдали?» — «А вы почему в таком тоне со мной разговариваете?» Я уже трясусь: «Вы уже здесь три часа и до сих пор…» Он спокойно мне объясняет: «Что вы переживаете, коньки у меня, а я принимал душ». Значит, сначала сфотографировался, потом получал пропуска, потом селился, принимал душ, пока я не нарушила это плавное течение праздника жизни и не влетела, как ведьма. Любой профессиональный человек счел бы дикостью подобное поведение. Да если б меня попросили передать коньки спортсмену, попавшему в такое положение, я бы, прилетев в город, бежала их отдавать сломя голову, потому что понимаю, в такой ситуации каждый час на счету. Заканчивается день, приближается ночь, скоро уже нигде нельзя будет покататься, а ему еще нужно пять часов, для того чтобы наладить коньки.

Появляется Валя Николаев, тренер с Украины, тренер, между прочим, конкурента Илюши — Загороднюка. Я прошу Валю нам помочь, потому что только у него есть с собой станок. Валя откликается сразу, выдает станок без звука. Не каждый такое бы сделал, далеко не каждый. Илюша засаживается за станок, готовит себе коньки. Пошел второй день без тренировки. Лед есть поздно вечером у Грищук с Платовым, и я обращаюсь в оргкомитет — пустить Кулика с танцорами в виде исключения, поскольку тренироваться разным видам нельзя по правилам соревнования. Я прошу организаторов, чтобы ему разрешили выйти на какое-то время, для того чтобы обкатать коньки, попробовать их. В итоге Грищук — Платов и Илюша катаются вместе. Это невозможно, потому что мне нужно смотреть и за одним, и за другими. (Эта пара тоже попала ко мне, но о них я расскажу дальше.) Внимание никогда между ними не делилось, и я разрываю свои глаза в разные стороны. Со мною вместе сидит Чайковская, мы договорились смотреть в разные углы площадки, но я не могу отвести глаза ни от Илюши, ни от Грищук с Платовым.

Он только почувствовал конек, но тут его время заканчивается, и мы уходим. На следующий день в «квалификации» видно по его прокату, что он еще в шоковом состоянии. Хотя даже делает четверной на новых коньках.

Уже пора объяснить читателю, что такое «квалификация» или «квалифайн». «Квалифайн» — это безобразная придумка ИСУ, для того чтобы укоротить жизнь спортсменам. Потому что они испытывают нечеловеческие нагрузки. Арбитры, как считается, не могут судить больше тридцати человек, а заявляются, например, тридцать шесть или тридцать восемь. Следовательно, требуется отобрать тридцатку. И никакого нет преимущества хотя бы у первой десятки, чтобы не участвовать в этом кошмаре, поскольку идет только лишняя трата сил и энергий. «Квалифайн» — это абсолютно ненужное мероприятие, бесчестное по отношению к спортсменам, имеющим мировые имена. Где еще такое увидишь: для того чтобы отсеять несколько последних, мучают первых десять.

Илюша выступает на одной ноге, чувствуя вторую в новом коньке довольно приблизительно, но я была уверена в нем. Психологически очень тяжелое испытание: новый конек вызывает другие ощущения, а он уже настоящий мастер, очень тонко чувствует эту разницу. Короткую программу Илья исполняет чисто, выходит на первую строчку в мониторе, но к концу у первых трех почти одинаковое число первых мест, как, впрочем, и у вторых, и у третьих. Лидером становится Урманов, вторым — Элдридж, третий — Илюша, за ним — Стойко. Человеку невозможно разобраться, кто за кем, только компьютер при таком равном количестве мест одних опускает, других поднимает. Надо, как говорил мой папа, быть выше на голову, для того чтобы тебя ни с кем не сравнивали.

Но это еще придет, а сейчас все четверо достойны быть первыми, но и любой из них может оказаться четвертым. Перед произвольной программой — утренняя тренировка. На ней у Ильи не пошел четверной прыжок. Я не хотела, чтобы он его прыгал, но опять его упрямство: «Нет, я прыгну». А уже нельзя уйти, пока он не получится. Он прыгнул семнадцать раз и в результате перепрыгал ноги. Впрочем, ни у кого из четверки этот прыжок не клеился.

У Леши Урманова прыжок не получался, потому что Леша во время «квалификации» надорвал себе пах, но я об этом узнала позже, в то утро для меня травма Урманова оставалась тайной. Стойко не прыгал, а только настраивался, что абсолютно правильно и грамотно. Элдридж даже не пытался исполнить четверной прыжок, еще Леша Ягудин пытался его сделать, но тоже безуспешно. Бывают такие дни — не идет, и все тут. Проклинаю себя за то, что, пусть криком, пусть унижениями или оскорблениями, как угодно, не заставила его прекратить прыжки. Он все-таки четверной прыгнул, но эта «гимнастика» его добила.

Он, как нормальный, вечером вырвался на старт. Я стояла у бортика и искренне сомневалась в его успешном четверном прыжке. Как всегда, он вытащил первый стартовый номер, но беда в том, что еще не научился правильно начинать. Сколько я ему ни говорила, сколько его ни заставляла, сколько ни причитала: «Илюша, постой около меня, постой рядом. Не спеши на старт, не спеши, немножко побудь со мной, что-то скажи, оглядись, успокойся. Сбрось напряжение, у тебя еще есть в запасе две минуты после объявления твоего выхода». Но он рвался поскорее начать, и не успели объявить его фамилию, как он, невосстановившийся, вылетел на четверной прыжок. Перед выходом я ему сказала: «Илюша, давай прыжок снимем, тогда ты чисто откатаешь программу». Он: «Нет, я буду его делать».

Я еще не знала, какой кошмар вокруг творится, какой обман мне готовится. Заметила перед началом, что в коридорах забегали, но я готовилась к Илюшиному катанию и не обратила на эту суету внимания. Как я и предполагала, утренняя тренировка забрала столько сил, что он прыжок сорвал, а когда он вначале не прыгал, то всегда катался дальше плохо. Произошла такая энергетическая затрата, что слетели и другие прыжки, он докатывал программу, сделав массу ошибок. Слишком большой случился эмоциональный выброс, а если он идет впустую, то после нужно найти несколько секунд, чтобы опомниться. Но программу я так спланировала, что опомниться ему было негде. Программа сложная, без остановок, в одном ритме.

