home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

Я выглянул на улицу под окном; над доходными домами вставало Солнце, однакожь я его не замечал, ибо все мысли мои крутились вокруг давешней расправы с господином Гейесом и моей горячешной схватки со шлюхою. Меня переполнял угрожающий вихрь образов, но тут чей-то взгляд, остановившийся на мне, вывел меня из этого забытья. Я мигом обернулся, но то был всего лишь Нат, прокравшийся в комнату. Вид у Вас, хозяин, самый что ни на есть бледный, говорит он.

Оставь меня, прошептал я, я болен и хочу побыть в одиночестве.

У Вас кровь на халате, хозяин, дозвольте мне…

Оставь меня! И в сие мгновение воспомнились мне писания, что я у себя держал, которыя по-прежнему могли сделаться мне приговором, не взирая на кончину господина Гейеса. Нат! Нат! вскричал я, когда он уж собирался выскользнуть из комнаты. Знаешь ли ящичек под кроватью?

Видал я его сегодня, да и каждый день с тех пор, как в услужение к Вам поступил, а с тех пор уж сколько времени прошло, и ни разу его с места не сдвигали…

Хватит тебе, Нат, разболтался, возьми-ка этот ключ и отопри его. Там в нутри имеется записная книжица, каковую я тебе велю отыскать. Залезь под белье поглубже, Нат, ты ее распознаешь по воску, что ее покрывает. А как услышишь, что мусорщики кричат, отдай ее им. Да сперва обмажь чем-нибудь вонючим, чтобы им не вздумалось в нутрь заглядывать. А Нат между тем роется в ящике, приговаривая: нет, не видать, да в этом углу нету, да и тут не найти, и наконец встает с мрачным видом и объявляет: пропала.

Пропала?

Нету ее ни тут, ни там — нигде нету. Пропала.

Припавши лицом к стеклу, я стонал, размышляючи о новом повороте событий, покуда не подскочил, что твоя вошь: пускай мне нечем спину прикрыть, пускай ящик мой изблевал свои тайны, куда, не знаю, но в такой день, как нынче, негоже мне отсутствовать в конторе. Стало быть, я, страдая неимоверно, натянул на себя платье и, нашедши карету, отправился в Скотленд-ярд. Однако поспешность моя оказалась излишнею, ибо господина Гейеса поначалу не хватились: он то и дело отправлялся наблюдать за тем, как движется дело, давать наказы своим рабочим, то в одно место пойдет, то в другое, как сочтет необходимым (будучи холостяком, семьи, что могла бы поднять тревогу, он не имел), так что народ в конторе лишь спрашивал: что, господин Гейес весточки не оставил либо записки какой в двери, чтобы сообщить нам, где его искать? Кто-то сказал: надеюсь, не убил он никого? И кто, как не я, на сии слова громче всех рассмеялся?

Было за полдень, когда под трубами, недавно положенными под Св. Марией Вулнот, обнаружили труп, о каковом событии мне доложили следующим манером: господин Ванбрюгге, великой охотник до провозглашения новостей, влетел ко мне в комнатушку, что сухой листок, несомый ураганом. Стаскивает передо мною свою шляпу и кричит, дескать, мое почтение (а сам, мошенник, только и думает: поцелуй меня в муде). Как мне ни печально, говорит, но должен сообщить Вам дурныя новости. За сим устроился на подлокотнике кресел, а вид принял торжественный, ни дать ни взять, викарий в праздничный день: господин Гейес мертв, убит самым что ни на есть подлым образом, сэр.

Мертв?

Мертвее некуда. Где Вальтер?

Я и глазом не моргнул: господин Гейес мертв? Коли так, то мне о сем ничего не известно. И поднялся из кресел, изображая недоверие.

Как странно, отвечал он, ведь это Вальтер тело обнаружил. Да где он? Мне с ним говорить необходимо.

Я разом сел и, дрожа, говорю ему: он мне на глаза не показывался, сэр, но непременно покажется.

Мне до того не терпится услыхать про приключения сего мошенника — умоляю, позвольте мне самому его расспрашивать.

Как умер Гейес?

Умер он, будучи на службе у Вашей церкви. Какой-то негодяй, должно быть, накинулся на него, покуда он осматривал основанье Св. Марии Вулнот.

На Ломбард-стрите?

Полагаю, что там, господин Дайер.

