home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

Стояло ноябрьское утро. Сквозь щель в ставнях просачивались рассветные лучи, и я различил очертания своих рубашки и сюртука, сложенных Фредом; в полусвете они выглядели до странности живыми, словно с нетерпением ожидали моего пробуждения. Я вновь погрузился в дрему на пару минут, пребывая в блаженном бессознательном состоянии, пока меня не разбудили своим шумом лошади на улице перед домом. Поднявшись с постели, я распахнул ставни. Тогда-то я и увидел его, стоявшего на углу и неотрывно глядевшего вверх на мое окно. Впрочем, заметил я его не сразу. Он походил на часть деревянного крыльца — дерево на дереве, — пока не шагнул вперед. На нем были мой плащ и моя широкополая шляпа, однако я ни на секунду не сомневался в том, что это он; лицо, белое, покрытое морщинами, казалось смятым, словно лист бумаги, и на нем я увидал те же пустые глаза, что смотрели на меня со стола в мастерской. Он, верно, нашел мой адрес на счетах, которые украл из мастерской, и теперь сумел меня отыскать. Стоял он совершенно неподвижно и не предпринимал попыток завладеть моим вниманием — лишь смотрел вверх безо всякого выражения. Затем он неожиданно повернулся и пошел прочь.

Охватившие меня изумление и испуг невозможно описать. Я вбежал в кухню, где Фред жарил мне на завтрак телячью котлету.

— Брось все дела и уходи, — сказал я.

Он взглянул на меня, не веря своим ушам.

— Ты ни в чем не провинился, Фред. Вот тебе деньги на житье. Я должен уехать. Я должен немедленно уехать.

— Да вы еще не проснулись, мистер Франкенштейн.

— Это не сон, Фред. Это явь. Я должен как можно скорее покинуть этот дом. Над ним тяготеет страшная участь.

Нетерпение и тревога мои, казалось, передались ему. Он бросился в спальню и принялся паковать мой кофр, хотя ни малейшего представления о том, куда ехать, у меня не было.

В кратчайший срок я готов был к отъезду. Я дал Фреду связку ключей, строго наказав ему запереть все двери и окна.

— Я тут буду, останусь дом охранять, как пес, а ежели меня нету, значит, я у матери, в Шортс-рентс, — сказал он.

— Достаточно ли тебе на расходы денег, что я дал?

— Вы очень щедры, сэр. Когда же вы вернетесь?

— Не могу сказать. Не знаю.

Вышедши на улицу, я с опаской посмотрел в одну сторону, в другую — на случай, если он возвратился; никаких следов не было. Я по-прежнему не представлял себе, куда поеду, но тут мне вспомнилось путешествие, недавно предпринятое Биши. Он говорил мне, что карета на север отправляется от Энджела в Ислингтоне — туда-то, подчиняясь внезапному и неукротимому инстинкту, я и отправился. По весьма счастливой случайности карета задержалась из-за столкновения, перекрывшего Эссекс-роуд, и мне удалось купить билет, по которому я мог, если пожелаю, добраться до Карлайля. Я рад был отъехать от Лондона на расстояние как можно большее.

Попутчикам я, верно, казался странен, ибо всю дорогу молчал, пребывая в каком-то ступоре. В Мэтлоке мы передохнули и сменили лошадей, и я попытался заснуть на отгороженном сиденье в гостиной тамошнего трактира. Но покой ко мне не шел. Из головы у меня не выходил образ его, закутанного в мой темный плащ, не сводящего пустых глаз с моего окна. Я сошел в Кендэлле и пересел на местную почтовую карету, направлявшуюся в Кезуик, о котором некогда упоминал Биши. Во время поездки ландшафт и вправду радовал глаз, хоть душевный настрой и не позволял мне толком воспринимать его красоты. Огромное озеро напомнило мне Женевское, а горы вокруг походили на уменьшенные копии, оставшиеся от тех, что окружали мой родной город. Я не удивился бы, прозвучи над водой колокол великого собора. Все это я охватил одним взглядом, тогда как тревожные мысли мои оставались далеко. Удастся ли мне когда-либо избавиться от этого демона, этого инкуба, что преследует меня?

Мне указали на небольшой трактир с комнатами для путешественников, где я и устроился на ночь. Спал я, увы, некрепко, часто просыпаясь, разбуженный грозой, что катилась над горами, да собственным беспокойным сознанием, то и дело во мне шевелившимся. Как бы то ни было, первый день я провел в попытках утомить себя прогулками по самым крутым склонам. Быть свободным, жить среди гор — теперь это представлялось мне вершиною мечтаний. Я раздумывал о том, не удалиться ли мне на родину и не зажить ли там в блаженном отшельничестве.

