home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Моя семья

Со своим будущим мужем я познакомилась в доме композитора Марка Фрадкина. Его дочка Женя была моей подругой, а Марк Григорьевич и его жена Раиса Марковна меня обожали. Талантливого и уже очень известного пианиста, лауреата первой премии конкурса Чайковского Владимира Крайнева в доме Фрадкиных звали Вовой, и он там тоже ходил в любимцах и тоже дружил с Женей. Мы друг о друге знали, но никогда не встречались. Я жила одна, и Женя все время твердила: «Надо тебя познакомить с Крайневым, надо познакомить». То же самое она говорила и Вове: «Надо тебя с Тарасовой познакомить».

Так продолжалось довольно долго, но в один прекрасный день мы с подругами — Мариной Нееловой и Леной Матвеевой, поехали к гадалке, милой бабушке, которая жила на окраине Москвы. Никого из нас она прежде не знала и не встречала, нам через кого-то дали ее адрес. Бабушка гадала по утренней росе. Попали мы к ней чудом, собравшись то ли в семь, то ли в полседьмого утра, что для нас, раньше часа, а то и двух ночи не засыпающих, уже было подвигом. Покатились к бабушке бог знает в каком виде — немыты-нечесаны. Понятно, что бабушка-гадалка не очень интересовалась искусством, еще меньше фигурным катанием, но нас в то утро не признали бы и близкие знакомые.

Старушка — божий одуванчик что-то рассказала Лене, что-то Марине, а потом взялась за меня и напомнила о том страшном, что случилось в моей жизни. Два года, как умер мой муж, именно про это она и завела разговор. Я попросила: «Не надо, не надо мне больше ничего говорить. Я не хочу больше ничего слушать». Но она приказала: «Нужно дослушать». Она объяснялась какими-то своими, непередаваемыми выражениями, например: «А ты очень скоро выйдешь замуж, ты познакомишься с человеком, который пляшет и поет, у него профессия на одной ножке». Мы все засмеялись, подумали вслух: хромой, наверное, или, почему-то была мысль о военном, а может, пожилой человек… Она нас поправила: «Нет, нет, это у него работа такая: вроде как артист, но не артист. Не тот, что по телевизору выступает, но очень известный. Не бойся, что он роста будет маленького, выходи за него замуж, сразу будешь жить с ним хорошо, он будет тебя понимать». Выйдя от старушки мы хохотали до умопомрачения. Но кончилось дело тем, что запомнила я ее на всю жизнь. Звали бабушку — Прасковья.

Мы вернулись в центр, предстояло разъезжаться на работу, время у всех расписано. Но поскольку встали ни свет ни заря, высвободилась лишняя пара часов, домой мне возвращаться бессмысленно, а на работе никого, уж очень рано. А кто живет в самом центре? Женя Фрадкина. У нее мы решили попить чайку, съесть творожка, немножко поболтать и разъехаться. Заскочили на базар, купили творога и прикатили к Фрадкиной. Когда мы ввалились в квартиру, то на кухне с Жениной мамой уже сидел Крайнев. Я как вошла, так и сказала со смехом: «Вот он, мое счастье». Напомню, что пребывали мы в таком виде, что буквально шапку нельзя с головы снимать, мы еще собирались у Жени намыться и накраситься.

Крайнев мне: «Привет». — «Привет». Так и познакомились. Он спрашивает: «Куда вам, девки?», и мне тихо: «Я тебя отвезу». Я объясняю: «Мне туда-то надо», а про себя думаю, вот наглость какая, сразу на «ты». Через час он повез меня на работу. И вот мы с ним рядом едем через Каменный мост, и когда спускались к «Ударнику», за нами поднялись на небе две радуги прямо над Кремлем, клянусь. Вова запомнил это навсегда, помню это и я. Я ему: «Две радуги, я никогда в жизни такого не видела». Он мне: «Это к большому счастью». Через девять дней мы поженились.