На сем он взглянул на меня удивленно; оно и верно, я сам едва понимал, что несу, ибо в голове у меня стояла одна лишь картина: Вальтер, глядящий на труп господина Гейеса.

Как, Вы говорите, он умер?

Удавлен насмерть.

Удавлен?

Задушен, словно медведь на привязи. А сам все не унимается: что за народ нынче — церкви, и те свято чтить забыли! До того ли еще доживем!

Тут он посмотрел на меня, улыбнувшись в полсилы, мне же, подумавши, что смерть порождает веселие, пришло на мысль его срезать (так сказать), и я отвечал: а покойник прибавил: до всего доживем.

На сем он весьма жеманно покрутил узел своего галстуха: как вижу, говорит, Вы решились не выражать печали притворною миною; да я и сам, признаться, не очень-то его любил.

Я его любил, сколько он того заслуживал, и никакого вреда ему не желал, заявил я. И снова попытался подняться из кресел со словами: мне должно итти, необходимо разузнать все как есть. Однако тут голова моя внезапно пошла кругом: по комнате распространился запах цветочной воды; нагнувшись и вперившись в пыль на полу, я видел, как Ванбрюгге шевелит своими губенками, слышал же одну лишь несуразицу.

Когда я пришел в себя, он показывал в улыбке зубы. Смертью этой, говорит, подкосило Ваш дух, да ведь тут ничего не поделаешь: всем нам суждено умереть, хотя, признаюсь (ибо он никогда не мог удержаться от возвышенного оборота), я в жизни не испытывал столь малого желания ни к чему протчему. Я кинул на него взгляд, и он, увидавши сие, ускользнул за дверь или же прошмыгнул, как выражаются повесы, получивши сполна по заслугам: ведь естьли для спины разбойника ничего нету лучше прута, то с дураком лучше всего пускать в ход пренебреженье. К Вашим услугам, сэр, кричит, поворачивая в переднюю. Да, любит он меня, что твой плющ дерево: не отпустит, покуда не задушит насмерть своими объятьями.

Когда шаги его стихли, я бросился к столику, за которым Вальтер обыкновенно переписывает набело бумаги, однакожь там только и было, что записка, сообщавшая мне, где он уже побывал и где пребывает теперь. Сундучок его был заперт, но мне случалось за Вальтером наблюдать, и я знал, что ключ он держит под половицею, где нету гвоздя; я ее снял чрезвычайно легко и бесшумно, однако, отперевши ящик, увидал лишь стопу счетов и измерений. Но тут наземь упала бумажонка, и, нагнувшись, чтобы поднять ее, я без труда увидел, что на ней рукою Вальтера написано: дай умереть малым сим. На миг я задумался над этим, однакожь по всей конторе стоял такой шум, такие пересуды, что оставаться один я не мог и, опасаясь хулы, вышел в переднюю, где собралась толпа. Там, занятые беседою, стояли господа Ли, Стронг и Ванбрюгге; покуда я к ним приближался, они выкрикивали: где Вальтер? что с ним сталось? он в конторе? и тому подобные вопросы.

Его, несомненно, допрашивают, отвечал я, и скоро он возвратится. Когда я говорил, Ванбрюгге не глядел на меня, но ожидал, покуда я окончу, с видом безразличным, а за тем пустился в рассужденья о господине Гейесе и внезапной его кончине, о том, кого он полагал его убийцею, и о протчих пустяках. Мои же мысли текли другим чередом: разве не справедливо, сказал я по прошествии некоторого времени, ему быть погребену там, где пал? Все скопище сошлось на том, что правильно будет поступить так с тем, кто столь предан был общему делу. За сим я вышел во двор и стал далее гадать о значении Вальтеровых слов, ибо они меня странным образом уязвили. И как могло выйти, что Вальтер столь внезапно обнаружил труп? Я все кружил и кружил по двору, не зная, уйти мне или остаться, ветер же препятствовал моим размышлениям, дул мне в лицо, принося с собою речные запахи; одним словом, под конец я вошел к себе в комнатушку и закрыл дверь, и в тот момент меня вдруг посетило видение: Вальтер, бегущий в страхе по Ломбард-стрит.

