home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

— Это третье?

— Да, третье. Мальчик в Спиталфилдсе, бродяга в Лаймхаусе, а теперь еще один мальчик. Третье.

— На этот раз в Уоппинге?

— Да.

Хоксмур поглядел в окно на улицы внизу, шум которых до него не доходил; потом глаза его расширились: он поглядел на само окно и заметил патину пыли, выплюнутой городом; затем он еще раз перевел взгляд, сосредоточившись на собственном отражении — или, скорее, на абрисе лица, висящем над лондонскими зданиями, словно галлюцинация. У него болела голова; наконец он закрыл глаза, чуть прижав пальцы к вискам, и спросил:

— А почему считают, что тут есть связь?

Молодой человек у него за спиной уже готов был сесть в небольшое кабинетное кресло, но снова неловко встал, задев рукавом комнатное растение, трепетавшее в потоке воздуха от вентилятора.

— Связь тут в том, сэр, что все они были задушены, все в одном районе и все в церквах.

— Да, загадка. Вы любите загадки, Уолтер?

— Загадка, и ее пытаются разрешить.

Хоксмуру и самому не терпелось в этом разобраться. Неоновые лампы в коридорах издавали неясный шум, который ему нравился, но, подняв глаза, он увидел наружную электропроводку, покрытую пылью; часть коридора была погружена в темноту, и они какое-то время ждали в потемках, пока перед ними не открылись двери лифта. А когда они с помощником отъезжали от Нью-Скотланд-ярда, он, указывая на улицы, пробормотал: «Тут надо ухо востро держать». И Уолтер рассмеялся, поскольку знал о привычке Хоксмура издеваться над коллегами, повторяя их слова. В голове у Хоксмура крутилась песенка: «Одна — к беде, а две — к удаче», — но вот к чему третья?

От реки, где они припарковались, была видна колокольня Св. Георгия-на-Востоке, странной формы: она словно прорывалась сквозь крышу, а не просто поднималась над ней. Когда они переходили Рэтклифф-хайвэй, направляясь к церкви, Хоксмур до крови прикусил изнутри губу; ему опять, как всегда при расследованиях такого рода, грозила неудача. Церковь и ее окрестности уже были оцеплены, и перед белой лентой собралась небольшая толпа — толпа, состоявшая в основном из жителей, пришедших из любопытства поглазеть на место, где произошло убийство ребенка. Хоксмур, быстро пройдя мимо зевак и нырнув под ленту, — в толпе зашептались: «Вот он!», «А кто это?» — зашагал в обход церкви к маленькому парку позади нее. Там, перед полуразвалившимся зданием, на котором по-прежнему виднелись буквы M З Й, выбитые над входом, присели инспектор и несколько молодых констеблей из местного отдела по расследованию преступлений — они осматривали землю вокруг. Инспектор записывал наблюдения на диктофон, но стоило ему увидеть Хоксмура, как он выключил его и поднялся, скривившись от боли в спине. Хоксмур решил не обращать на это внимания и, подойдя совсем близко, представился:

— Старший следователь Хоксмур, а это — мой помощник, сержант Пейн. Начальник отдела с вами уже связался по поводу моего участия?

— Да, сэр, связался.

Хоксмур, довольный, что ничего не надо объяснять, обернулся посмотреть на заднюю стену церкви и подумал: интересно, сколько времени ее возводили. Из-за ограды парка на происходящее смотрела группа детей, лица их были бледны на фоне темного железа.

— Какой-то чокнутый его нашел прошлой ночью, — говорил инспектор; не дождавшись от Хоксмура ответа, он добавил: — Может, какой-то чокнутый и убил.

— Время?

— Около четырех утра, сэр.

— Опознание было?

— Отец…

Не договорив, инспектор бросил взгляд на две фигуры: мужчину, сидевшего на скамье под дубом, и женщину-констебля, стоявшую и смотревшую на него сверху вниз, положив руку ему на плечо. Где-то вдали послышалась сирена. Хоксмур вынул из верхнего кармана очки рассмотреть этого человека повнимательнее. Лица, искаженные шоком, были ему знакомы, и это не отличалось от прочих; но тут отец поднял глаза и поймал его взгляд. Хоксмур, задержав дыхание, дождался, пока человек опустит глаза, а потом резко повернулся к инспектору.

— Где тело?

— Тело? Тело увезли, сэр.

Хоксмур внимательно рассматривал его форму.

— Вам, инспектор, никогда не говорили, что тело ни в коем случае нельзя трогать до прибытия следователя?

— Но отец же пришел, сэр…

— Тело ни в коем случае не трогать! — Помедлив, он добавил: — Куда увезли?

— На вскрытие увезли. К патологоанатому.

Значит, атмосферу убийства успели разрушить. Он подошел к отцу; тот начал было подниматься со скамьи, но Хоксмур жестом остановил его.

— Нет-нет, — сказал он. — Не двигайтесь. Сидите, где сидели.