Мама Володи Иля Моисеевна тогда выхаживала бабушку в Кишиневе, предстояло к ним туда ехать, показываться. Но сначала я познакомила Володю с моей мамой и сестрой Галей. Они стояли, смотрели с балкона, кого я к ним привезу? Мы полетели в Кишинев на один день. Бабушка Вовина только-только отошла после инсульта, начинала говорить первые слова, но сразу у меня спросила, кто я и чем занимаюсь? Я сказала. Она очень медленно говорила: «А какое у тебя образование?» Я ответила: «Татьяна Иосифовна, я так много работаю, чуть ли не с самого детства, с девятнадцати лет, и эта работа так меня захлестнула, что не успела получить образование, но зато стала заслуженным тренером». Я еще ей не сказала, что безобразно училась и меня неоднократно выгоняли из Института физкультуры, я была студенткой в течение многих-многих лет — четырнадцати или пятнадцати, не помню точно, а то и семнадцати. Она сделала паузу и сказала: «Человек без верхнего образования — не человек, а скотина», повернулась к стене и больше не произнесла ни слова. Вся семья была в ужасе, я смеялась, как ненормальная. У меня совершенно никакой обиды не возникло, хотя моя мама всегда огорчается, когда я при друзьях вспоминаю свое первое знакомство с Вовиной родней.

Я уже писала, что сейчас Володя и Иля Моисеевна живут в Германии, в Ганновере, где у Володи профессорский контракт. Мы с ним в Москве долго обсуждали наше будущее. Начинался 92-й год. В стране стало тяжело жить, и профессорам, и концертирующим музыкантам почти ничего не платили, да и сейчас не платят. А Володя, надо сказать, уже тогда был профессором Московской консерватории. Он мечтал, что будет поднимать талантливых детей, как его учителя Генрих Густавович Нейгауз и Анаит Степановна Сумбатян. Но надо же содержать семью, мы не одни, есть мои родные, есть его, мы им помогаем, и Володя принял решение уехать на Запад и там преподавать. В Ганновер собралась и его мама, тогда семидесяти четырех лет, она делала последнее, что могла сделать для своего сына, — поддерживать его, создав в чужой стране домашнюю обстановку. Я работала, ездила с театром, не могла заниматься Вовой все время, а он как выдающийся музыкант нуждался в опеке. Мы оба понимали, что в Германии я не смогу жить постоянно, а буду только приезжать в свободное время. В Ганновере у меня никакой работы нет, а я не могу полностью переключиться на стрижку травы или готовку обеда. Хотя я очень люблю и стричь, и готовить, но это все-таки не основное мое призвание в жизни.

Как я уже писала, мы приехали в Германию не одни, Вова привез с собой четырех учеников из Москвы, а потом подъехал и пятый. Муж, конечно, их взял на свое полное обеспечение. Он не только забрал их из Московской консерватории, но сделал для их будущей жизни все возможное и невозможное и, похоже, собирается делать это пожизненно для любого своего питомца. Сейчас класс Крайнева — тридцать человек, хотя по нормам ему достаточно двенадцати. Володя работает по двадцать четыре часа. И продолжает концертировать, правда, значительно реже. Зато совершенно потрясающе ведет своих учеников — он прирожденный педагог. Я не сомневаюсь, что школа Крайнева будет в Европе одной из самых знаменитых. И концерты его, пусть не частые, приводят зал в восторг. Даже непосвященные понимают, что выходит к роялю истинный маэстро. Каждое его выступление заканчивается тем, что люди встают. Каждое.