Но вернусь к тем минутам, когда я сидела в коридоре и видела, как бегает наш врач, суетится Писеев, носится Мишин, куда-то водят Лешу Урманова. Я понимала, что-то происходит, но не хотела в это включаться. Спросила один раз: «Что-то случилось?», мне в ответ: «Нет. Все в порядке». Урманов вышел на разминку, и боковым зрением — всегда же наблюдаешь за соперником — я видела, как он прыгает. И после того как выступил неудачно Кулик, снимается со старта Урманов. Нас никто не предупредил. А иностранцы уже знали, что Урманов отказался выступать, и могли строить свои программы из расчета, что сильнейший соперник выбыл. Иностранцы знали, а единственные, кто оказался не в курсе, — это мы, соотечественники. Я считаю это таким предательством, которое никогда не прощу и никогда не пойму.

Когда после соревнований ко мне подошел председатель НОК России Смирнов, я, конечно, с безобразными словами обрушила на него всю свою злость за нечестность и несправедливость подобных действий. Не забыла я и Писеева. Тот, оказывается, еще с утра знал, что Леша снимется с соревнований, и не то что мог, обязан был меня предупредить. Прокатай Кулик без четверного свою произвольную, уберегся бы от дальнейших ошибок — это все понимали. То, что четверной у него не шел, тоже все видели. И то, что конек был поломан за три дня до старта… Не пожалели… О какой после этого команде страны можно говорить? Вранье, что им дорога честь России, я в это никогда не верила, надо же, продумали заранее хитрость, по меньшей мере скрывать такое от партнера по команде — непрофессионализм, а по-настоящему — бандитизм. Отношение ко мне вылилось вот в таком гнусном обмане. Еще раз захотелось меня наказать, поставить на колени. Еще б секунда, и я бы с руководством российской сборной подралась, потому что за Илюшу я могла убить, тем более после такой подлости. Они не пожалели ни года из жизни этого парня, ни меня.

Ягудин, второй ученик Мишина, тоже выглядел неважно, но судьи уже работали на него, и он обошел Илюшу, став третьим. Элдридж упал, но остался вторым, Стойко откатался чисто и выиграл. Но неизвестно, каким бы был Стойко, если б чисто выступил Кулик? Неизвестно, как бы вообще это чемпионат сложился, если бы наших патриотов-руководителей волновало что-нибудь больше, чем мысль: только бы не Кулик. Только бы Тарасову не подпустить к пьедесталу. Наказать, за то что посмела заняться одиночным катанием.

Но самое главное, мы потеряли представительство еще одного одиночника на Олимпийских играх! Получилось, что на Олимпийские игры и на следующий чемпионат мира Россия имела право заявлять не троих, а двух фигуристов. Неужели они забыли про такое простое правило только ради того, чтобы обмануть меня? И ничего им за это никогда не будет, никто им не даст по шапке, никто не выгонит вон?

Тяжелую я пережила ночь, тяжелый наступил день, трудное начиналось время. Одолевали меня сомнения. Полагалось найти в себе силы слушать музыку, готовить программы на следующий сезон. В глубине души я все равно была уверена, что у Кулика есть шанс выиграть Олимпийские игры. Впрочем, я с самого начала в нем не сомневалась, я же заявила в интервью, что Илюша станет олимпийским чемпионом за год до Нагано. Там все черным по белому записано. Алексей Николаевич Мишин подтрунивал надо мной после чемпионата России уже 1998-го, олимпийского года. Говорил: «Кто же так раздает обещания? Вы не боитесь сглазить?» Не боялась я сглазить, я не глазливая, а верю только в большую работу.

Вернулись домой, посидели, сделали для себя выводы. Когда немножко отошли, начали слушать музыку. Илюше полагалось уезжать на тур, мы провели в Москве несколько тренировок. Он сам отобрал музыку к короткой программе. Он ее нашел давно, но боялся мне показать, вдруг я ее не полюблю, вдруг она мне не понравится, а мы договорились, что музыка должна нравиться и мне, и ему, только тогда мы ее берем. Потому что если нравится одному, но не нравится другому, толку никакого не выйдет. Марина Неелова мне говорит, ты страдаешь оттого, что ты очень демократична со своими учениками, а они по молодости лет не могут это оценить. В действительности же со своими учениками я далеко не так демократична, но всегда старалась, чтобы они тоже стали участниками творческого процесса, тогда они будут лучше чувствовать, лучше знать, лучше понимать, что делают. Любая идея должна стать их идеей, а не моей, во всяком случае к тому моменту, когда они выходят на старт. Ведь на старт выходят они, а не я. Кстати, зачастую они потом не понимают, как много моего труда в рождение любой идеи вложено. Но это часть их биографии, а есть моя биография. Я же считаю свой прием правильным для достижения высшего результата. Конечно, я сама от своего правила немножечко страдаю, но все равно всегда добиваюсь, чтобы они чувствовали себя соавторами.

…Мы одновременно предложили друг другу музыку: я ему — к произвольной, а он мне — к короткой программе.

Он когда ее принес, то позвонил мне в ту же ночь: «Ну что? Ну что?», а я всю ночь не спала, всю ночь слушала. Мне музыка сразу понравилась, хотя и показалась несколько необычной. Я же выбрала «Голубую рапсодию» Гершвина. Он кричал: «Честно, честно? Вам понравилось?» — «Честно, мне понравилось». Я его в этой музыке уже видела, мне казалось, что и хореографически она может получиться интересной, хотя и не похожа ни на какую мне известную программу. Что возможно сделать из музыки, которая называлась «революшн» — Икара, рвущегося всегда ввысь? Историю человека, который не может выбраться из лабиринта, ему все время обрубают руки-крылья, а он хочет взлететь, — и он взлетает!

Программа, на мой взгляд, действительно получилась интересная, в ней он уже сам многое предлагал, даже придумал свой прыжок, который я назвала «кулик».

Был еще «кулик-волчок», и я думаю, что он когда-нибудь продемонстрирует свои изобретения, если у него будет нормально с ногой. Он и на туре взялся изобретать что-то новое и придумал интересный серпантин. Илюша эмоционально разучивал короткую программу. Еще до его отъезда на тур она уже как-то начала складываться. Я считала, что очень важно провести большую подготовительную работу, а потом отпустить его в турне. Там ему полагалось разрядиться эмоционально, сбросить с себя тяжесть неудачного сезона перед тяжелой работой, которую ему предстояло проделать.