Вечером я возвратился в трактир усталым и готовым уснуть. Я съел ужин, поставленный передо мною женой хозяина, и выпил огромное количество камберлэндского эля, сдобренного портом и перцем. Но покой все не шел ко мне. Я лишь некрепко дремал, отдых мой прерывался словно бы вспышками молнии, в которых мельком виднелись очертания и фигура существа. Поднявшись на заре, я отправился к озеру. Прилегавший к трактиру сад спускался вниз, к самому берегу; там я и остановился, озирая неподвижную и тихую картину пред собою. Неподалеку от середины озера был остров, уже отчасти освещенный лучами солнца, тогда как ландшафт позади него — холмы и горы — все еще находился в тени. От воды поднималась дымка, клубившаяся по ее поверхности; помимо того, любопытное зрелище представляли собою скопления легких испарений, которые будто нависали над водой, образуя узор, напоминавший вихрь или же водоворот.

С другой стороны острова появилась небольшая лодка; казавшаяся поначалу пятнышком в окружавшем меня тумане, она постепенно росла. Рыбаки в этих краях подымаются рано. Когда суденышко подошло ближе к берегу, я различил человека, стоявшего во весь рост на носу — темная фигура, силуэт на фоне воды и испарений. Он приблизился, и я увидел, что руки его подняты над головой и что он словно бы машет мне. Решив, что с ним, вероятно, стряслась некая беда, я помахал в ответ, желая его ободрить. И тут я, к полнейшему изумлению и ужасу своему, осознал, кто он такой, тот, что стоит в лодке и приветствует меня. Существо все приближалось, уже видны были омерзительные желтые волосы и пустые серые глаза. Вот он протянул руки вперед. Ладони его были в крови.

Я повернулся и побежал к трактиру, в спешке запнувшись о корень дерева; поднявшись с земли, я со страхом взглянул через плечо. Лодка, а с ней и тот, кто в ней был, исчезли. Их, верно, поглотил туман, успевший наползти на дальний берег. Тем не менее я заторопился назад в трактир и, хотя понимал, что его ничем не удержать, инстинктивно запер дверь своего номера. Посещение это было свидетельством некоего ужасного происшествия. В этом я был уверен. Окровавленные руки его знаменовали некое преступление, совершенное во имя мести. Я подошел к окну, выходившему на сад и озеро, однако он более не появлялся. Первым моим побуждением было бежать, но тут я остановил себя. Не могу же я весь остаток жизни провести, сломя голову спасаясь от моего преследователя; Каин и тот не заслужил столь страшной участи.

Я решил возвратиться в Лондон и там разведать обо всех деяниях, какие он мог совершить. В определенном смысле мне любопытно было узнать, каков характер его подвигов, ибо в них могла отчасти проявиться его низкая натура. Возможно, я своими глазами увижу природу того, что сотворил. Однако то были мысли мимолетные, не поддающиеся определенному выражению, даже попытайся я их объяснить самому себе. Я по-прежнему был целиком погружен в водоворот страха и недобрых предчувствий.

Обнаружив, что следующая карета в Лондон отправляется из Кезуика утром, остаток дня я провел у себя в комнате, пристально глядя на озеро — не покажется ли он снова. Ничего. Я подозревал — я знал, — что он последует за мной в Лондон; удалось же ему выследить меня в этом уединенном месте. Совершенно не имея представления о том, как он перемещается, я тем не менее полагал, что он по-прежнему обладает сверхъестественной силой. Опасения мои возросли, когда на следующее утро я сел в карету и отправился на юг.

Как только я наконец очутился среди полей и садов лондонских предместий и до меня донесся запах города, страх мой усилился невероятно. Казалось, будто запах этот издает он. Подъехали мы через Хайгейт, и с холма глазам моим открылась громада, кипящая и дымящаяся впереди. Спустись я опять туда, в эти улицы, в эти внутренности, суждено ли мне когда-либо освободиться вновь? Надвигающийся звук наводил на мысли об огромном стаде животных; я знал, что среди них вскоре поселится и он.

Нанявши кеб от Энджела, я доехал до Джермин-стрит. К дому я приблизился с долей опасения — в воображении мне рисовалось, как он поджигает его либо наносит ему тот или иной ущерб. Однако дом, как и прежде, стоял на тихой улице, нетронутый, с запертыми дверьми и ставнями. Я вынул ключи и вошел. Взбираясь по лестнице, я услыхал слабый звук.

