home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Я дремал у камина в своих комнатах на Джермин-стрит, как вдруг меня пробудил внезапный стук в дверь на улице. Не успел я толком прийти в себя, как в комнату вошел Фред.

— Простите великодушно, сэр, да только к вам Фиш какой-то пожаловал.

— Что ты такое несешь, Фред?

— Да я его то же самое спрашиваю, а он все: «Фиш, Фиш». Я ему: рыбник у нас рядом, только по улице пройти.

В этот момент в комнату влетел Биши и, пронесшись мимо Фреда, обнял меня все с теми же пылом и оживлением, какие мне помнились.

— Милый мой друг, — сказал я, — а я-то думал, вы живете на севере.

— Я возвратился в теплые края, Виктор. К своим друзьям. — Он отступил на шаг и взглянул на меня. — Вы на меня сердиты?

— Был. Да, признаюсь. Очень. Но разве могу я сердиться теперь, когда вижу вас.

— Я рад. Знаете, Виктор, я пришел отдать те пятьдесят гиней. Мой ненавистный отец выплатил мне содержание.

— К чему вы — это вовсе не обязательно.

На миг он снова уставил на меня взгляд:

— Зачем вы не писали о том, что были больны?

— Болен? Я никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Здоровье мое превосходно. — Вид у него был озадаченный. — Простите, если я вас разочаровал.

— У вас изменилось выражение лица, Виктор. Тут вам меня не обмануть.

— Что ж. На смену юности приходит зрелость. Не думайте более об этом. — Я попытался сохранить веселость и спокойствие. — Где вы остановились в Лондоне?

— Мы с Гарриет нашли комнаты в Сохо. Назад, Виктор, в наши старые излюбленные места!

— Как поживает Гарриет?

— Хорошо. Цветет. — Он засмеялся. — Растет в манере самой что ни на есть своеобразной.

— Вы хотите сказать…

Он кивнул.

— Прекрасно, Биши!

— Поздравлять следует не меня. Бремя несет женщина. Но, должен сознаться, я испытываю некую гордость оттого, что создал жизнь.

— Радостное, верно, ощущение.

— Я декламирую нерожденному младенцу стихи, чтобы он привык к сладким звукам еще в утробе. А Гарриет поет колыбельные. Она клянется, что это успокаивает дитя.

Постучавшись, в комнату вошел Фред с флягой бренди.

— Пять пробило, — сообщил он.

Биши в удивлении посмотрел на флягу.

— Вы начали пить бренди, Виктор?

— Это успокаивает дитя. Не присоединитесь ли ко мне? Поднимем стакан за приятельство.

Биши не терпелось рассказать о своих планах будущей счастливой жизни. Он хотел основать в Уэльсе небольшую общину, устроенную на принципах равенства и справедливости; он намеревался написать эпическую поэму на тему о легендарном Артуре; он собирался ехать в Ирландию, дабы посодействовать делу освобождения. Насколько я понял, у него появился новый фаворит в лице мистера Годвина, философа. Он разыскал его и успел посетить его очаровательный дом в Сомерс-тауне. Тут он снова бросил на меня быстрый, внимательный взгляд.

— А что же вы, Виктор, какие у вас новости?

— Я по-прежнему ставлю опыты. Испытываю возможности электрического потока. Измеряю его силу.

— Замечательно! Вы пытаетесь достигнуть его пределов, как мы некогда обсуждали?

— Помнится, мы когда-то беседовали об электрических воздушных змеях и шарах. Теперь, Биши, воздух меня не столь интересует. Меня интересует земля.

Желания рассказывать о своей работе, пока она не будет успешно завершена, у меня не было, потому я обсудил с ним общие темы науки об электричестве. Он был все так же порывист и так же стремился к знанию, как и всегда. Никогда не доводилось мне встречать человека, столь полного жизни и вдохновения.

— Стало быть, вы нас навестите? — спросил он меня, собираясь уходить. — Гарриет будет счастлива вас видеть.

— Непременно. Когда пожелаете.