Я позвала в Америку Леонида Моисеевича Райцина, Володя Ульянов приехал со мной заранее, и мы массированно, втроем, навалились на одного Илюшу. Он тренировался упорно: повзрослевший, переживший обман. Не бывает законченных счастливчиков: раз — и все им досталось. Полагалось пережить поражение, полагалось пережить падение после большого взлета, после второго места на чемпионате мира. Тогда, два года назад, он еще не был готов к вершинам, еще повезло, что он не стал первым, тогда бы нам пришлось куда тяжелее. Я говорила ему: «Хорошо, Илюша, что ты не стал чемпионом, ты только на один момент оказался лучше, когда все ребята что-то сорвали, но так не становятся настоящим лидером, внутри себя ты еще не готов к победам, ты еще не все умел, а вот когда ты всему научишься, тогда и победишь». — «А каким вы меня хотите видеть? — спрашивал он в то лето. — Таким, как сейчас?» — «Именно таким».

Он начал резко продвигаться вперед. Стал много прыгать, прыгать сериями, здорово работал в зале, выкладывался на стадионе. На катке Илюша не работал, он пахал. И по-моему, на третьем месяце таких трудов, глядя мне в глаза, сказал: «Получается». Теперь он мог помногу и подряд безошибочно прыгать, не срывая прыжки, те, которые раньше давались ему через раз. Все прыжки — и флипы, и лутцы — он мог повторять по три, по пять раз подряд. Таким образом на одной тренировке у него получалось до ста прыжков. Все без музыки, с разных заходов. Его функциональное и психологическое состояние позволило совершать эти чудеса, он научился концентрироваться и уже не позволял себе, как раньше, пропустить прыжок. Другими словами, прыжки были доведены им до автоматизма. Он работал точно по плану, катался сорок минут без остановки. Я хотела часть функциональной работы, посоветовавшись с Леонидом Моисеевичем, перенести со стадиона и из зала, где он поднимал большие тяжести, на лед. Глядя, как он сначала в мучениях, а потом с остервенением и, наконец, с таким удовольствием и с такой отдачей работал, невозможно было представить, что весь этот великий труд не выльется в результат. Илья повзрослел буквально на глазах, от взрослости и мужественности стал кататься откровенно мощнее. Передо мной на льду находился не мальчик, а взрослый человек. Подобное превращение меня более чем устраивало: сроки до Олимпиады поджимали, ему необходимо было становиться взрослым, так как на Играх сражаются мужчины.

Я думаю, что первая любовь, которая к нему пришла в конце предыдущего года, ему очень помогла. Она его окрыляла, она помогала ему жить на таком нерве, переносить тяжелейшие нагрузки. Я всегда за то, чтобы человек жил с любовью. А тут отношения развивались серьезно, не просто так, понятно, что рушить такие чувства нельзя. Я видела — у него не обычное увлечение, а искренняя привязанность. Разные потом складывались ситуации, безусловно, он выдержал недовольство родителей, и, наверное, не только им, но и мной, потому что знакомство произошло в моем доме. Но для меня ничье неудовольствие уже не имело значения, я видела, как это чувство ему добавляет силы. Та француженка канула в неизвестность, будто ее не существовало никогда. Я и тогда ему говорила, что он ее имя забудет. Так и случилось, после чемпионата Европы они ни разу не встречались.

А у меня дома он познакомился с дочкой моей подруги Иры Люляковой — Машей Аникановой, девочкой, которая выросла, можно сказать, у меня на руках, которая у меня каталась, а потом выучилась на актрису, поступила в театр «Современник», снималась в кино и недолго была женой Жени Платова. Все оказались в одной компании. С одной стороны, рядом с ним его счастье, с другой — узел, который нелегко разрубился, хотя Женя и Маша уже несколько лет находились в разводе, но не так там было все легко и просто. И я, и Женя постарались не «раскачивать лодку», сохраняли спокойствие. Женя с Машей держались как настоящие товарищи, его не мучили никакие страсти и не очень раздражало происходящее. Ситуация больше нервировала Илюшиных родителей, Маша старше, чем Илья, может быть, родителей это волновало? Когда их роман перестал держаться в секрете, мудрая Марина Неелова мне сказала: «Разведут они тебя, Таня, с ним, разведут». Я спрашиваю: «Муся, кто, когда?» — «Никто, так, жизнь»…

Она так и не сказала, кто конкретно, просто «они». Они — значит все вместе, а жизнь действительно получилась непростой. Летом Маша прилетала несколько раз к нам под Бостон. Потом «Современник» приехал на гастроли в Америку, они вновь встретились. Она была с нами и перед Олимпийскими играми, я не считала это большим криминалом, тем более он так хотел. Нельзя же заставить мужчину не принимать свою любовь. Мне, во всяком случае, было не под силу пресечь их встречи.

В один из дней я велела Илюше не пропускать тренировку, а сама уехала в поисках музыки для танцоров. К тому же я знала, что к нам приезжает на следующий день Саша Лакерник, надо было встретить в Нью-Йорке рейс из Москвы. Саша — судья ИСУ по одиночному катанию, его послал к нам Писеев посмотреть, нет ли нарушений правил в программе (за что, кстати, я Валентину Николаевичу благодарна). Что в ней нужно улучшить, что нужно усилить? Переночевала у друзей, днем поехала встречать Сашу. Поздно вечером добираемся до Мальборо, машина Илюшина стоит, а его самого нет. Тут же ко мне вваливается делегация: Оксана Грищук, Райцин. Я сразу: «Что случилось?», они мне: «Сядьте, Татьяна Анатольевна, Илюша на тренировке пробил ногу».

Он никогда бы не получил травму, если б я была рядом и внимательно за ним смотрела. Он въехал в чужой след, пятка попала в трещину и от резкой остановки Илья пробил себе левым коньком правую ногу. Сразу — в больницу. Зашивать. Пятнадцать минут, двадцать минут, тридцать минут, через час вывезли его, абсолютно белого. Я помчалась в больницу, смотрю, у него из ноги торчит огромный металлический штифт-спица, прямо из большого пальца. Врачи выходят, дай бог им здоровья, говорят: «Шесть недель штифт должен стоять».