Стоило мне взойти повыше, как я понял, что кто-то негромко разговаривает в моих комнатах наверху. Мне слышен был голос, тихий, задумчивый. Внезапное движение заставило меня на миг насторожиться, а затем на верхушке лестницы показались Биши с Фредом.

— Виктор, вы пришли — слава богу! — Беспокойный голос Биши пробудил все мои собственные страхи.

— Что такое? Да что же случилось?

— Гарриет убита.

Я покачнулся на лестнице и схватился за перила, чтобы не упасть.

— Я не…

— Ее нашли в Серпентайне. Жутким образом задушенною.

— Я его на улице повстречал, сэр, — рассказывал мне Фред. — Он умолял, чтоб я позволил ему побыть здесь, где его никто не обеспокоит.

Я его почти не слушал.

— Когда это произошло?

— Четыре ночи назад.

Стало быть, стоящим на углу я видел существо наутро после преступления.

— И это еще не самое худшее.

— Худшего и представить себе нельзя!

— Ее ожерелье — орудие, которым она была убита, — найдено было в кармане Дэниела Уэстбрука.

— Дэниела, ее брата? Нет, это невозможно! Это вне всяких резонов. Он ее обожал. Он был ее заступником. — Я медленно взошел по лестнице, закрывши глаза рукою — в эту минуту я не желал видеть ничего вокруг.

— Он за решеткой в Кларкенуэлле, — сказал Фред.

— Этого не может быть.

Внезапно мне представилось, как существо машет мне с озера окровавленными руками; я взбежал по лестнице и кинулся к тазу в спальне, где меня вывернуло наизнанку.

Биши вошел вслед за мною.

— Ианте отправили к сестрам Гарриет. Там ей будет лучше всего. После похорон — не знаю.

— А вы?

— Фред любезно согласился, чтобы я побыл тут. Разумеется, до вашего возвращения.

— Нет, Биши. Оставаться здесь вам опасно.

— Опасно?

— Думаю, Биши, вам следует уехать из Лондона. До тех пор, пока не утихнет горе. Здесь вас окружает слишком много воспоминаний. Что вы сделали с платьями Гарриет?

— С платьями? Они все так же висят у нас дома.

— Фред за ними зайдет. Он раздаст их на улицах. Иначе нельзя, Биши. — Должно быть, я говорил как безумец, ибо он положил ладонь мне на руку.

— От этого, Виктор, горе мое не уменьшится. Разве это возможно? Каждое мгновение я ощущаю ее отсутствие. Я видел ее тело на берегу у воды.

— Необходимо с чего-то начинать. Я провожу вас до станции. Я куплю билет. Помнится, вы как-то говорили о Марлоу, что на Темзе. Вы ведь ездили туда в каникулы, кататься на лодке?

— Да, в школьные времена.

— Тогда отправляйтесь туда. Есть ли у вас деньги на поездку?

Он покачал головой.

— Содержание свое я истратил.

Я вынул кошелек с соверенами и отдал ему.

— Этого будет довольно.

Не давая ему времени на раздумья или споры, я проводил его до станции на Сноу-хилле и уговорил сесть в почтовую карету. Я знал, что ему необходимо уехать из города. Будучи моим другом и спутником, он мог пострадать от мести, подобной той, что настигла Гарриет.


Возвращаться на Джермин-стрит мне не хотелось — было еще не время. Вместо того я направился к Серпентайну в Гайд-парке. Это небольшое водное пространство, вытянутое в длину, населенное дикими птицами всех мастей. Я прошелся вдоль него, надеясь обнаружить место, где Гарриет задушили и бросили в воду. Мне хотелось отыскать какие-либо следы существа. Сомнений в том, что он последовал за Гарриет и убил ее, у меня не было. Я понимал это до того ясно и точно, словно видел происшедшее своими глазами. Убийца — он. В этом нет сомнений. Но ведь в определенном смысле убийца — я сам. Орудие, которым была убита Гарриет, сделал я — преступление не менее тяжкое, чем если бы я сомкнул у нее на шее собственные руки. Что мне делать? Объявить себя виновным? Тогда меня сочтут сумасшедшим в плену безумного бреда. Дэниела Уэстбрука мне не спасти.