Он обнял меня, и пару мгновений спустя я услышал, как он легко и быстро шагает по лестнице. Слышно было, как он говорит с Фредом, хотя разобрать его слов мне не удалось. Я подошел к окну и посмотрел вниз, на Джермин-стрит. Он быстро шел сквозь толпу, как вдруг кинул взгляд на мое окно. По причине мне непонятной я отступил назад.

Вошел Фред, чтобы убрать стаканы.

— Этот ваш друг до того любопытный, — сказал он. — Спрашивает меня, мол, в добром ли вы здравии. Я говорю — да. Он спрашивает, хорош ли у вас аппетит. Я говорю — да. Он спрашивает, пьете ли вы. Я говорю — и да — и нет. Тут он сам себе открывает дверь, хоть я прямо за ним стоял, да вдруг как вылетит, будто из ружья.

— Что ты хочешь этим сказать, Фред: и да и нет?

— Да, пить пьет. Но такого, чтоб себя не помнить, нету. — Он сделал вид, что оступился и упал.

— Мило с твоей стороны.

— Спасибо, сэр. Рад стараться.


Я не намерен был наносить визит Биши и Гарриет, пока не закончу работу. К обществу я был готов не более, чем путешественник, последние месяцы проведший в ледяных пустынях Арктики. С тех пор как воскресители впервые посетили меня в Лаймхаусе, дело у них спорилось. Их услуги были мне потребны более, нежели когда-либо, — я намеревался испытать каждое волокно, каждый мускул человеческого тела, дабы определить их электрические свойства. Я узнал, что мышцы ноги поначалу противостоят действию тока более других, однако при небольшом перемещении металлической полоски повыше предплюсны можно добиться невиданного увеличения их подвижности и гибкости. Кости и связки человеческой руки оказались крайне восприимчивы к электрическому потоку, и я обнаружил, что легкое прикосновение к разнообразным запястным костям вызывает бурные трепет и дрожь. Сонные и позвоночные артерии также доставляли мне немалое удовольствие, становясь крайне чувствительными и гибкими, если пропустить по ним заряд. Так, мало-помалу, я создавал электрическую карту человеческого тела.

С пересадкой членов мне повезло более, нежели я рассчитывал. Я полагал, что всем отправлениям человеческого тела присущ один жизненный принцип: будучи проявлениями жизни, они еще и стремятся к ней, черпая энергию и движение из любых доступных источников. Покойный Джон Хантер преуспел в том, что он называл трансплантацией зубов изо рта здорового молодого трубочиста в распадающуюся челюсть лондонского купца, и я не видел причин, почему тот же принцип нельзя применить к руке или ноге. В своей мастерской я путем хирургической ампутации удалил у молодого покойника две руки и тут же быстро пришил их к торсу пожилого субъекта, который, как сообщил мне Бутройд, скончался от водянки. Когда я пустил электрический разряд, ладони и предплечья заработали без малейших видимых сбоев, не проявив и следа дрожания, сопутствующего водянке. В течение всего эксперимента тот, пожилой, продолжал сжимать кулаки и вытягивать кверху ладони. Во время повторного опыта я наблюдал те же движения, но выполнялись они чуть быстрее. Мне любопытно было посмотреть, насколько сильна будет разница, если я изменю силу и быстроту тока; к удивлению моему, руки начали взаимодействовать друг с дружкой — иначе не скажешь, — соприкасаясь кончиками пальцев. Движение рук следовало определенной схеме и так напоминало язык жестов, что меня охватило престраннейшее ощущение, будто лежащий передо мною труп подает мне сигналы. Возможно ли, чтобы молодой человек, чьи руки были отсечены, владел языком немых?