А на дворе — август. Пять месяцев до Олимпиады. Правая нога. Он спит под наркозом, утром проснулся, я рядом сижу. Проснулся, на ногу смотрит, потом на меня: «Что?» Страшно ему: «Что? Сколько?» — «Шесть недель». Шесть недель — это со штифтом, а потом разрабатывать ногу надо, снова вставать на коньки. В общем, десять недель улетает. На первые соревнования, на первые этапы Гран-При не успеваем. А не участвовать в них, пропустить их в олимпийский год — это поставить на себе крест. Звоню в Москву, в Спорткомитет, спрашиваю, на какие этапы он еще может успеть. На всякий случай, чтобы заранее быть готовой к какой-нибудь дате. Придумываем с Леней для Ильи работу, сажаем его на велоэргонометр, два раза в день тренировки, через три дня пошли в зал. Он уже вовсю катается на машине, правая нога на пассажирском месте лежит, левая на педалях, благо в американских машинах их только две. Заматываем как можем ему не только палец, всю ногу, потому что врач предупредил, не дай Бог дотронуться до спицы, а если сломаете, прощайтесь со спортом. Одеваем Илюше ботинок с отрезанным носом, отвинчиваем от велосипеда педаль, прикручиваем ногу прямо на место педали. Целую систему изобрели. Леня Райцин провел неоценимую работу, он не отходил от Ильи ни на минуту. Я торчала внизу, на катке, потом поднималась к ним в зал, составляла с Леней планы восстановления и развития.

Как-то за три дня до травмы он мне сказал: «У меня болит спина, не буду сегодня прыгать». Я ему: «Может, мышца заболела? У тебя спина давала о себе знать когда-нибудь?» — «Да, болела она у меня и раньше. И в прошлом году болела». Он и вправду прыгал много, но четверной тогда мы еще не трогали. Я говорю: «Илюшка, ты должен уже уметь и через силу, и на боли, но работать. Но если хочешь, уходи с тренировки!» — «Нет». Началась тренировка, он расходится, прыгает совершенно идеально. Я: «Вот видишь». — «Да, как-то прошло». А на самом деле он пересилил страх. И тут он ломается. На шесть недель.

Я уезжаю в Москву, мне нужно забрать костюмы, которые там шьются. Оставляю его с Леней на девять дней. Перед отъездом идем на прием к врачу. Доктор осмотрел Илюшу и сообщил, что заживление идет полным ходом. Илюша ездит на процедуры в больницу с Машей и с Володей. В зале он работает, как зверь, и Леня доволен, как Илья переносит нагрузки. Только он оправился от шока, я стала делать ему замечания, прежде всего: «почему опоздал?». Ввожу его в нормальное состояние, правда, это его раздражает, он хочет, чтобы с его травмой все вокруг носились. Мальчишка не понимает, что от поведения зависит скорость выздоровления, но мне это неважно, мы стараемся его воспитывать, но одновременно и помогать.

Я успеваю посмотреть московские прокаты. В Москве в сентябре тренировки сборной. Возвращаюсь, когда ему уже сняли спицу. Произошло это значительно раньше, чем бывает в таких случаях. Спицу сняли через четыре недели — это просто счастье. Но мальчик ведь неслух, он надевает новые ботинки. Ботинки, в которых он никогда не катался, тяжелые, не его, они тянут его вниз. У него очень легкие ноги, ему не нужны такие ботинки. Уговариваем его втроем: я, Володя, Леня, теряем еще одну неделю.

Прыгать он начинает почти сразу, как вынули спицу. Без меня он только три дня катался, ждал, пока я приеду как только сняли спицу, он тут же, как ненормальный, помчался на лед. Даже старые ботинки и те растирают ноги в кровь, а тут новые, любая потертость может вызвать бог знает что. В конце концов уговариваю его перейти на старые ботинки, которые он не хочет видеть, потому что правый ботинок пробит. Произошел уникальный случай: ударившись в ботинок, конек прошел между блочками, прошел в тот единственный миллиметр, который не защищен. Такого просто не бывает.

Начинаем потихоньку снова готовиться к Олимпиаде. Пока без четверного. Он сразу, заметно, прибавляет. Со стороны кажется, что не боится прыгать. На самом деле и я, и он, мы оба боимся, но друг другу этого не показываем. Он начинает прыгать сериями, но до соревнований остается слишком мало времени. Я считаю, что первые два, может быть, три старта должны у него пройти без четверного прыжка. В Бостоне, в университете, проходят традиционные показательные выступления. Илюша замечательно исполняет короткую программу, конечно, не на сто процентов, но уже на девяносто, а это большое дело.

«У тебя огромный резерв», — без конца талдычу я ему. На тренировке после каждого элемента он вопросительно смотрит на меня: «Как?» Я опять: «Прибавь энергетики, сильнее заходи на элемент, чтобы все соки были из него выжаты». Заставляю его, плачу иногда, всхлипывая, кричу: «Как ты не можешь понять, что вращаешься не в полную мощь? Ты экономишь, ты экономишь свои силы». Придираюсь к нему по-страшному, зато выезды из прыжков стали ниже. На выездах уже получается красота.

Ноябрь. Поехали на соревнования в Канаду. «Скейт Кэнада». Стойко и Кулик. Естественно, участников собралось больше, но из асов — эти двое. Илюша хорошо слушался и хорошо слышал. Повзрослел. В выходной день прокатал целиком произвольную программу, и это стало традицией — показать всю без изъянов программу перед соревнованиями. Он выступил в короткой программе прекрасно. Правда, не сделал в ней аксель, все-таки махнул свою «бабочку». Такая досада, ведь катался прекрасно. И программа смотрелась, и зал покачнулся — «ах!», когда он сорвал прыжок. У Стойко короткая программа, сделанная точно на него и сделана очень здорово и мастерски.