Пониже пешеходной дорожки находился темный участок берега, куда я и направился. Среди деревьев и кустов, обрамлявших воду в том месте, я заметил легкое шевеление; судя по едва различимому звуку, там что-то двигалось шагом медленным и ровным. Нечто шло в ногу со мною. И тут я заметил его, в шляпе и плаще; на мгновение повернувши ко мне белое, изборожденное морщинами лицо, он бросился прочь. Других доказательств не требовалось. Он желал видеть мои слезы, а может быть, и порадоваться им. К тому же он обладал некоей способностью читать мои мысли. Иначе зачем ему было поджидать меня на месте преступления?

Полнейшая невозможность открыться какому бы то ни было живому существу вновь заставила меня ощутить растерянность и унижение. Меня запрут в Бедламе, где под конец я, вероятно, примусь искать безумия, дабы облегчить свои страдания. В несчастье своем я тем не менее почувствовал в себе неожиданную устремленность и обновленное мужество. Я вернусь в мастерскую у реки и буду ждать его появления. Я устрою ему допрос. Возможно, я даже стану умолять его навеки покинуть место его гнусного преступления. Мысль о том, что он способен на рассуждения, не приходила мне в голову ни на секунду, однако не исключено, что он послушается приказа. Я его создатель, так пускай он выучится подчиняться.


Сперва же я обязан был навестить Дэниела Уэстбрука в его темнице и попытаться, насколько то было возможно, успокоить его. На следующее утро я отправился в Новую тюрьму в Кларкенуэлле, запасшись деньгами для стражи, а также книгами и свежей провизией для самого Дэниела. Его поместили в темницу под землей. Меня провели вниз по мрачному коридору — освещенный факелами, он пропитан был запахами мочи и сырости.

— Хуже, чем твой Ньюгейт, — шепнул мне стражник.

Дэниел находился в маленькой каморке в конце коридора; когда я вошел, он вскочил со своей дощатой койки и обнял меня.

— Как мило с вашей стороны, Виктор, как хорошо!

— Что же тут хорошего? Ничего хорошего я не сделал. — Оказавшись лицом к лицу с неведающей и невинной жертвой моего собственного преступления, я едва отдавал себе отчет в том, что говорю.

— Вам известно, в чем меня обвиняют?

— Станемте говорить по порядку. Я горячо верю в вашу невиновность и испробую все доступные мне средства, чтобы вас освободили.

— Они говорят, что я убил Гарриет!

— Расскажите мне, что произошло.

— Я пошел к Серпентайну, чтобы встретиться с нею. Мы часто гуляли там по вечерам. На привычном нашем месте встречи ее не было. Утомленный после дневных трудов, я уснул под деревом — меня убаюкал звук воды, — но затем меня грубо растолкали. То был отряд стражников. К ужасу своему, я увидел, что руки мои измазаны кровью. Обыскавши меня в участке, они нашли у меня в кармане ожерелье. Как оно могло попасть ко мне в карман? Поначалу они приняли меня всего лишь за вора или разбойника. Но после в воде нашли тело. Она была задушена этим ожерельем, чему сопутствовало сильное кровотечение из носу. Виктор, разве подобное возможно себе представить? Разве возможно обвинить в ее убийстве меня?

— Здесь какое-то ужасное недоразумение, Дэниел. Умышленное искажение фактов. Есть ли у вас поверенный?

— У меня нет средств…

— Положитесь на меня. Каковы здесь условия?

— Посмотрите вокруг. Единственное утешение я вижу в том, что в тюрьме этой содержатся демократы и революционеры. Они, однако ж, не испытывают ко мне товарищеских чувств. Они взирают на меня с ужасом. Как на убийцу собственной сестры.

Стоя в этой проклятой темнице с утоптанным земляным полом, я решился испытать все до единого способы, чтобы спасти Дэниела от казни. Последовательность событий была, как мне казалось, ясна. Свершивши преступление, существо в злобе своей задумало навести подозрения на другого. А может быть, он, руководствуясь неким примитивным сознанием, полагал, что, отведя подозрения от себя, сам избавится от вины. Кому дано понять его резоны? Знал ли он, что Дэниел — брат Гарриет, или же набрел на него, спящего, по случайности?

Уходя от Дэниела, я бросил взгляд назад, на его тускло освещенную темницу. Казалось, на всей земле не найти человека более одинокого и несчастного, чем он. И попал он сюда из-за меня! За преступление, совершенное мною, будут судить его; ему предназначен мой приговор! Будь у меня возможность поменяться с ним местами, я сделал бы это без колебаний.


Покинув Кларкенуэлл, я отправился в Бартоломью-клоус, где находилась контора моего адвоката. Мистер Гарнетт оказывал мне помощь в покупке мастерской в Лаймхаусе, однако из собственных его слов я знал, что он занимается также и криминальными делами. Это был человек с румяным лицом, неимоверно любезный; пока я выкладывал обстоятельства дела, он внимательно слушал.