Главным предметом моих интересов был мозжечок, а вместе с тем — возбуждение органов зрения, слуха и речи. Отделив электрическую долю, я провел ряд испытаний, стремясь проследить способы ее воздействия. К немалой радости своей, я вскоре обнаружил, что влияние ее на зрительные и слуховые нервы одинаково и что голосовые связки можно возбудить, пропуская заряд через черпаловидные хрящи. Поначалу я предполагал, что главной силой тут является гортань, но я ошибался. Опыты со слухом оказались более удачными. Приведши электрическую долю в возбужденное состояние, я тотчас же выстрелил из своего мушкетона под правым ухом у субъекта; голова его дернулась в противоположную сторону. В другой раз я принялся шептать, и голова чуть подалась вперед, по направлению ко мне. Что до зрения, тут понять воздействие заряда было сложнее. Глаза в состоянии электрического возбуждения всегда открывались, но порой оттенок их был столь тусклый, что никакого свидетельства присутствия луча зрения обнаружить мне не удавалось. Те же субъекты, что казались мне более разумными, несомненно, сильнее реагировали на различные раздражители. Когда я зажег свечу перед глазами одного из трупов, в зрачках возникло различимое движение; когда же я задул пламя, зрачок расширился. Во время одного эксперимента я держал перед глазами субъекта — юноши, едва ли не мальчика — мышку, пытавшуюся высвободиться. Глаза его были прикованы к ней — так сосредоточивает свой взгляд на жертве некое истощенное животное.

В ходе этих испытаний я заметил, что у субъектов помоложе при малейшем возбуждении начиналась эрекция фаллоса, длившаяся в течение действия электрического заряда. У тех, что постарше, этого не возникало. Поначалу работа моя над фаллосом ограничивалась изучением трех тел пещеристой ткани, но затем я перешел к попыткам измерить поток спермы. Под сильным давлением моих пальцев одно из тел пришло в состояние эякуляции, в каковой момент раздался стон, однако появления сперматозоидов не наблюдалось. Жидкости не было; вместо того показались крупицы вещества, по виду и консистенции напоминавшего пыль. Возможно, в этом заключается закон природы: мертвые не способны производить новую жизнь. В последнем я уверен не был, но твердо намеревался продолжать эти эксперименты.

Шли недели, лондонская осень превратилась в холодную зиму, во мне же тем временем все сильнее разгорались жажда свершений и нетерпение, связанное с возникавшими трудностями. Тела расходовались быстро; часть из них я держал в леднике, устроенном мною в подвальном помещении старой фабрики, другие же выбрасывал в Темзу, зная, что приливным течением их отнесет вниз, где они объединятся с множеством других трупов, подбираемых шерифами Блэкуолла и Вулвича — в Северном Вулвиче имелся мыс, называемый Мертвецкой косой, к которому обычно прибивало тела утонувших. Другие же — таких было множество — постепенно добирались до открытого моря, где возможность их обнаружения, разумеется, полностью отпадала. Нескольких субъектов я поместил в яму с известью; ее я соорудил между приливной полосой и мастерской, и там под воздействием растворителя всякие следы их существования вскоре исчезли.

На вопрос о том, испытывал ли я какие-либо угрызения совести относительно природы своего ремесла, я твердо отвечу отрицательно. Я не ставил себя в один ряд с компанией дюжинных прожектеров, как не считал и того, что связь моя с телами мертвых хоть чем-либо меня запятнала. Были, разумеется, минуты, когда я испытывал боль одиночества, и посещавшее меня чувство неприкаянности ощущалось тем острее оттого, что находился я в кишащем людьми городе. Одиночество сродни отчаянию — от него нет лекарства. Смерть Элизабет лишь утвердила меня в осознании моей участи в этом мире. Как-то днем, сидя в кофейне, я случайно взял в руки экземпляр «Ежемесячного журнала» и наткнулся на стихотворение Биши. Не прошло и секунды, как внимание мое было приковано к его начальным строкам:

Мечтатель дерзкий, юноша мятежный!

Я вижу снова твой тревожный шаг,

И бледен лоб, как будто первый знак

Явила смерть в заботе неизбежной [18].