У Илюши тем не менее оставался шанс. Нужно было только сконцентрироваться, что он и сделал в произвольной программе. В конце так обрадовался, что два прыжка — мимо. Такая меня разобрала злость, так было обидно. Осталась от прошлой жизни психическая неустойчивость, когда он сажал одни «бабочки» и славился этим. Неужели прежнее не изжито? Значит, надо эти рефлексы забивать. Надо работать над концентрацией. Но не хватает времени, сейчас другие задачи. Нужен четверной, нужно освободить время для восстановления четверного прыжка. Если б он его сделал в Канаде, то выиграл бы, но не смог, хотя и получил высокие оценки, а это тоже важно, так как на Гран-при присутствует пресса и собираются почти все профессиональные люди.

По большому счету я была удовлетворена: после такой тяжелой травмы он все же вышел на лед. На следующий день рано утром тренировка. Он стеснялся, что я все время рядом с ним: «Не надо со мной ходить. Сам приду и сам уйду». Я подумала, наверное, он прав, что же его так опекать, он сам с усами. Я пришла утром на тренировку, а Илюша проспал. И это — в день показательных выступлений.

Я была возмущена до ужаса, сидела одна на катке, а он спал. Встретила я его уже внизу, в дверях, он признался: «Я проспал». Я высказала все, что полагается в таких случаях высказывать. Что сижу одна и смотрю, как нормальные люди тренируются, что не понимаю, как можно спать, когда нужно работать. Я этого не только не понимаю, но и не приемлю, профессионал не может себе такое позволить, и, скорее всего, при жизни я не дождусь, когда он им станет. А если дождусь, то наверняка сойду с ума от восторга.

Я не сомневалась, что он ошибется на показательных (Илюша на них исполнял свою короткую программу), и, конечно, он прокатал программу без каскада. Это было ясно как дважды два, потому что без тренировки чудеса не получаются. Профессионального ума-разума он набрался к концу своей спортивной карьеры. А тогда только-только усвоил некоторые правила, да и то не до конца. От того, «ты это понимаешь», до того, «ты это сделаешь», — всегда долгий путь.

Следующий этап Гран-при — Япония, там он тоже процентов на восемьдесят откатал программу. И тоже сделал «бабочку». Но стал первым, потому что на турнире не было его постоянных соперников — ни Стойко, ни Элдриджа. Из Японии — в Москву, на чемпионат России. Ягудин после короткой программы оказался первым. Илюша — вторым, что трудно назвать верхом справедливости. Урманов не выступал, но заявил о себе Плющенко. Илюшка здорово прыгал на тренировке четверной. Был злым перед произвольной программой, откатал ее «на ура», никто после чисто выступить не смог. Его просто не посмели оставить вторым.

Сразу после чемпионата России мы уехали на тур Гран-при в Париж. И там на пресс-конференции произошло интересное событие. Мне всегда твердили наши начальники, что первенство России — это отбор на чемпионат Европы и Олимпийские игры, на внутренних, и только на внутренних соревнованиях определяется лидер сборной страны. И вдруг в присутствии международной прессы выясняется, что, по словам Валентина Николаевича Писеева, у нас во всех видах программы уже известны участники Игр, кроме как в мужском одиночном катании. Поскольку от нас едут лишь два мальчика, то вопрос остается открытым, так как они воодушевлены Плющенко, новым учеником Алексея Николаевича Мишина, кстати, очень способным мальчиком. Писеев рассказывает прессе, что среди мужских одиночных три равных претендента — Ягудин, Кулик и Плющенко. Я чуть со стула не упала. Только что я всем объясняла, что Кулик готовится к Играм, сейчас он доказал, что лучше всех в стране, что я не сомневаюсь, он выиграет Олимпиаду, на что Алексей Николаевич возразил, что некоторым тренерам не стоило бы заранее формировать мнение о своих учениках. И вдруг я слышу этот бред и с ужасом понимаю, что опять продолжается подковерная игра: «По мужскому одиночному катанию, — говорит Писеев, — мы будем определять состав на Гран-при, поскольку у нас сейчас три претендента на два места…» На подобную наглость и подлость ничего не остается делать, как только выигрывать.

Я возвращаюсь и рассказываю Илюше о происшедшем. Скрыть такое невозможно, все же показывают по телевидению, передают по радио, пишут в газетах. Где ни сиди, все равно слышишь, видишь, читаешь.

Гран-при стартует буквально через несколько дней после чемпионата России. Тренировки он провел изумительно, чем сразу всех напугал. В одиночном катании это приличное испытание — качественная тренировка у соперника. А Илюша на первой же тренировке сразу показывает несколько четверных прыжков.

Наконец короткая программа. Его любимый номер на разминках (это все от прошлой жизни) — погоня за прыжками. Но, как я теперь понимаю, именно так он выходит из стресса. Возможно, таким образом он избавляется от психопатства, которое обуревает всех на старте.

Публики — полный зал, я стою у бортика, тело у меня немеет. Он мне говорит: «Не волнуйтесь, я все сделаю». Я отвечаю: «Я уверена, что ты все сделаешь, у тебя другого выхода нет. И пойди отдохни, хватит прыгать, дурью маяться». Он выходит на короткую первый и — как часы: все прыжки, все элементы. Илья стабильно на жеребьевке вытягивал первый стартовый номер, а первым выходить очень тяжело. Вот Грищук и Платов катались всегда последними.

Гран-при проходят без перерыва на заливку льда, там же всего по шесть участников. Поэтому сразу переходят к разминке перед произвольной программой. Напряжение нечеловеческое. Я сейчас все это вспоминаю, но уже не хочу дальше углубляться, потому что боюсь, что я с сердечным приступом упаду со стула. У меня сразу начинает болеть голова, как только я рассказываю про это соревнование. Опять на разминке «мимо сада городского», ни одного прыжка — традиционный его номер. Подъезжает ко мне: «Что вы посоветуете как тренер?» Я не могу сказать, что бы я ему посоветовала как тренер, но куда ему надо пойти, на языке у меня вертелось.

Но все же что-то я ему «как тренер посоветовала», он быстро отъехал от борта. В произвольной программе у него вдруг случился последний стартовый номер, и у меня появилась возможность понаблюдать за другими. Я редко хожу в зал, обычно смотрю соревнования по монитору. В последний момент думаю, можно снять у Илюши четверной прыжок, потому что заметила, как у Стойко бегают глаза. Слышу по аплодисментам, что канадец не прыгнул четверной. Говорю: «Илюша, есть варианты. Как ты себя чувствуешь? Может, программу облегчить?» Он: «Нет, буду прыгать, не волнуйтесь, сделаю». — «Я не волнуюсь, но сейчас нужен чистый прокат, только чистый прокат». Он: «Сделаем». Выходит и идеально прыгает четверной. Он здорово напугал меня на разминке, я все никак к его «забаве» не могла привыкнуть. В принципе, это, конечно, нехватка профессионализма.