— Ваш друг попал в серьезный переплет, — сказал он. — Я читал об этом случае в «Хронике», мистер Франкенштейн.

— Что общественное мнение — настроено против него?

— Определенно. Но правосудию это не помеха. — Манера говорить у него была обнадеживающая, и я немедленно ухватился за его слова.

— Стало быть, Дэниела можно спасти?

— Если таковая возможность существует, это будет сделано. Где находятся супруг и дитя несчастной дамы?

— Ребенок у ее сестер в Уайтчепеле. Супруг же… удалился в сельскую местность в поисках успокоения.

— Он сын баронета, не правда ли? Так сказано в «Хронике».

— Верно.

— Это еще более усложняет положение вашего друга. Не выпьете ли со мной стаканчик хересу? Холодно на дворе, не правда ли? — Он поднялся из-за стола и, наполнив два стакана, подошел к окну. — Отсюда прекрасный вид на церковный погост, мистер Франкенштейн. Занятно размышлять о том, сколько человек там похоронено. За прошедшие столетия их накопилось немало. Восстань они из мертвых, во всей округе, я уверен, не останется места.

Пускаться в подобные рассуждения мне не хотелось.

— Есть ли шансы на то, что Дэниела выпустят до суда?

Он засмеялся в самой что ни на есть вежливой манере.

— Боюсь, ни малейшей возможности. Забудьте и думать. Если он невиновен, то убийца, разумеется, по-прежнему бродит по улицам Лондона. Есть надежда, что он убьет кого-нибудь еще при точно таких же обстоятельствах.

— И тогда Дэниела могут оправдать?

— Тогда появятся основания начать защиту. Есть ли у вас какие-либо сомнения относительно невиновности вашего друга?

— Нет. Ни единого.

— Отчего вы так уверены?

На секунду я замешкался с ответом.

— Я прекрасно знаю его. Насилие совершенно чуждо его натуре. В особенности когда речь идет о его любимой сестре.

— Но ведь люди, мистер Франкенштейн, не всегда то, чем кажутся. Они таят в себе секреты. Действуют под покровом темноты.

— Дэниел не таков.

— Прекрасно. Сегодня днем я нанесу визит в полицейский участок и ознакомлюсь с уликами по его делу. Прошу вас не пытаться увидеться с заключенным. Вам нельзя быть замешанным в это дело. Вашим посредником буду я. Власти достаточно хорошо меня знают. Пока же я предложил бы вам уехать из Лондона куда-нибудь на свежий воздух. На нас надвигаются туманы.

— Но Дэниел…

— До суда сделать ничего нельзя. Оставьте мне адрес, по которому я смогу вас найти.


Происшествия того дня и встреча с Дэниелом в темнице напрочь лишили меня сил. Я возвратился на Джермин-стрит, где Фред приготовил мне блюдо из яиц и масла.

— Что, видали вы диавола в облике человечьем? — спросил он меня.

— Что?! Что ты несешь? — Я, верно, посмотрел на него весьма свирепо, ибо взгляд мой заставил его отпрянуть.

— Я про брата, сэр.

— Про брата? — Я секунду помедлил, чтобы собраться с мыслями. — Да, я его видел. Он не дьявол. Он так же невиновен в этом преступлении, как и ты, Фред. — На этом я, свесивши голову, заплакал.

Фред пришел в беспокойство и запрыгал с ноги на ногу.

— Еще масла не желаете, сэр?

Он выбежал из комнаты и возвратился с носовым платком, который с деликатностью положил у моего кресла. Я плакал по себе, плакал по Дэниелу, плакал по Гарриет — то была целая буря слез, омраченная еще и тем, что никакого выхода из положения не предвиделось. Мистер Гарнетт посоветовал мне уехать из Лондона, и я на миг подумал было, не отправиться ли мне в Марлоу, к Биши, но по кратком размышлении отказался от этого плана. Я по-прежнему желал встретиться с существом. Если не удастся унять его или же уговорить скрыться в каком-либо уединенном месте, то мне придется тем или же иным образом прервать созданную мною жизнь. Другого пути не было. Мои электрические приборы в мастерской он разломал; однако неужели не найдется способа использовать энергию батарей, чтобы уничтожить его?


Журнал Виктора Франкенштейна

В нетерпении узнать новости о Дэниеле, на следующий день я снова отправился в Бартоломью-клоус, где мистер Гарнетт приветствовал меня с мрачным выражением лица.