Сбоку, более мелким шрифтом, напечатан был комментарий: «Выражение лица его говорило языком непонятным и ужасным о муках, что были, есть и будут продолжаться». Я невольно вспомнил озабоченный взгляд Биши, который он бросил, когда приходил ко мне, однако признать за ним каких-либо пророческих талантов я, разумеется, не мог.

То был период, когда начались мои ночные прогулки. Я искал как можно более безлюдные и тихие дороги, но иногда мне казалось, будто позади себя я слышу шаги, эхом отдающиеся от булыжной мостовой. Встрепенувшись, я оборачивался, ожидая увидеть какой-либо силуэт или тень, но разглядеть ничего не мог. Лондонские ночи со всеми несчастными, теснящимися бок о бок обитателями города и без того мрачны; для человека же, склонного к меланхолии, они суть порождение — или отражение — собственных его страхов. По крайней мере, таковыми представлялись эти ночи мне. В дожде мне виделись странные фигуры, что двигались по улицам, неясные и темные, будто согнувшиеся под тяжкой ношей. Лунными ночами каждый звук словно усиливался, и я вздрагивал от всякого внезапного вскрика или смеха. В такие ночи даже тени казались длиннее и гуще. Порой я останавливался у входа во двор или в начале дорожки и всматривался во тьму; но тут вид какой-нибудь фигуры, внезапно появившейся или быстро прошедшей из одного угла в другой, заставлял меня отступить.

Да, ночь, как ни странно, сделалась моим пристанищем. При свете дня я чувствовал себя вялым и утомленным; поднимая глаза на лица незнакомцев, я видел враждебность, и неприязнь, и едва скрытое презрение. Потому ли, что я обладал иноземными манерами? Не могу сказать. Знаю лишь, что по ночам я ощущал себя свободнее. Я забредал далеко, шагая по улицам зловещего вида, где мне не угрожали никакие расспросы; ощущал я и силу ночи, когда город раскрывался во всей своей необузданности.

Однажды темной ночью я оказался на Уэллклоус-сквер, и взгляд мой упал на изможденную фигуру молодого человека, на котором не было ничего, кроме грязнейшего тряпья. Прикасаться к нему я не помышлял, но склонился над ним, лежавшим на неровных камнях. Он не спал. Он открыл глаза.

— Ты нашел меня, — произнес он. — Ты узнал меня по приметам.

— По приметам?

— Смотри на меня. — Он раздвинул тряпье на груди, и я увидел, что тело его покрыто рубцами и кровавыми волдырями; зловоние от ран шло невыносимое, и я отвернулся. — Я — избранник, — продолжал он, — ты же — мой ученик.

Я покинул Уэллклоус-сквер и возвратился, охваченный дрожью, в свои комнаты на Джермин-стрит.


Пришла пора, и во мне созрела решимость создать эту форму жизни — человека. Возможно ли сказать, что тем самым я намеревался создать существо нового типа, не обремененное недостатками живущих на земле людей? Воображение у меня было достаточно развито, и в то же время мне не занимать было способностей к анализу и практической демное человеческое существо, не отягощенное бременем своего происхождения, общественного положения и религии. Я задумал, если угодно, воплотить в жизнь мечту Биши о человеке, свободном от любых мелочных предрассудков, что терзают общество.

Где существует такой человек? Разумеется, он не существует нигде. В том-то и заключалось побудительное начало, а также необходимость его создания. Я полагал, что это возможно: найти составные части идеального человека, свести их воедино и наделить жизненным теплом. Я уже испытал нужную процедуру на практике, к тому же успешно: мне удалось открыть источники воспроизводства и жизни. Я многого достигнул, превзошедши самые пылкие свои ожидания, научившись сам дарить жизнь мертвой материи. Оставалось исследовать одно — принцип единения, или согласованности, который позволил бы всем органам и тканям тела действовать в унисон. После долгих тяжких трудов и экспериментов мне, с помощью определенной операции на мозжечке, удалось добиться и этого.