Отец улыбнулся, словно извиняясь; лицо его было до того красным от горя, что казалось кровоточащим, бесформенным. Хоксмур представил себе, как отрывает слои кожи и плоти, пока не останутся лишь зияющие дыры рта и глаз.

— Такой добрый мальчик был, — говорил ему отец. — Всегда был такой добрый. — Хоксмур склонил голову. — Меня попросили что-нибудь из его вещей принести, — продолжал отец. — Это для собак? Из его одежды я ничего не мог взять — не мог, и все тут, понимаете, — зато принес вот что. — И он протянул перед собой детскую книжку. Хоксмуру хотелось прикоснуться к ее яркой обложке, но отец уже листал ее, вздыхая. — Он эту книжку все время читал, перечитывал. Столько раз.

Хоксмур наблюдал за тем, как рука переворачивает страницы, и тут случайно заметил гравюру: старик с посохом, а рядом с ним пиликает на скрипке ребенок. Еще не оторвавшись от нее, он вспомнил иллюстрации из своих собственных книжек: картинка, изображающая кладбище, где заяц читает надпись на одном из надгробий, другая, с кошкой, сидящей подле груды камней. Стихи под ними, казалось, шли без конца, строчка за строчкой, но слов он вспомнить не мог. Взяв книгу из рук отца и отдав ее женщине-констеблю, он мягко спросил его:

— Когда вы в последний раз видели сына?

— В смысле, сколько времени было?

— Да, время не помните?

И человек нахмурился от усилия, словно факт этой смерти не оставлял места для существования чего-либо еще. Как будто он всю жизнь сидел тут, в тени церкви Св. Георгия-на-Востоке.

— Наверно, около шести вечера. Да, точно — еще часы били.

— Не говорил ли он…

— Дэн. Дэном его звали.

— Не говорил ли Дэн, куда он собирается?

— Сказал, что гулять идет. Открыл дверь и вышел, и все. В последний раз.

Хоксмур поднялся и сказал:

— Мы делаем все возможное. Будем держать вас в курсе.

А отец встал рядом с ним, чтобы пожать ему руку, жестом едва ли не официальным. Уолтер, наблюдавший за всем этим, стоя посередине парка, пытался избавиться от комка в горле, когда Хоксмур подошел к нему со словами:

— Ну что, поехали, посмотрим.

К их приезду тело ребенка уже лежало, готовое к осмотру, в прозекторской. К левой лодыжке и обоим запястьям были привязаны бирки; голова была помещена в деревянный блок, шея покоилась в выемке. Патологоанатом, только что закончивший мыть руки, взглянул на мужчин с улыбкой; Хоксмур тоже заставил себя улыбнуться, однако на обнаженное тело, лежавшее в каких-нибудь двух футах, никто из них не взглянул.

— Вы времени не теряете, — сказал патологоанатом, вытаскивая из кармана диктофон.

— Время не ждет.

Не расслышав этого, патологоанатом склонился над телом и тихонько заговорил в диктофон:

— Осмотр внешней поверхности тела. Лицо налито кровью, посинело, глаза выпучены, веки и конъюнктивы покрыты мельчайшими точечными кровоизлияниями, что свидетельствует об асфиксии. Язык просунут между зубами. Небольшое количество крови просочилось из лопнувших сосудов в ушах, из носа — нет. Имеются свидетельства опорожнения мочевого пузыря и заднего прохода. Свидетельств сексуального насилия не имеется. Ищу вмятины от кончиков пальцев или ногтей по обе стороны шеи, приблизительно на уровне гортани… — После внезапной паузы он продолжал: — Ничего нет. Несколько царапин на шее — возможно, нанесены жертвой при попытке оторвать руки нападавшего. По ранениям можно заключить, что он был задушен, лежа на земле, убийца либо стоял на коленях, либо сидел на нем сверху. Тут сильная синюшность. Мелкие кровоподтеки под кожей головы и вдоль позвоночника указывают на то, что во время удушения давили на спину. Отпечатков лигатуры нет, следов укусов тоже. Небольшие отметины от зубов на внутренней стороне губ.

Пока он говорил, Хоксмур смотрел, не отрываясь, на ноги трупа, пытаясь представить себе их бегущими, но тут патологоанатом отключил свой диктофон, и Хоксмур отвлекся.

Подошедший ассистент-прозектор отрезал обе руки мальчика у запястья и отнес их к отдельному столу для исследования. Вслед за тем патологоанатом сделал одиночный надрез от горла до лобковой области, чуть скривив линию, чтобы обойти пупок; потом он обнажил ребра. Следующим шагом было вынуть язык, аорту, пищевод, сердце и легкие — их поместили на стол для препарирования рядом с выпотрошенным трупом. Содержимое желудка было положено в стеклянную банку. Патологоанатом снова включил диктофон; Хоксмур подавил зевок.