— Надежды весьма мало, — сказал он. — Свидетельства очень сильны. Похоже, ваш друг — этот самый мистер Уэстбрук — готов сознаться в преступлении.

— Разве возможно ему сознаться в том, чего не совершал?

— Когда его задержали у Серпентайна, он был не в себе и говорил едва связно.

— Его грубо разбудили ото сна.

— Он бормотал о том, что с сестрой его произошло нечто ужасное.

— Предчувствие. Видение.

— Закону, мистер Франкенштейн, не пристало полагаться на видения. — Он подошел к окну и снова взглянул на двор церкви Святого Варфоломея. — Вы все-таки решили не уезжать из Лондона?

— Мне необходимо остаться на несколько дней.

— Понимаю. Похороны миссис Шелли состоятся в пятницу. Хотите ли вы, чтобы я вас сопровождал?

— Нет. Вы очень любезны. Но я пойду с Биши.

— Церковь Святого Варнавы. В Уайтчепеле. — Он записал на карточке место и время. — Не сочтите за труд передать от меня поклон мистеру Шелли.


Возвратившись на Джермин-стрит, я тут же призвал Фреда и велел ему отправиться в Марлоу способом как можно более скорым.

— Если потребуется, смени лошадей, — сказал я ему. — Лети как ветер. Возьми с собой эту записку. — Я нацарапал послание, в котором умолял Биши покинуть его уединение и приехать на похороны Гарриет. — Лети как ветер, — повторил я, вкладывая записку ему в руку.

— Одна нога здесь, другая там, — сказал он.

— Найти мистера Шелли будет нетрудно.

— Странный он тип, вот что я вам скажу. Одет в синем. Галстук развязан.

Я с нетерпением ожидал их возвращения. Мистер Гарнетт знал толк в предсказаниях: туманы действительно пришли тем же днем, вскоре после полудня, и из окна ничего было не видать, одни лишь серо-зеленые испарения, колыхавшиеся на прерывистом ветру. Фигуры на улице я различал лишь смутно — темные силуэты на фоне движущихся миазмов, и только. Случалось, внимание мое приковывала к себе фигура выше ростом или быстрее других. Что, если это существо ходит взад и вперед у моей двери? Пребывая в беспокойном состоянии рассудка, я едва ли не жаждал столкновения — я был полон решимости в своем намерении укротить его.

Пополудни следующего дня я услышал на лестнице шаги Фреда. Он вошел в комнату один.

— Где мистер Шелли?

— Он шлет свои сожаления, сэр. Сколько он слез пролил!

С этими словами Фред протянул мне письмо, на котором характерной рукой Биши — почерком крупным, разбегающимся — надписано было мое имя. Он просит прощения за то, что остался в Марлоу, в чем виновато его жалкое, ослабленное состояние; у него нет сил на то, чтобы прийти на похороны Гарриет, могущие лишь увеличить испытываемую им печаль, добавив к ней новое бремя горестей. Как бы горько ни упрекал он себя за свою немощь, он понимает, что подобного удара ему не перенести.

Я все еще не способен осмыслить смерть Гарриет, а потому видеть, как ее опускают в землю церковного двора, слушать глупости священника — все это принизит в моих глазах значимость потери.

Далее он сообщал мне, что Годвин с дочерью, дабы находиться поближе к нему, поселились в Марлоу.

Я уже рассказывал о мистере Годвине, социальном философе. Он великий толкователь прогресса, и общество его приносит мне немалое утешение. Его сопровождает дочь Мэри, матерью которой приходилась досточтимая Мэри Уоллстонкрафт. По словам мистера Годвина, пылом и интеллектом она не уступает своей матери. Вполне готов в это поверить. Прошу Вас, поцелуйте за меня сестер Уэстбрук. Я буду писать к ним с первою же почтой.

Преданный Вам навеки Биши.

Краткость этого письма меня удивила, как и нежелание Биши присутствовать на похоронах, однако и то и другое я приписал его непомерному горю.