Кулик первый, он обыграл Стойко, чемпиона мира. Меня все поздравляют, но со стороны соотечественников и граждан, коллег по команде, наблюдается легкое замешательство. Произошла великая победа, ее результат — зашатался непоколебимый Стойко. Я потом прочла, что писали у нас в прессе о турнире, с тех пор родные газеты не читаю. В основном утверждали, что Кулик выиграл лишь потому, что Стойко упал, а Плющенко чего-то не сделал… Как объяснить, что Кулик выиграл потому, что победил, а не потому, что Стойко упал. Мало того что он выиграл, он опроверг мнение о непобедимости Стойко. Кулик стал первым у семи или девяти судей из десяти. Это называется «в одни ворота». И Грищук с Платовым победили, я была вся в цветах.

В этот вечер многие специалисты поверили в то, что Илюше по силам золото на Играх. Этот тур Гран-при — последнее соревнование перед Нагано, где пересеклись все лидеры. Теперь у одних чемпионат Европы, у других — Америки, Канады, теперь они вновь сойдутся только на олимпийском льду. В разном настроении фигуристы разъехались из Парижа. Элдридж, который гонялся там за четверным, но ни разу его не сделал, а падал, падал и падал. Ягудин, который тоже упал. И наконец, Стойко — дело же не в том, сделал ты прыжок или не сделал, дело в другом: вырос соперник, который может тебя победить, от этого рождается страх и появляется неуверенность. Но об этом не написал никто.

Перед отъездом — показательные выступления. Он на них вытворял, мягко выражаясь, ерунду. А я хотела, чтобы он всегда выступал блистательно. Поэтому, может быть, он потом и сказал мне: «Вы давили на меня».

Вернулись в Москву, я предлагаю: «Отдыхай три дня». — «Нет, три дня много». Начал волноваться, впереди чемпионат Европы. Я ему: «Еще лучше, если пять дней отдохнешь». — «Нет, я завтра позвоню. Вам что, лень пойти на тренировку?» — «Мне не лень, я могу сейчас, прямо с чемоданами на каток прибыть». Не послушался, не отдохнул как следует. Пошел на какое-то интервью, поздно лег спать, а на тренировку подниматься рано. Начал работать, все шло нормально, вдруг заболела спина. Она, конечно, заболела не «вдруг», а потому что он неслух по своей природе, потому что хотел больше, чем я ему давала, прыжков. А когда полагалось прыгать больше, хотел меньше. Любил сделать наоборот, хотя не терпел и моего отсутствия на тренировках. Я ему говорю: «Раз заболела спина, то надо отдыхать». Нужны уколы, вольтарен и как минимум пять дней отдыха. Но тут он заявляет: «У нас в семье таблетки не пьют и уколы не делают», — с этим уже тяжело бороться. Я к врачу сборной, твержу, что нужно массированно браться за спину Кулика, а он мне в ответ: подождем, потому что Илюша его уговаривает не давать ему лекарства. Я понимаю, что сами по себе боли в спине не пройдут, а с каждым новым днем только усилятся. Короче говоря, принимаем и таблетки, делаем и уколы, только потеряв неделю. Устраиваю его в институт нейрохирургии. Там Илюша соглашается на уколы только потому, что выхода нет.

Я принимаю решение пропустить первенство Европы. Все «друзья» в один голос: «Испугалась». Чего же мне бояться, когда он первый? Похоже, и на европейском первенстве собирались устроить внутреннее соревнование. Я уезжаю с Платовым и Гришук на чемпионат Европы, звоню ему оттуда по восемь раз в день: как? что? Спина лучше, но не настолько, чтобы можно было говорить о полноценном катании. Леня Райцин с ним, Володя Ульянов с ним. Раз в день тренируется. Вот какая хитрая, говорят у меня за такой же больной, но уже моей спиной, не привезла ученика, чтобы борьбы избежать. Какая борьба? Я думаю только об Олимпийских играх, а они бог знает о чем. Звоню ему с чемпионата Европы: «Собирай чемодан и завтра вылетай в Америку, а там сразу иди к врачу, который лечил тебе ногу». Мы собирались тренироваться в Москве, все же от нас к Японии, где Олимпиада, ближе, чем лететь туда с Восточного побережья США. Но я подумала: к нам все время будут ходить на тренировки: смотреть, дергать, мешать. Будут интриговать, будут давить.

В клинику к американскому врачу все же я его привезла. И тут самая искренняя благодарность президенту НОК России Виталию Георгиевичу Смирнову и Валентину Николаевичу Писееву, приславших мне в Америку массажистку Тамару Гвоздецкую. Высочайшего класса профессионал, фантастические руки, мертвого может оживить. Итак, у него теперь американская клиника плюс Тамара. Через неделю боли в спине пропадают. Какое счастье, не болит!

Кто скажет, когда ехать на Олимпийские игры в Японию из Америки? Где найти человека, знающего, как лучше перенести акклиматизацию, не потеряв формы? У тренера эти ощущения построены на интуиции. Десятки раз я привозила своих учеников через часовые пояса вовремя только по внутреннему чутью. Я предполагала, что мы с Ильей приедем впритык к олимпийскому старту, но за две недели вижу: он излечился от травмы, все элементы восстановил — нужно срочно его везти в Японию, чтобы он полностью акклиматизировался. А я прилечу через два дня с Пашей и Женей, и мы начнем с ним тренировку.

Не хочет ехать. Тяжелый мальчик, тяжелый. «А зачем? Ну объясните». Объясняю, объясняю. Не только я ему объясняю, но и Маша. Наконец меняем билет. Мне же все ученики верили, никто во мне не сомневается, кроме него. Илюша, ты подумал? Подумал. Решил, что едет. Я его провожаю: «Илюша, сумку сам не неси, тяжелое не поднимай. Приедешь, как следует выспишься. Выйдешь на тренировку — только лед попробуй, как раз и я приеду». Я прилетела, встретил он меня в хорошем настроении. Но очень уж их много в Олимпийской деревне на одной жилплощади собралось. Крошечная квартирка, у всех ребят разное расписание, спать нормально невозможно. Мы его днем забирали к себе, он спал у нас в комнате. А жила я с Тамарой Гвоздецкой, Наташей Павловой и Жанной Громовой.