Я написал его слова на бумажке — дай умереть малым сим, — однако по-прежнему не мог найти никакого ключа к их смыслу. Несколько времени спустя мне пришло в голову взять первыя буквы этих слов и составить из оных что-нибудь сходное; итак, к ужасу моему вышло: Дайер убил меня сегодня. Пораженный, взирал я на свои труды: возможно ли, чтобы злодей предсказал собственную судьбу, когда он веселился за кружкою всего за несколько минут до гибели? При всем том, естьли эти слова суть Вальтеровы собственныя, то как ему возможно было снестись с мертвецом, разве что дух того каким-то образом в него вселился? И когда он сочинил сие тревожное посланье? Вокруг меня вихрем кружились страхи, я произнес вслух: Вальтер, Вальтер, не сошел ли я с ума? В сей же миг раздался стук в дверь, и я подскочил, будто пес, который боится плетки. Но там оказался всего лишь этот хлыщ Ванбрюгге, опять явившийся с поклоном: господин Гейес, говорит, был великой охотник до пиес, а потому, когда обрядим его в саван и передадим приходскому служке, нам должно самим отправиться в Театр, дабы почтить его память. Согласны ли Вы, господин Дайер?

Я-было собирался высказаться, однако мозоль тщеславия у сего человека такова, что делает его неуязвимым, и все, что ему ни скажешь, он принимает за добрые вести. Уговорились, отвечал я.

Вернемся, однакожь, к моему рассказу: был созван суд присяжных, собравшихся для того, чтобы расследовать, как была убита сторона (так они его называли); допрошены были все очевидцы, какие имелись, кроме Вальтера, однако, по подозрению большинства присутствовавших, свидетельства их были черезчур путанны. Одни на допросе подтвердили, что видели человека большого росту в темном плаще, ожидавшего около полуночи в конце Попс-хед-аллея, тогда как другие заявляли, что заметили у новой церкви пияницу; еще кое-кто полагал, будто слышал бурное пение в вечерних сумерках. Все они имели лишь туманное представление о времени, и вскоре сделалось понятно, что ничего определенного тут заключить нельзя. Так оно и происходит, что мир создает собственных Демонов, какие потом являются людям.

Меж тем злодея Гейеса обмыли, выбрили и обрядили в саван; его оставили лежать в гробу всего на один день, поместивши тряпицу на лицо и шею, дабы скрыть признаки смерти, после чего, пронеся тело по Чипсайду и Поултри, его погребли у восточной стены Св. Марии Вулнот. Сэр Христ., испытывавший великую неприязнь к похоронам, смотрел, вздыхаючи, на недавно построенные стены вместо того, чтобы опустить взор в могилу. Господин Ванбрюгге оглядывал собравшихся с видом меланхоличным, когда же мы бросали на гроб веточки розмарина, то он оживленным тоном все повторял слова, прозвучавшия во время службы: ибо прах ты, и в прах возвратишься, говорит, ибо прах ты, и в прах возвратишься. После он перегнулся ко мне и шепнул, прикрыв рот рукою: Вы, господин Дайер, сколько я вижу, не ревностный почитатель.

Вера моя — вот истинная религия, отвечал я, не подумавши.

Что ж, говорит он, а сам улыбается, господин Гейес теперь в сих науках у нас мастер.

За сим мы возвратились на Чипсайд тем же порядком, что пришли; Вальтер все еще отсутствовал — как полагали, страдал от душевного недуга, проистекавшего от нежданной встречи с ужасным трупом. Однакожь все мы (не считая сэра Христ.) веселились, воодушевляемые известною песенкою, а я все жив!; в пять часов пополудни того же дня мы, пройдя через Нев-инн и пересекши Рассел-каурт, направили свои стопы к Театру. Господин Ванбрюгге, ревностный поклонник искусства брадобрея, после визита к оному явился разукрашенным: весь вымытый, в пудре и духах, благоухает, что твой тропической бриз или же кулек сластей; вот вам щенок самовлюбленный, который родился мальчишкою и всю жизнь проживет, так и не ставши мужем. Пожаловавши слишком рано до начала пиесы, мы прошлись по передней зале, представлявшей собою не что иное, как место свиданий на любой прихотливой вкус, иначе говоря, базар, среди коего молодые и старые выставляют себя на продажу. Бок о бок с гуляками, кои прохаживаются, сунувши руки в карманы, попадаются дамы из домов терпимости: все подмазанныя да раскрашенныя, а меж тем, загляни поглубже, так они стары да желты, с души воротит, да и только. После, кинувши случайно взгляд, я заметил шлюху, что повстречалась мне в ту роковую ночь; я тут же отворотился от нее и занялся чтением объявлений, наклеенных на колонны.