Журнал Виктора Франкенштейна

В ту пятницу утром я пришел на похороны в маленькую церковь Святого Варнавы, прямо за главной улицей Уайтчепела. Сестры Гарриет побелели от горя. Эмили несла Ианте; младенец за всю церемонию не издал ни звука. Некогда Эмили вызывала во мне нежные чувства, но с тех пор эти слабые душевные волнения давно успели меня покинуть. Отец их был с виду крепче и, не побоюсь утверждать, бодрее, чем при последней нашей с ним встрече. Мы вышли в церковный дворик; валил густой снег. Открытую могилу, когда гроб бедняжки Гарриет предавали земле, уже окаймляла белая бахрома. Стоило гробу опуститься на ровную землю, как из купы деревьев позади нас неожиданно донесся шелест, словно кто-то забился в ветвях. Я убежден, что все мы в тот момент испытали внезапный ужас: я усмотрел в этом присутствие существа, для остальных же то был предмет некоего неведомого страха.

— Лиса, — громким голосом произнес мистер Уэстбрук. — Эти лисята всю растительность губят.

Когда все было кончено, ко мне подошла Эмили, по-прежнему держа на руках Ианте.

— Суд над Дэниелом назначен на утро понедельника, — сказала она. — Вы придете?

— Разумеется.

— Есть ли надежда?

— Не стану притворяться перед вами, Эмили, будто я питаю какую-либо надежду.

— Я так и думала. Но вы будете там? — Я еще раз пообещал прийти. — Мистер Шелли писал к нам об Ианте.

— Он говорил мне об этом.

— Его горячее желание таково, чтобы мы продолжали быть ее опекунами. Того же хотим и мы сами.

— Лучше о ней никто не позаботится.

— Мы воспитаем ее так, чтобы почитала отца и преклонялась пред памятью матери.

Устремленность Эмили вновь, как и при первой нашей встрече, поразила меня.


Утром того понедельника я пошел в суд, находившийся в Олд-Бейли; заседательная палата, где должно было происходить слушание, показалась мне более похожей на картонный театр марионеток, нежели на место, где вершится правосудие. Судья разодет был в пурпур и белое, к носу же он прижимал льняной платок, дабы отогнать привязчивый запах гниения — тюрьма кишела болезнями. Присяжные сидели на поставленных в два ряда скамьях по левую руку от членов суда; то были, разумеется, лондонские домовладельцы, обладавшие сполна кичливостью и самодовольством, что присущи этому племени. В основном помещении суда собралась большая толпа, составляли которую лавочники и подмастерья, бродячие мальчишки и исполнители баллад — все, у кого в тот день не было других развлечений или занятий. Были там и репортеры, газетные писаки, являющие собой источник непрекращающихся толчеи и шума. Все это было весьма похоже на жизнь лондонской улицы. По правую руку от суда стояла небольшая деревянная трибуна для свидетелей — туда, к великому любопытству зрителей, ввели Дэниела. Запястья его были скованы кандалами, одет он был в то же платье, что я видел на нем в кларкенуэллской темнице. Наконец судья призвал всех присутствующих к тишине, и судебный клерк речитативом проговорил молитву Божественному Судии, под хранящим взором которого, надо полагать, и должно было происходить все это действо. Дэниел молиться не стал, но все так же спокойно стоял, опустивши глаза на свои руки в оковах. Затем один из сидевших за столом судебных поверенных, тот, что занимал следующее после судьи место, принялся зачитывать обвинения — напыщенным тоном, в полный голос. Дэниел стоял едва ли не навытяжку, не шевелясь, насколько возможно было видеть; он ловил каждое слово, словно речь шла о чужом преступлении. Когда поверенный закончил читать свой перечень, Дэниел оглядел суд с выражением нетерпения на лице.

Его спросили, желает ли он, как ответчик, сделать заявление, и он ответил искренним: «Невиновен!» На свидетельское место — прямо напротив того, где стоял Дэниел, — вызваны были офицеры стражи. Первый из них, Стивен Мартин, рассказал о том, при каких обстоятельствах «обвиняемый» был обнаружен под деревом у Серпентайна. «Это, — сообщил присяжным судья, — озеро, находящееся в Гайд-парке». Присяжные, которым это и без того было наверняка известно, восприняли данные сведения с величайшей серьезностью. Затем Мартин перешел к разъяснениям того обстоятельства, что руки и щеки обвиняемого оказались в крови. Когда же обвиняемый был вслед за тем арестован и отведен в будку часового на углу Куинс-гейт, в кармане брюк его найдено было ожерелье. Говорил Мартин, к большому неудовольствию грошовых писак, быстро, голосом высоким, вызывавшим смех среди зрителей попроще.

Похоже, что по английскому закону обвиняемому позволяется задавать свидетелям вопросы и опротестовывать их слова; в континентальной Европе подобное не принято. Дэниел тут же спросил Мартина, был ли у него, Дэниела, удивленный вид, когда нашли ожерелье.