Он успешно проводил тренировки, а это уже полдела. В Нагано хорошей формой выделялся Элдридж. Я застала тренировку американца с четверным прыжком, и он его легко прыгал. Но через два дня Илюшиных тренировок четверной не прыгал уже никто, только он один. Ничего не делали лишнего, тренировки вымерены, двадцать пять — тридцать минут, мы уходили всегда раньше. Только чтобы он не выплеснул собранную внутри силу, чтобы только не терял ощущение своей мощи, координации. Молодец, он еще до соревнований свое золото выиграл.

Короткую программу, надо отдать должное, прокатали все хорошо. Но он стоял первым, Элдридж вторым, Ягудин третьим, а Стойко четвертым. Через день произвольная программа. Вышел на разминку, как всегда прыжки мимо. Но хотя бы слушался, не спешил.

Начал свой первый олимпийский прокат и… прыгнул четверной! О, счастье! Теперь не только я одна, аплодируя ему на тренировках, понимала, что мальчик мой вырос, теперь все увидели, какой он гений! Насколько я знаю, иностранные комментаторы говорили, что Кулика лучшая произвольная программа и лучший прокат за всю историю победителей Олимпийских игр. Выступать после него было трудно. Его оценки казались невысокими, но если бы он замыкал группу сильнейших, получил бы и не один раз 6.0. Но еще выступали соперники. Я, радостная, села ждать, плакала. Главное, что он смог, он в тройке, но как откатаются другие? Перепрыгать его было почти невозможно, он не оставил никому из соперников надежд на победу, но все-таки тому, кто не первый, можно немного баллов и подбросить.

Стойко, кажется, приехал с травмой, он почти не прыгал и мало появлялся на тренировках. Но произвольную программу сделал всю и тоже без заметных помарок. Только без четверного. Я видела, что он не мог, сойдя со льда, идти, наверняка болела нога. У Ягудина за день поднялась высокая температура, он уже не первое соревнование срывал, видно, пик его формы пришелся на начало сезона, как у Илюши в позапрошлом году.

Я смотрела все это по телевизору под трибунами, курила беспрерывно. Вышел Элдридж, и тоже мимо. Илюша — олимпийский чемпион! Сбылось то, о чем мы мечтали. Он спросил меня сразу: «Вы таким меня хотели видеть?» Я сказала: «Сегодня — таким».

А завтра уже не было.

Поздравления, восторг невероятный. Я счастлива: я сделала такую большую работу. Вместе с ним и вместе с замечательной бригадой, с Леней Райциным, Володей Ульяновым. Осталось в памяти светлое утро следующего дня. Светлое оттого, что все это кончилось. Потом навалилась ужасная тяжесть. Я не помню такой усталости за всю свою жизнь. Я вообще радоваться не очень приспособлена. Правда, в тот же день у меня выступали уже Грищук с Платовым, но я даже не пошла к ним на пресс-конференцию, они видели, я не то что идти, стоять уже не могу.

Мне хотелось отойти, отвлечься, я перебирала подаренные ему цветы — они завалили весь балкон, — сотни игрушек, которые фанатки бросили Илюше на лед. По примете цветы с концерта нельзя никому дарить, а он и игрушки всегда оставлял в гостинице. Я обычно ему их складывала и заставляла везти домой. Много раз я этим занималась, но тут на это у меня уже не осталось никаких сил, тем более в Москву летела я одна. Чемпионы и призеры отправились на показательные выступления в Токио. Впрочем, нет, из Нагано я не уехала сразу домой, мы с ним еще вышли на утреннюю тренировку. И тут он позволил себе во время тренировки ко мне не подъезжать, что оказалось для меня большим удивлением, а скорее — потрясением. Так на моей памяти он поступал с Виктором Николаевичем Кудрявцевым, когда посчитал, что тренер ему уже не нужен. Я пришла к нему в раздевалку и спросила, не сошел ли он с ума. Он ответил, что очень устал. Я сказала, что устала не меньше, причем больше всего устала от него, и не позволю с собой так обращаться.


В Москве я заболела, у меня начался грипп — организм все-таки был ослаблен. Даже не грипп, а какая-то зверская аллергия. Потом начались праздники награждения, вроде бы не до тренировок, я не ходила на лед, наверное, дней пять. Когда прошли торжества, мы собрались в Америку. Илюшу я отправила раньше, сама приехала через день. В Мальборо теперь уже заболел он. Как только пришел в себя, начал готовиться к чемпионату мира, хотя нелегко было ему собраться. Я очень сомневалась, что он способен выступать на чемпионате мира, и не ошиблась. Невооруженным глазом можно было наблюдать, что он не здесь, не на льду. Наверное, что-то происходило дома. Я не чувствовала его на тренировках, а он нервничал из-за своего плохого состояния. Снова заболела спина. Я стала вызванивать Тамару, та прилетела, вытягивала ему спину как могла, а он все равно ее сорвал и тихонько плакал. Не осталось у него больше ни физических, ни моральных сил, чтобы справиться с болезнью.

Илья решил пропустить чемпионат в последний день. Уже сдали квартиры, собрали и упаковали вещи. Хотя не исключено, что чемпионат мира он мог бы без большого напряжения выиграть. После Олимпийских игр у всех «жилы порваны», без ошибок никто не катается, но не имело смысла рисковать: ему, олимпийскому чемпиону, предстояло ехать в длинное турне по Америке. Если на два дня наколоть его обезболивающим и выставить на соревнования, то можно сорвать спину на всю жизнь. Поэтому я не настаивала. Мы посидели вдвоем и хорошо поговорили.

Начали готовить новый показательный номер, несмотря на решение, что он будет выступать в турне со своей олимпийской произвольной программой. В своей безумной желтой рубашке, которая стала известна всему миру. Правда, насчет нее мне поначалу говорили, что это за стиль, что это за рубашка? Ему полагалось отработать тур с известной уже программой, она ему и давалась легко, и зрители хотели ее видеть. Но на всякий случай обязательно нужно иметь в запасе какой-то номер.