— Позади гортани имеется кровоизлияние, перелом подъязычной кости, из чего можно заключить, что убийца обладал значительной силой. — На этой последней фразе он слегка повысил голос и взглянул на Хоксмура. — Так что можно сказать с определенностью: асфиксия в результате удушения.

Руки патологоанатома, которые он держал над телом, были красны, с них капало; он собрался было почесать голову, но остановился на полдороге. Его ассистент в это время тщательно исследовал ногти на каждом пальце отсеченных рук. Хоксмур, наблюдая за всем этим, почувствовал, как его левый глаз быстро задергался, и отвернулся, чтобы никто не увидел.

— Мне надо знать время, — сказал он. — В данном случае более важно знать когда, чем как. Есть у вас таблица?

Теперь его окружали образы убийства, части тела стали символами погони, насилия и борьбы, но все равно элементы преступления оставались разрозненными и неясными, как шум ссоры в запертой комнате. Точному определению поддавались лишь временные стадии: убыстрение и углубление дыхания при первом шоке, когда руки смыкаются у горла; нарастание посинения и затрудненное дыхание, когда захват напрягается и сознание мутится; нечастое дыхание, подергивания, потеря сознания; рвота перед концом и смерть. Хоксмуру нравилось отмерять эти дискретные стадии, которые он рассматривал, как архитектор рассматривает план здания: три-четыре минуты — на потерю сознания, на смерть — четыре-пять минут.

— Так что, есть у вас таблица?

— С таблицей будет трудно.

— Трудно — это как?

— Вам известно, что температура резко повышается во время удушения? — Хоксмур кивнул и сунул руки в карманы. — А что потеря теплоты происходит с разной скоростью?

— И что?

— Про время я ничего не могу сказать. Даже если предположить, что в момент смерти температура была на шесть градусов выше, и даже если скорость охлаждения была всего два градуса в час, тепло тела в данный момент позволяет заключить, что его убили всего шесть часов назад. — Внимательно слушая, Хоксмур почувствовал, что тик возвращается, и потер глаз. — И тем не менее, степень синюшности показывает, что эти кровоподтеки по крайней мере двадцатичетырехчасовой давности — обычно у них два-три дня уходит на то, чтобы так проявиться.

Ничего не говоря, Хоксмур лишь неотрывно смотрел человеку в лицо.

— Вы говорите, инспектор, время чрезвычайно важно, но в данном случае, если честно, со временем вообще ничего не понять. — Патологоанатом наконец опустил глаза на свои окровавленные руки и направился к металлической раковине, вымыть их. — И еще одно, — добавил он, перекрикивая шум бегущей воды. — Нет ни вмятин, ни отпечатков. При удушении пальцы, прижатые к шее, оставляют закругленную вмятину от ногтя, а тут одни синяки.

— Понятно.

И Хоксмур проследил взглядом за Уолтером, который внезапно вышел из комнаты.

— Понадобятся дальнейшие анализы, но в том, что отпечатков нет, я почти уверен.

— Убийца не мог остудить руки?

— Такое, конечно, возможно. Или они у него были очень холодные.

— А если борьба все-таки была, то мальчик, я полагаю, мог вцепиться в пальцы, чтобы их ослабить, и таким образом нарушить отпечатки?

Фраза прозвучала, как вопрос, но патологоанатом на него не ответил, и тут Хоксмур впервые опустил взгляд на вскрытое тело. Он знал, что оно еще не полностью остыло, и в этот момент почувствовал, как в лицо ему ударило тепло, а когда воздух вокруг него смялся, подобно шелку, на столе оказалось его собственное тело.

Уолтер сидел, опустив голову между колен, — в этой позе застал его Хоксмур, когда наконец они встретились в коридоре. Он положил руку ему на плечо.

— Ну что, Уолтер, что скажете по поводу времени?

Уолтер в тревоге поднял на него глаза, и Хоксмур на мгновение отвел взгляд.

— Это невозможно, сэр.

— Все возможно. Невозможного не существует. Все, что нам требуется, это еще одна смерть, тогда мы сможем двигаться с самого начала, пока не дойдем до конца.

— До какого конца, сэр?

— Знай я, чем кончится, мог бы и начать, правда? Одно без другого не существует. — Заметив явное замешательство Уолтера, он улыбнулся. — Не волнуйтесь, я знаю, что делаю. Просто дайте мне время. Все, что мне нужно, — это время.

— Я и не волнуюсь, сэр.

— Хорошо. В таком случае, раз вы в таком бодром расположении духа, можете пойти поговорить с отцом. Расскажите ему, что нам удалось выяснить. Только лишнего не рассказывайте.

Уолтер вздохнул:

— Вот уж спасибо так спасибо. Ценю ваше доверие, сэр.

Хоксмуру вспомнилась еще одна фраза, которую использовали коллеги:

— Жизнь состоит из утрат, Уолтер, жизнь состоит из утрат.


предыдущая глава | Хоксмур | cледующая глава