Вот так и получилось, что первое время жизни в Германии Вова часто оставался один, я большую часть времени находилась в Англии, Иля (так все называют мою свекровь) внимательно относилась к детям, она всегда все делала так, как надо, не говоря уже о том, что проработала всю жизнь педиатром. Как надо — это как минимум три раза в день питание, которое кто-то должен готовить на всех, когда меня нет. Она, конечно, подорвала свое здоровье этой Германией, потому что уже непосильна и забота о детях, и забота о Вове. А внимание к нашему немаленькому дому ее уже просто подкосило. Илечка, прошедшая войну военврачом в полевом госпитале, как на фронте, исполняла свой долг перед Вовой и этими мальчишками, которые оказались здесь без родителей. Главное, что кастрюли привезли из Москвы. Огромные жбаны, где готовились обеды. Кастрюли у нас в доме, в Москве, только пятилитровые, у нас меньше нет, потому что если делался обед, он делался всегда с учетом на друзей, которые или уже сидят за столом, или вот-вот подойдут.

Выросли, оперились первые ребята, приехали другие ученики, так это и продолжается уже скоро десять лет без перерыва. У нас живут ученики, которые к Володе приезжают со всего бывшего Советского Союза. Они у нас растут, встают на ноги, продолжают у мужа учиться, но уже обеспечивают потихоньку себя сами: выигрывают конкурсы, подрабатывают, преподают. Игорь Четуев победил на конкурсе Рубинштейна в Израиле, крупнейшем в мире конкурсе пианистов. У Володи почти все ученики — лауреаты, но Игорь в чем-то повторяет путь учителя: конкурс Рубинштейна считается равноценным московскому конкурсу Чайковского.

Наш дом в Германии, как и в Москве, получился абсолютно открытый. Но теперь это, увы, не то место, где собирается молодая компания, как это было раньше, а профессорский дом, куда приходят и ученики, приходят не только, когда им хорошо, но и когда им плохо, и когда нужно заниматься, и когда не нужно. Рояли в доме расписаны по часам. Один рояль стоит внизу, два — наверху, в кабинете, одновременно в доме всегда двое ребят занимаются. Для Володи не существует выходных, мы с ним постоянно скандалим по этому поводу. Человек не должен работать без выходных и праздников. Приезжаю я или уезжаю, муж всегда одинаково занят. Режим нон-стоп.

Мой муж делает огромное дело для музыкально одаренных детей. Существует еще и конкурс его имени, который проводится один раз в два года в Харькове — городе, где Вова вырос. Конкурс Крайнева уже набрал приличные обороты, но призы в нем обеспечиваются его деньгами и деньгами его друзей: Спивакова, Жванецкого, Дмитриева, Фридмана, Строяковского, Шумахера. Володя создал собственный фонд и уже много лет все средства, что зарабатывает на своих концертах, перечисляет в него. Он абсолютный бессребреник. Много вы знаете людей, которые зарабатывают деньги, для того чтобы проводить конкурсы, в поисках талантливых детей? Конкурс Крайнева международный, на него приезжают дети со всего мира. Помогает Володя украинцам, русским, евреям, казахам — для него не существует наций и границ. Он один из последних народных артистов СССР, в полном смысле слова народный артист Советского Союза. Я уже говорила, что по немецкому закону для получения причитающейся зарплаты Володе достаточно двенадцати учеников — у него тридцать. Вот и получается, что с восемнадцатью он работает бесплатно. Дети его обожают, хотя Володя строгий педагог.

Если Илюша Кулик называл меня суровым тренером, то по сравнению с тем, как преподает Володя, как и сколько он требует от своих учеников, я мягкая, как пастила. Он любит каждого из своих молодых музыкантов, но без скидок, у него благородная задача — дать им профессию. Такое не сразу понимается смолоду, потом, безусловно, благодарность придет, и Илюша это поймет, и остальные поймут, и Володины ученики признают, что он для них сделал. Цена педагога, с которым ты прошел какую-то часть своей жизни, с которым ты приобрел профессию, — огромна. Но она неизмерима, если ты еще и испытал с ним восторг победы. В любом случае тебя поставили на рельсы, по которым ты дальше по жизни покатишься уже самостоятельно.