Где же найти подходящее тело, какое можно было бы использовать в качестве основы? На улицах попадались такие, в которых пристальный взгляд угадывал признаки чего-то стоящего. Однако они были еще живы, а стало быть — недоступны для меня. Наконец однажды вечером — дело было той же зимой — Бутройд сообщил мне, что у него есть «подарочек».

— Хорош, слов нету, — сказал он. — Свеженький будет, что твой персик.

— Он у вас с собой?

— Нет — не помер еще. — И он разразился хохотом.

Затем, подстрекаемый Лейном и Миллером, он рассказал мне, в чем дело. В больнице Святого Фомы был студент, оказавшийся в очень плачевном положении, — этот несчастный юноша обнаружил у себя признаки чахотки. Он кашлял артериальной кровью в платок, и у него проявлялись все признаки, какие сопутствуют этому заболеванию, — слабость и апатия. Он знал, что болезнь смертельна, поскольку общение с докторами и практика в больнице — пациентами там были местные бедняки — научили его предсказывать ее развитие. К тому же ему довелось ухаживать за своим братом, когда тот медленно умирал от туберкулеза легких. Этот юноша работал у хирургов Энклиффа и Като — он перевязывал раны — и потому знал воскресителей в лицо — по сути, именно ему препоручали они свой груз на заднем крыльце больницы. Знал он и места, где они собирались. Двумя неделями ранее он подошел к ним в «Военной фортуне».

— Подходит он, стало быть, к нам, — рассказывал Бутройд, — белый, что простыня. Я ему: ага, вот и…

— Имя мне знать не надобно, — перебил я.

— Я его спрашиваю, что он делает в этих краях, а он к нам подсел и говорит: «У меня к вам одно дельце. Надежное».

И он предложил им план. Молодой человек знал, что умирает и что жить ему, вероятно, осталось недолго. Он воззвал к профессиональным чувствам Бутройда и двух других: если они заплатят ему двадцать гиней, то он разрешит им забрать свое тело в самый момент смерти. Деньги ему нужны были для юной сестры, мастерицы по игрушкам, которой вскоре предстояло остаться одной во всем мире. Что до него, он не боялся подвергнуться анатомированию — слишком часто доводилось ему наблюдать эту процедуру в хирургическом театре больницы Гая, чтобы дрогнуть перед подобной участью. Он полагал, что тело его стоит двадцати гиней, будучи молодым, крепким и хорошо сбитым, несмотря на разрушительное действие болезни. Он уже обговорил дело с самой сестрой, и та согласилась, чтобы воскресители расположились в небольшой гостиной рядом с комнатой, где ему предстояло умереть. В момент смерти она разрешит им войти и забрать тело. Молодые люди не питали никаких иллюзий по части христианского благочестия — у них на глазах родителей их вместе с двумя другими детьми унесла вспышка эпидемии, самым ужасным образом. Нам ли думать о Боге, говорил молодой человек.

— Какого он возраста?

— Довольно-таки молодой — ему девятнадцать.

— И, говорите, неплохой образчик?

— Лучше не бывает. Что твой боксер, мистер Франкенштейн. И зубы все целы.

Само собой, меня воодушевила перспектива заполучить такой подарок: если тело будет доставлено сразу после смерти, это обстоятельство имеет неисчислимые преимущества и, несомненно, будет способствовать воздействию электрического потока. Они сказали мне, что молодой человек живет вместе с сестрой недалеко от больницы, в доходном доме на Кармелайт-стрит, откуда до Брокен-док и до реки рукой подать. При благоприятном приливном течении на то, чтобы доставить тело в Лаймхаус, у них уйдет двадцать минут.

— Я хотел бы его видеть, — сказал я. — И желаю находиться поблизости в тот момент, когда вы будете передавать ему деньги, как договорено. Тогда, если он мне подходит, я вам заплачу.

На том и порешили — после того, как они выторговали себе «прибавок», дополнительные десять гиней за ведение сделки.