— Да. Еще бы, — ответил тот в своей быстрой манере. — Вид у вас, ничего не скажешь, ошарашенный был. Только ведь это все оттого, что вы играли роль — Господь свидетель!

— Вы нашли меня спящим под деревом?

— А то где же.

— С какой стати убийце и вору укладываться спать на месте собственного преступления?

— С какой? Да с такой, что обвиняемая персона — ваша, то бишь — есть из ума выживши. — Мартин постучал себя по лбу, к большому удовольствию зрителей.

— Так кто же я, мистер Мартин, — сумасшедший или актер? Не могу же я быть и тем и другим.

— Это уж как вы сами пожелаете, мистер Уэстбрук. Мне все едино. — Мартин от души расхохотался.

Второй и третий стражники описали, как было обнаружено тело Гарриет; рассказы их друг от друга ничем не отличались. Нашли ее двое детей в тени мостика, что пересекает Серпентайн посередине. Дэниел слушал показания свидетелей с огромным вниманием, вытянувши скованные руки перед собой, а в конце лишь склонил голову Задавать им вопросы он не пожелал. Отчет о том, как обнаружили его сестру, словно лишил его на мгновение дара речи.

Впрочем, после, когда судья спросил его, не хочет ли он произнести последнее слово, он поднял голову и спокойно посмотрел на судей.

— Правосудия я здесь не жду, — сказал он. — Я давно уж пришел к выводу, что судебная система в нашей стране насквозь прогнила.

На этом судья перебил его:

— Ваше дело, сэр, — защищаться, а не высказывать ваше мнение об английском законе.

— Но в этом-то и есть смысл моих слов! В том, что в зале английского суда правосудия не найти.

— Смысл не в этом. Слова ваши лишены всякого смысла. — Судья начинал сердиться. — Я отказываюсь принимать их к сведению как бессмысленные.

— Тогда я буду защищаться с помощью простых слов. Я невиновен. Я непричастен к смерти моей сестры. Насилие как таковое вызывает у меня отвращение. Направить же его против члена моего собственного семейства — это для меня немыслимо. Возможно ли обвинять в подобном преступлении брата? Любящего брата, который помогал растить ее с младенческих лет? Нет, нет. Подобное никак невозможно. — Он остановился, пытаясь справиться с охватившими его чувствами. — Как она встретила свой конец — сие мне неведомо. Не знаю, как вышло, что лицо и руки мои были в крови. Не знаю, как вышло, что ожерелье ее было найдено у меня в кармане. Могу лишь догадываться, что виноват здесь некий враждебный заговор. Некая адская сила. Знаю лишь одно: это не я.

Слова его, произнесенные с очевидной искренностью, встречены были ропотом одобрения со стороны зрителей, которых судья быстро заставил замолчать. Дэниела увели, и присяжные удалились в другую комнату.

Я остался в здании суда — одиночества мне было не вынести. Я знал, что Дэниел невиновен, однако теперь ему приходилось защищать свою жизнь, а я тем временем сидел в бездействии и наблюдал за ним. Вдобавок мне известно было, какой вынесут вердикт. Закон — сеть, капкан, он связывает свою жертву, как бы та ни билась, чтобы освободиться. Не прошло и часа, как присяжные возвратились, и Дэниела в кандалах снова ввели в зал. Лицо его было залито краской; всходя на свидетельскую трибуну, он споткнулся. «Невиновен!» — выкрикнул кто-то, и в зале суда послышались разрозненные аплодисменты. Дэниел покачал головой, слегка нахмурившись, и подался вперед, чтобы выслушать вердикт присяжных. Он не заставил себя ждать. Виновен в противозаконном убийстве. После этого наступила тишина — тишина, в которой до сознания присутствующих доходило, сколь мрачна его судьба.

Затем Дэниел с выражением едва заметного волнения повернулся к судье; тот покрыл свой парик черною тканью, устроив из этого настоящую церемонию. Судья перечислил обстоятельства, при которых, как предполагалось, Дэниел убил свою сестру, с явным удовольствием задержавшись на подробностях обнаружения тела. Затем огласил приговор, полагающийся виновному за преступление, которое он назвал «чудовищным убийством» и «злом воистину непостижимым». В этом я был с ним согласен, хоть и знал, что свершивший это деяние находится не здесь. Дэниел выслушал смертный приговор с замечательным спокойствием. В этом я не сомневался, даже не видя его лица — он стоял спиной к залу суда, оборотившись к судье. Покидая зал, держался он прямо и в мою сторону не взглянул.


Глава 11 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 13