У нас в доме всегда и весело, и грустно. У нас в доме всегда живут дети — со своими радостями, со своими детскими горестями. У нас в доме всегда всех принимают, всем оказывают одинаковое внимание, любому, если есть необходимость, помогают. Многие наши друзья в потрясении от того, что Володя на себя взвалил. И уже совсем не понимают, почему он тащит такую ношу абсолютно безвозмездно. Мало на свете таких людей, как мой муж.

У Володи нет никаких контрактов с учениками, никаких соглашений типа: «когда вы будете зарабатывать, вы мне вернете то, что на вас потрачено». Нет никаких юридических документов, без чего западный профессор и не посмотрит в сторону ученика. Есть у Володи помощница — Катя Ширман, которая занимается всеми его делами в Москве. Катю уже знают во всех московских банках, она их по десять раз обходила своими уже не девичьими ногами, машины у Кати нет и не предвидится. Катя добывает деньги для фонда, для того чтобы устраивать концерты талантливых детей. Она понимает, что Володя поднимает огромное дело, и помогает ему за мизерную зарплату.

Вопрос о том, что я уеду работать в Америку с Илюшей, решался в Ганновере, решался в семье. Конечно, моя мама и особенно папа, если б он был жив, счастливы были бы видеть триумф Илюши. Отец был бы в восторге только от того, что я взяла мальчишку. Маме досталась вся родительская гордость: обо мне пишут, меня показывают… Но обсуждала я вопрос, заняться мне Куликом или нет, конечно, в Ганновере, потому что все дела по дому ложились на плечи Илечки. Я это хорошо понимала, но другого пути не видела — нет в Ганновере катка. Работать можно только в той стране, которая культивирует фигурное катание и где оно на очень высоком уровне.

Поэтому дом в Германии живет большей частью года без меня. Живет заботами Володи, жизнью его учеников, концертами, с которыми Володя вместе с детьми объездил, и не один раз, страну. Здесь, в Германии, Крайнев уже популярная личность, его знают, его принимают, его уважают. Он по натуре очень вынослив и такую же способность старается развить в своих учениках. У меня сложились с его ребятами свои, доверительные, отношения. Собственно говоря, все Володины друзья, которые появились уже здесь, и в первую очередь Фридманы, все как один включились в эту безумную жизнь. Леня Фридман, известный в Ганновере врач-стоматолог, один раз в неделю готовит обеды ученикам Крайнева, и я, как приезжаю, сразу к плите, готовлю и отправляю в консерваторию домашние обеды. Стараюсь что-то успеть по мере моих сил. Отвезти, привезти, купить и наладить ребятам жизнь, потому что они еще дети, оказавшиеся вдали от родителей. Я считаю, что обязана участвовать в заведенном распорядке. Это Володина жизнь, а следовательно, и моя.

Не очень-то все это и легко, тем не менее мы вместе уже двадцать лет. Что делать? Нас разбросала не столько судьба, сколько профессия. Прежде всего разлучил нас отъезд за границу. Мы не хотели уезжать из России. Мы не хотели, но уехали, а теперь постоянно возвращаемся. У нас в Москве дом, родные и друзья. Мы уехали для того, чтобы реализовать себя и помогать это сделать другим. Если б я осталась в Москве, я никому из своих учеников не смогла бы обещать даже третьего места на чемпионате России. Жили бы по-нищенски, только думали, где бы достать денег на приличные костюмы, на поездку в Европу, даже на то, чтобы дети правильно питались. Но зато, в отличие от многих, мы не оторваны от родной страны, от ее проблем и забот. Надо сказать, что так давно заведено во всем мире: там квартира, здесь дом, а где-то в третьей стране может оказаться и вилла. Мы с мужем ничего не продаем, кроме своего собственного времени, сил и способностей. И такую жизнь, я считаю, мы, учитывая наши нетихие имена, заслужили. Правда, виллы у нас нет и, наверное, уже не будет.