Ах, говорит она, приближаясь и обращая свои слова к какому-то черному Диаволу в маске, видали Вы, как на нас Капитан воззрился, аж зубами заскрежетал, словно съесть нас готов за то, что смотрим на него. И опять, подошедши ко мне совсем близко, молвит: Капитан, Вы ко мне спиною поворачиваетесь, как прежде, бывало. И засмеялась, я же задрожал и вспыхнул. А она говорит, взявши мои руки, взмокшия от пота, в собственныя: вот они, руки эти, сильныя, чего только не способны натворить. Не успел я и рта раскрыть, как швейцар стал ходить меж собравшихся со словами: пиеса начнется ровно в шесть часов без промедленья, прошу покорно заходить, прошу покорно заходить. Стало быть, в другой день, Капитан, говорит она, или же пускай будет другая ночь. И пошла прочь с улыбкою.

Помедливши, чтобы перевести дух, я взошел в партер, где протчие уже сидели на скамьях; и то сказать, места были не лучшие, ибо господа впереди нас до того напудрили свои парики, что, стоило им обернуться, дабы поглядеть на общество, как моим глазам беда пришла. Будучи в дурном расположеньи духа после разговора со шлюхою, я поперву решил, что они уставились главным образом на меня, но вскоре мое волненье улеглось, когда я понял, что взгляды их ничего не означают ни для их самих, ни для протчих. Итак, несколько успокоившись, я устроился на месте и принялся наблюдать за сборищем: амурныя перемигиванья, усмешки в духе времени, старомодные поклоны — не мир, но маскерад, представление на театре, да такое, где персонажи не знают своих ролей и вынуждены приходить в Театр, чтобы их разучить. Поболее неприличия, чтобы сидящие в партере увидали самих себя; пускай со сцены не сходит порок, сопровождаемый ругательствами, богохульством и неприкрытою похотью. Чем грубее черта, тем правдивее.

Наконец занавес открылся, и за ним обнаружилась темная комната, где кто-то играл с колодою карт; над его головою висело с дюжину облаков, окаймленных черным, да молодой Месяц, несколько подпорченный. И тут я на мгновение очутился в окруженьи сих раскрашенных картин, зажил их жизнью, хоть и оставался сидеть на месте: вот лорд Всегордейший уводит Простушку Долли[59] прочь, на сцену вытаскивают декорацию, изображающую камеру пыток, где он произносит: как Вам нравится эта лента (указывая на кнут), этот отрез (указывая на нож), этот чулок (указывая на висящую веревку)? Я снова превратился в дитя, наблюдающее за прекрасным миром. Однакожь волшебство рассеялось, когда в промежутке какие-то щеголи выскочили из партера на сцену и принялись паясничать средь актеров, от чего все смешалось в кучу. Я и сам смеялся в след за ними, ибо мне нравится веселиться в обществе падших, я нахожу некое удовольствие в созерцаньи мирового уродства. Итак, когда беспорядки улеглись и пиеса возобновилась, мне лишь сильнее захотелось насмехаться над ее раскрашенными выдумками, злобным лицемерием и порочными обычаями, для изображенья коих в ход пущено было словесное лукавство, пустой звон да разнузданное веселье, призванные отогнать скуку и добавить разнообразия. Смотреть на это радости не было ни малейшей, после же в голове ничего не осталось: подобно импровизации перед уроком, пиеса забылась совершенно, так что нечего было ни вспомнить, ни повторить.

Когда сей маскерад завершился, Ванбрюгге, пустомеля эдакой, повел нас в Таверну Серого медведя, куда приходят те, которые головою пусты, умом хилы, а мозгами мелки, чтобы попивать там свой коньяк да предаваться болтовне о только что виданном. Что, сэр, воскликнул он, покуда мы ожидали подавалу, как Вам понравилась пиеса?

Я ее позабыл, сэр.

Так скоро?

Я попросил его повторить то, что он сказал, ибо вокруг нас стояла такая неразбериха разговоров, что я его едва понимал. У завсегдатаев таверн сердца створожены, а души в молоке размочены, однако глотки у них, что твои пушки, из коих так и несет табаком и собственным их зловонным дыханием, когда они выкрикивают: что за новости? который час? холодно нынче, я погляжу! Итак, извольте: Гошпиталь для дураков.



предыдущая глава | Хоксмур | Действующие лица