Я ждал у «Военной фортуны». Той ночью страшно лило — такой дождь бывает лишь в Лондоне. Он подымался повсюду вокруг меня, словно дым, и я укрылся под навесом для кебменов прямо за воротами церкви Святого Варфоломея. Бутройд, Лейн и Миллер вошли внутрь и расположились на скамье у окна, выходящего на ворота; вдобавок они позаботились о том, чтобы поставить на стол перед собою масляную лампу, дабы мне, несмотря на дождь, ясно видны были их лица и жесты. Тут я заметил молодого человека, что переходил площадь, прикрываясь от ливня плащом. Шел он быстро и решительно, не проявляя никаких признаков слабости, но прежде, чем войти в таверну, на миг остановился. Секунду его освещал колеблющийся свет перед входом. У него были черные вьющиеся волосы, а увидав его ясные глаза и полные губы, я тотчас же узнал в нем Джека Кита — он некогда работал со мною в анатомическом театре больницы Святого Фомы. Тут он вошел в «Военную фортуну». Подкравшись поближе к окну, я в смятении наблюдал за тем, как он приблизился к воскресителям и сел за их стол. Он, хоть и испытывал в их обществе видимую неловкость — это обстоятельство меня отнюдь не удивило, — все-таки улыбнулся и что-то сказал Лейну. В тот момент Бутройд взглянул на меня через окно. Я говорил ему, что буду там. Кивнув, я поднял правую руку. То был наш условленный знак. Он вышел на улицу, и я, ни слова не говоря, передал ему кошелек с гинеями. Что мне еще оставалось? То обстоятельство, что Джеку назначено скоро умереть, меня взволновало и опечалило, но, как говорил мне он сам, исследования требуют смелости. Просвещение и усовершенствование мира основано на человеческой отваге. Так он тогда говорил. Неужели теперь мне следовало предать его, а также мои собственные убеждения ради успокоения совести? При всем том оставалась еще и возможность — вероятность — того, что мои электрические опыты вернут его к жизни. Будет ли он жить, улыбаться, смеяться, ходить все тем же быстрым шагом? На этот вопрос ответа я не знал, как не знал его никто в мире.

Я возвратился на Джермин-стрит, где Фред приготовил для меня сбитень — ту смесь, что всегда оказывала на меня действие до странности успокаивающее. Я спросил его, что произошло за день, и он сообщил мне, что в церкви Святого Иакова на той стороне улицы три невесты обвенчались с тремя братьями и что старик, торговавший птицами на углу, свалился замертво. Птицы не улетели, оставшись тихо сидеть в своих маленьких плетеных клетках.

— А более в Лондоне ничего не произошло, — сказал он.

Я рад был это слышать и отправился в постель в добром расположении духа — само собой, ни на миг не забывая о грандиозном эксперименте, мне предстоявшем. Сколько проживет молодой человек, этого вычислить я не мог, однако бледные черты его свидетельствовали о том, что болезнь усугубляется.


Тем утром я доехал до Лаймхауса в коляске. Дабы не сделаться без труда узнаваемым, я старался каждый день нанимать другой кеб. С жителями Лаймхауса я никогда не встречался. Сходил я всегда возле пустого кирпичного склада, построенного между рекой и безлюдной дорожкой, которая шла через местные болота. Оттуда до моей мастерской можно было быстро дойти по заваленной мусором береговой полосе, где на меня с подозрением взирали одни лишь чайки. От мастерской к поселению в самом Лаймхаусе вела тропинка, однако за эти месяцы я постарался, чтобы она стала непроходимой и даже опасной. Поперек дороги я разбросал битое стекло, разные деревяшки и обломки, вынесенные рекой, чтобы отбить охоту соваться туда у любого всадника и возницы. Для барж Лаймхауса ниже по течению имелся свой причал, и никакого резона пересекать этот участок у них не было. Помимо того, на границах своих владений я развесил объявления «Частная собственность». Тем самым до мастерской моей можно было добраться единственно по воде.