Особо я хочу сказать о концертах Володи. В этот день в Московской консерватории собираются все наши друзья.

Они же скучают по нему, по его музыке. А исполнительский дар у Володи особый, не похожий ни на кого. И с каждым годом его музыка, не теряя мощи, становится все глубже, все умнее. Слов нет, как я обожаю слушать его. И так приятно, что можно сказать: мой муж — Владимир Крайнев, а про себя добавить — лучший в мире пианист.


Моя сестра Галя — уникальный человек. Она жила и живет интересами других людей. На ней держится семья Тарасовых, основа нашего московского дома — Галя. Именно Галя выполняет всю семейную работу: магазины, уборка, готовка, дача, больницы, врачи, друзья. Она всегда в режиме «скорой помощи», на ней не только собственная семья, но еще и семья сына Леши с внучкой Настей, а теперь еще и внуком Гришей. Но прежде всего на Галиных руках — мама. Заодно и Вова, и его ученики, когда они приезжают в Москву играть концерты и носятся по ней с такой же скоростью, как и их учитель, а Галке приходится за ними поспевать. К тому же приезжают они по нескольку раз в год. У нас по традиции и живут, а квартира, в общем-то, маленькая, не приспособленная для общежития, но они все равно в ней размещаются. В некотором роде получается филиал, московское общежитие ганноверской «хохшулле». Они музыканты, следовательно, большей частью не приспособленные к тому, чтобы готовить обеды. Но всегда стараниями Гали накормлены и напоены. А это незаметная, но на самом деле огромная работа — пойти, принести, купить, приготовить, убрать, вымыть. Галя не только все это делает, но еще и ездит иногда на несколько дней с ними и с Володей на гастроли. Чаще всего в Петербург, который обожает. Ездит Галя и на папину «Золотую шайбу», ее туда обязательно приглашают — она член правления. Проработав всю жизнь до папиной болезни в школе учительницей русского языка и литературы, будучи всегда классным руководителем, она таскалась со своими учениками каждые каникулы по литературным местам — от Ясной Поляны до Михайловского, — Галя всегда стояла за честность и справедливость, она понятия не имеет, что есть «какие-то структуры», которые детям могут не давать, а, наоборот, отнимать.

Галя — совершеннейшая подвижница. Я спокойно могу работать хоть в Америке, хоть в Австралии, зная, что в Москве есть Галя. Галя не только моя старшая сестра, она еще и человек, который всегда меня понимает, единственная, которая всегда меня пожалеет. У меня же такой вид, что всем кажется, что не то что приласкать, пожалеть нельзя — обидишь, а я довольно неуверенный в себе человек и часто испытываю большие страхи, тяжело переживаю порой самые обычные события. Галя всегда рядом, когда мне трудно; я боюсь при ней заплакать, потому что, если я плачу, это всегда конец света. А жизнь так складывается, что иногда не то что заплачешь — завоешь. Я боюсь таким состоянием ее волновать, знаю, что и без моих жалоб она меня понимает, знает, как свою, мою душу, мое нутро, сделает все, что может, чтобы мне стало хорошо… и поцелует меня, как бабушка, в плечико. Галя необыкновенный человек, живущий множеством интересов, очень образованна. По-настоящему интеллигентна.

Если нужна помощь, идут к Гале, знают ее доброту. Она любого может успокоить, любого может подлечить. Помогать старикам — нелегкая миссия, дай бог Гале сил и здоровья, которого у нее не так-то много.

В нашем дворе [2]живет и Галин сын Леша — единственный внук и племянник в нашей семье. Мы все его обожаем, балуем и без конца учим уму-разуму. Отец Алешку очень любил и в отличии от нас осуществлял его трудовое воспитание не на словах, а на деле, прежде всего на даче. Похоже, что ради внука папа собрал во дворе детскую команду, стал тренером-общественником. Заливал с мальчишками лед, гонял их на зарядку. Лешка вместе со всеми учился выносливости и коллективизму. Но спортсменом Леха не стал, его способности в ином. Он закончил Институт иностранных языков, переводчик, блестяще знает итальянский и английский.