Я взяла музыку из «Паяцев», я видела в нем Пьеро. Работа над показательным номером не требует много времени. Это на Олимпийских играх полагалось прыгнуть восемь прыжков и все чисто, все с приземлением на одну ногу. У меня уже целый год висел для него костюм, специально на этот номер. Но в один из вечеров он пришел ко мне и сказал, что я не нужна ему. Я не нужна была больше этому мальчику, который стал олимпийским чемпионом.


Он мне сказал, что я давила на него, что ему со мной тяжело, что надоело терпеть и преодолевать и что еще полгода назад родители уговаривали уйти от меня.

Когда я его решила взять, то приехала к нему домой познакомиться с родителями. Неожиданно его мама мне сказала, что Илюша сложный мальчик и что у него трудный характер: «Я вас предупреждаю, он вас будет изводить, если вы будете все время вместе. Не удивлюсь, что рано или поздно вы его не выдержите». Я ответила, что работала с разными выдающимися спортсменами и как-нибудь постараюсь найти к нему подход. Я тогда не поняла, к чему такие предупреждения. Однажды, когда я собиралась из Мальборо уехать, потому что он не слушался и не выполнял то, что ему полагалось выполнять, я позвонила в Москву его матери. Та сказала: «Я вас предупреждала, что будет очень тяжело».

Но ведь были и прекрасные моменты в нашей жизни. Минуты редких человеческих проявлений. Илюша добрый человек, а для меня это важнейшая характеристика, я разное в своей жизни повидала. Но такую широту я редко встречала. Откуда в этом мальчике, выросшем в стесненных материальных условиях, подобная щедрость? Он мне рассказывал, что мальчишкой идя домой с тренировки, зажмуривал глаза, проходя мимо киоска с мороженым. В детстве, особенно после тренировок, всегда хочется есть. А он зажмуривал глаза, для того чтобы пройти мимо киоска, не разглядывая витрину. Он говорил: «Я у родителей денег не просил, конечно, пятнадцать копеек на мороженое они бы дали, но я не просил, мы жили нелегко».

Он очень привязан к своей семье: к матери, к отцу, к сестре. Но любовь, которая у него случилась с Машей, их всех развела, включая и меня, потому что я занимала одну позицию, родители занимали другую. Может быть, у Илюшиной мамы возникла ревность, я много об этом думала, чуть ли не двадцать четыре часа в сутки, но не хочу делиться своими думами. Знаю только, что отняли они у меня не один день жизни.

В феврале 1997-го мне исполнилось пятьдесят лет. Илюша не представлял, что такое количество людей могут съехаться ко мне в Мальборо. Приехал Сеня Могилевский с женой. Прилетела из Франции Наташа Ульянова, из Москвы — Лена Чайковская, за ней — Виталий Мелик-Карамов. А сколько народу мне позвонили со всех концов света! Море цветов! И Наташа Бестемьянова с Андрюшей Букиным поздравили, и Климова с Пономаренко, все-все-все, кто не смог приехать в Мальборо, присылали огромные корзины с цветами. Я неделю жила в розарии. У меня есть фотография, где меня за букетами в комнате не видно. А я далеко не Дюймовочка. Первый вечер гуляли дома, на другой день — в русском ресторане. Даже в Мальборо я сумела обзавестись друзьями, которые помогали мне там не скучать.

Илюша за два дня до моего юбилея влетел, как сумасшедший, ко мне домой. Такое выражение лица было только у Олега Табакова в фильме «Шумный день», когда он рубил шашкой мебель. Глаза его блестели: «Можно дарить подарки заранее?» Наташа Ульянова, жившая тогда у меня, сказала: «Конечно, можно». Я тоже разрешила. Он куда-то унесся, через полчаса вернулся: «Вот» — и вручает мне подарок. Я задохнулась: «Ой, дружок, ты мне подарок купил», начала потихонечку, потихонечку его разворачивать, мне так было интересно, это же первый подарок от него, до чего трогательно. И вдруг я вижу коробку из-под часов «роллекс» и невольно брякнула: «Ой, коробка из-под «роллекса», а он засмеялся: «Открывайте». Открываю и вижу, что там действительно часы. Это очень дорогой подарок, слишком дорогой подарок, и то, что он от него, делают эти часы не просто дорогими, а драгоценными. Потом я стала, конечно, визжать, стала его целовать. А он так сиял и так был счастлив.

Конечно, я нервничала, посоветовался ли он с родителями, ведь денег потратил уйму. Но потом, когда я его маме сказала, что Илюша мне подарил очень дорогие часы, и призналась, что мне, ей-богу, неудобно принимать от мальчика такой подарок, мама сказала: «Он сделал это от души».

Илюша хорошо со мной тренировался, иногда нервно, но хорошо. Нервно оттого, что характер у него адский и ему приходилось, в отличие от других, очень многое в себе преодолевать.

Но вот, наверное, что-то он преодолеть так и не смог. Иначе бы он никогда не сказал: «Вы на меня давили».

Конечно, я давила. Я не могла не давить. Я требовала, чтобы он каждый день уходил со льда домой не просто так, а каждый день что-то приобретая. Я всегда считала, что каждая тренировка должна проходить как последняя в твоей жизни. И ты все должен сделать так, чтобы подняться на одну ступеньку, на полступеньки, на четверть, в крайнем случае постоять на этой же ступеньке, но никак не опуститься назад.

Ему мои тренировки физически доставались нелегко, он огрызался, но я его понимала, потому что на него наваливалась нечеловеческая усталость.

Все равно он мне дорог, он милый для меня человек. Очень любимый и очень открытый. И я желаю ему счастья.

Прошло два года после того, как мы расстались. Меня кто-то спросил об Илье, я ответила и вдруг почувствовала, как у меня внутри будто лопнула струна. Без боли. V меня впервые не возникло никаких переживаний при воспоминании о нем, никаких. Теперь уже можно видеться и теперь можно быть друзьями. Трогательное чувство к нему прошло. Совсем. Я неожиданно поймала себя на этой мысли. А думала, что я никогда не смогу спокойно говорить о нем. Никогда.


Илья Кулик | Красавица и чудовище | Прощание с папой