Несмотря на зимний холод, я стоял на своем деревянном причале, закутавшись в пальто. Подражая лондонцам, я приучился курить трубку. Я стоял, ожидая, когда наконец покажутся или подадут голос воскресители. Уповать на то, что они выполнят свое дело столь быстро, я, разумеется, не мог — я своими глазами видел юношу живым лишь накануне вечером, — однако мне до того не терпелось взяться за работу, что ни о чем другом думать я не мог. Я подготовил электрические колонны со всем усердием, какого требовал Хеймэн, и в соответствии с его строгими указаниями; теперь же, во время вынужденного праздного ожидания, в голову мне пришла мысль приняться за эксперименты на себе.

Задумайся я на секунду, и этого хватило бы, чтобы убедиться в скоропалительности моего плана; однако меня охватило внезапное желание почувствовать действие электрического потока самым непосредственным образом. Какое ощущение вызывает он, проходя сквозь ткани и мышцы тела, освещая и наполняя энергией каждое русло? Я был не настолько безумен, чтобы испытывать его на всем своем теле; вместо того я поместил металлическую пластинку на запястье, а на кончики пальцев — по небольшому медному колпачку, наподобие наперстка. Мощность тока я выбрал относительно низкую, но все равно, стоило запустить колонну, как я оказался в окружении вспышек молнии — иного слова не подобрать. Как наблюдатель во время опытов, я ни разу не был свидетелем подобного явления и потому заключил, что молния видна лишь субъекту. Длилось это не более двух или трех секунд, но мне показалось, что явление обладает волнообразной природой. Казалось, будто встряхивают световое полотнище.

Когда ощущение прошло, я заметил, что рука моя сильно дрожит, подчиняясь некоему самостоятельному импульсу, — она желала что-то совершить, и я, руководимый одним лишь инстинктом, взял перо и бумагу и тотчас же начал писать; почерк был крупным и вычурным, непохожим на мой. Более странного послания я в жизни не получал. «Вещи посторонние не представляются мне ведущими постороннее существование, — выводила рука, — ко всем окружающим предметам я отношусь не как к отделенным от меня, но как к присущим собственной моей природе. Чувствовать — значит существовать». Тут рука моя замерла, но вскоре начала писать заново, двигаясь все так же вычурно и энергично. «Я пребываю среди неопределенностей, загадок, сомнений, не прибегая к осмысленным фактам» [19]. Остановившись на этом месте, я решился свободной рукой убрать металлическую пластинку и медные наперстки.

Результат опыта меня глубоко поразил, и следующие несколько минут я слонялся по мастерской в состоянии лихорадочного возбуждения. Кто и как породил эти слова? Их явно произвел на свет я сам неким скрытым от себя образом. Но ведь прежде я ни разу не произносил их — насколько мне было известно, я никогда не помышлял о них даже во сне. Что за потайной голос проявился под влиянием электрического потока? Я стукнул кулаком по деревянному столику подле кресел, и он моментально разлетелся в щепки. Казалось, я обрел некий свежий запас сил. Подойдя к деревянной двери, разделявшей две комнаты мастерской, я стукнул по одной из досок и с чрезвычайной легкостью сломал ее. С интересом осмотрев свою руку, я увидел, что она совершенно не пострадала от этих усилий. Я испытал ее силу на лестнице чугунного литья, ведшей вниз, в подвал, и тут же осознал, что в руке кроется неимоверная мощь. Электрический поток сделал ее неизмеримо сильнее, и теперь я способен был согнуть в кулаке железную полосу. Другая моя рука сохранила обычную свою силу.

— Надо следить за тем, чтобы не пожимать никому рук, — произнес я вслух.

То была новая энергия, воздействие которой было непредсказуемо. Решись я пропустить электричество через все свое тело целиком, я переродился бы в новое существо, обладающее огромной силой. Что же будет с молодым человеком, который вскорости окажется в мастерской? Обретет ли и он сверхъестественную мощь?