Когда Галя увезла на «скорой» отца с заражением крови и инсультом, Лешка примчался в больницу, чтобы проводить деда до реанимации. Увидев внука, папа обрадовался и вдруг смог выдохнуть: «Леха!» Это было последнее слово, сказанное отцом.

Галя для меня — свет в окошке, на который идешь в ночи.

Мама наша — ангел. Мама, Вова, Галя и Иля — четверо, ради кого я вообще, наверное, существую. Мама наша должна держаться, — ей уже за восемьдесят, потому что я не представляю своей жизни без нее. Это такое счастье, что мама есть. Она прожила с папой длинную и интересную жизнь, и очень тяжелую, потому что с талантливым человеком всегда тяжело жить. У мамы очень сильный характер, а сейчас пришла мудрость пожилого человека. И хотя все мои подруги зовут ее по имени-отчеству, Нина Григорьевна, но относятся как к своей маме. После ухода отца мама сильно переболела, ей крепко досталось. Мы все сходили с ума, такой выпал для нее тяжелый год. Но она из болезней выбралась, она на ногах, она красавица, ее опять можно наряжать в розовое и голубое — любимые ее цвета. Когда она идет по нашему двору, ей все улыбаются. Какая-то необыкновенная красивая старость. Мамино лицо с каждым годом становится все светлее и светлее, мне кажется, ее вообще в ранг святых полагается записать, потому что ни одного поганого и подлого дела в своей жизни моя мама не сделала. Все жены хоккеистов, еще из того, советского женсовета, до сих пор ей звонят, а многие и приезжают. Она вместе с ними переживает их семейные проблемы.

Мама с трудом перенесла смерть отца, с которым прожила пятьдесят пять лет. Она всегда была строгой с нами, всегда сохраняла в доме культ отца, но теперь она живет нашими интересами — моими, Галиными, Алешкиными, Володиными, интересами наших друзей. Она рада, когда ей кажется, что не так тяжело мне досталась победа. Но в глубине души она знает, она же жена Тарасова, что победы легко доставаться не могут. Она волнуется за мою нервную систему, за мой вес, за мой сон. Хочет, чтобы ученики попадались покладистее, а такого у меня не бывает.

Мне всегда казалось, что у мамы характер сильнее папиного. Папа был занят одним делом, а мама занималась всеми остальными: и с нами, и работой, и папой. Именно она была стержнем в семье. Отец в последние годы говорил: «Как же я, девчонки, люблю, когда вы рядом». Он лежал, читал, а мы за стеной болтали с мамой, наряжали ее или что-то ей рассказывали… «Как я люблю, когда вы в соседней комнате воркуете». Друзьям признавался: «Это счастье — иметь такую семью».

Этим счастьем он был обязан только одному человеку — маме.

Мама обожает Володю, не пропускает в Москве ни одного его концерта, они дружны с Илей. Обе они мне докладывают о всех событиях в семье, а я решаю, что делать. В какой-то момент незаметно ответственность перешла с мамы на меня. Это случилось не сразу, но в один прекрасный день обе мамы спросили у меня, что делать. Я больше кручусь в мире, может быть, понимаю его как-то по-другому. Они не видят в нем зла — неисправимые оптимистки. Я с детства росла самостоятельная, я всегда принимала решения сама, я же рано начала работать тренером. А когда тебе девятнадцать, и ты уже отвечаешь за чужие судьбы, то должна вдвойне ответственно подходить к своему делу, ибо родители доверили тебе своих детей. Наверное, поэтому я быстро повзрослела. Я всегда сама знала, как мне поступить.


Грищук и Платов | Красавица и чудовище | Алексей Ягудин