Должен признаться, я испытал некое облегчение, когда моя рука постепенно возвратилась в привычное свое состояние; этому, однако, предшествовала болезненная судорога, длившаяся несколько минут и принесшая мне жуткие страдания. Я не мог ни напрячь, ни вытянуть руку; вместо того я положил ее на стол и принялся дожидаться, пока это пройдет. Наконец боль утихла. Я проверил пальцы и ладонь на воздействие раздражителей и обнаружил, что они реагируют как обычно и не сделались много сильнее. Мне, разумеется, не хотелось причинять боль моему субъекту, но я знал, что долго длиться она не будет, и это меня утешило. К тому же у мертвых реакции наверняка отличны от реакций живых.

Спустя неделю после этого эксперимента, вышедши на причал, я сделался свидетелем лондонской грозы. Воистину, то была зимняя сказка: сильные раскаты грома эхом отдавались в расселинах и пещерах улиц, а вспышка молнии осветила шпили церквей и купол собора Святого Павла. Зрелище ужасного и величественного в природе всегда приводило мой разум в мрачное состояние, теперь же, когда явления природы столь тесно переплелись с местом обитания людей, — в особенности. В таких случаях все становится единой жизнью. Задумчивость мою прервало появление небольшой лодки, направлявшейся к пристани. Видя, как сильное волнение и начинающийся отлив гонят ее по воде, я опасался за безопасность ее одинокого кормчего. Однако он, судя по всему, был умелым гребцом. Когда он приблизился к берегу, я увидел, что это Лейн.

— В ненастную ночь вы пожаловали, — сказал я ему, помогая укрепить канат на причальном столбе.

— В жизни такой ночи не видывал. Меня Бутройд послал.

У меня сложилось впечатление, что приказам Бутройда следовало подчиняться.

— Что случилось?

— Ничего. Парню недолго осталось. Либо завтра, либо следующей ночью. Готовьтесь — тело мы вам доставим.

Попросивши у меня фляжку с бренди, каковую я ему охотно дал, он выпил половину, прежде чем пуститься в обратный путь. Вспышки молнии словно провожали его на воду, но вскоре фигура его скрылась из виду за пеленою дождя.

Новость о том, что Джеку хуже, целиком завладела моими мыслями. Его доставят ко мне спустя час после смерти, свежим, будто он всего лишь заснул, и я смогу восстановить его естественное тепло и движения. Я разбужу его. Размышления мои не простирались далее, нежели этот первый момент воскрешения, но тут взору моему начали представляться картины его удивления и благодарности за то, что его вернули к жизни. Я взялся за работу в мастерской — необходимо было все подготовить к важнейшему моменту, когда пущен будет электрический разряд. Должно быть, не менее тысячи раз выходил я на пристань, не страшась ветра и дождя, и высматривал воскресителей с их грузом. Я прождал всю ночь напролет — о сне нечего было и думать. С приходом рассвета дождь прекратился. Вокруг было покойно и тихо. Мне опять стало слышно, как Темза бьется о деревянные жерди причала. Тут до меня донесся новый звук — звук плещущихся в воде весел. Я вскочил с кресел и, выбежав наружу, увидал, что Бутройд с Миллером быстро гребут к берегу. Лейн стоял на носу со швартовым канатом в руках, а позади него в лодке кто-то лежал. Это был он. Вместо того чтобы сунуть его в мешок, они аккуратно положили его на корму: одна рука свешивалась за борт, ладонь волочилась по воде.

Пока Лейн привязывал лодку, я не в силах был отвести глаз от тела. Бутройд с Миллером, выскочив наружу, опустились на колени, чтобы перетащить его на причал.

— Осторожнее, ради него, — пробормотал я.

— Всего час как помер, — сказал Бутройд. — Чистенький и свеженький, как заказывали.

Они внесли тело в мастерскую и положили его на длинный деревянный стол, установленный мною.

Бутройд взирал на него с определенным удовлетворением, словно сам помог ему отправиться в мир иной.

— Чистая работа — такой мне исполнять еще не доводилось, — произнес он.

Я заплатил им, как требовалось, десять гиней, и они возвратились в лодку. Я слышал, как они смеются, отгребая от берега.


Глава 9 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 11