home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

В утро казни я поднялся до рассвета. Разве мог я спать? Мистер Гарнетт сообщил мне, что Дэниела отвезут в Ньюгейт, где, за стеной, и состоится церемония казни. Всю ночь я провел, воображая терзания приговоренного. Я оделся и вышел на улицу, чтобы разогнать мысли, но тут некий невольный импульс, который было не преодолеть, заставил меня пойти прямо к Ньюгейту. Торопясь поспеть на зрелище, я походил на человека из толпы. Если возможно быть двумя людьми сразу, то состояние мое было таково: я хотел спрятаться ото всех и оплакивать судьбу Дэниела, запершись в какой-нибудь потайной комнате, но в то же время я с горящим взором уже устремился к тюрьме, чтобы посмотреть, как с ним расправятся. Казалось, меня обуял некий дух, что тяготеет над Лондоном в дни повешений, некая жажда крови и наказания, не поддающаяся логике. Позднее в голову мне пришло еще одно соображение. Я подарил жизнь существу, но не влияет ли на меня самого присутствие этого существа?

Когда я добрался до Ньюгейта, было еще очень рано, однако народу там оказалась такая уйма, что дальше дворика церкви Святого погребения мне было не пройти. Дети, уже собравшиеся кучей на самом возвышенном месте, подняли крик и вой — то была настоящая какофония, которая могла бы посрамить племя обезьян в джунглях Нигера. Свист подхватили и другие люди из толпы, некоторые принялись плясать и распевать непристойные песни. Подобного абсурдного веселья пред лицом смерти я никогда не видывал. Английская толпа, визжащая, хохочущая, орущая, есть ужасающее явление в мире, который мы изволим называть цивилизованным. Открытое пространство перед тюрьмой занято было мужчинами и женщинами, всем своим видом напоминавшими воров и гулящих, а также прочих грубиянов и злодеев всех мастей. Запах от них шел невыносимый. Они свистели и подражали мистеру Панчу [22]; они пили из бутылей и дрались между собой. Кое-кто из них бесцеремонно мочился на стены самой тюрьмы, крича, как принято в Лондоне: «Невмочь!»

Когда через небольшую дверь, выходившую на Ньюгейт-стрит, вывели Дэниела, наступило затишье. Затем момент узнавания прошел, и раздался страшный рев, в котором были ненависть и торжество. Вся отвратительная церемония словно представляла собою некий ритуал человеческого жертвоприношения, призванного излечить общество. Из-за облаков вышло солнце. Дэниел взошел по ступеням на виселицу, встреченный таким хором оскорблений и непристойностей, что удивительно, как он все выдержал. Но он словно бы и не слышал никаких проклятий. Пред лицом полнейшего бесчинства он оставался вполне спокоен; черты его если что-то и выражали, то решимость, даже отрешенность. Однако лай толпы от этого не прекратился. Я глядел на воздетые кверху лица собравшихся, столь счастливые и возбужденные в преддверии предстоящего, что при виде их в голове складывалась картина воплощенного зла. Возможно ли средь этого скопища гнусного порока поверить в то, что человечество создано по образу и подобию Божьему? Божественным человеческий облик не назовешь.

Вокруг шеи Дэниела закрепили петлю, на голову ему натянули грубый мешок — не знаю, было ли в том желание пощадить его чувства. Когда на лице его возникнет гримаса смерти, будет ли кому по силам вынести это зрелище? Да. Толпе. Вслед за тем палач поставил его, хорошенько примерившись, над люком.

Крики и вопли усиливались — палача торопили, чтобы тот дернул рукоятку. Одно резкое движение, и доски под Дэниелом раскрылись. Он полетел вниз, словно падающий в воздухе камень. Толпа лаяла, требуя его смерти, а тело его тем временем билось в последних судорогах жизни. Палач ухватил его за ноги и резко дернул книзу. Тогда Дэниел затих. Жизнь покинула его.

Ранее я видел момент зарождения новой жизни; теперь я увидел миг ухода, когда пламя и энергия исчезли столь же быстро, как появились.

Многие рванулись к телу, желая заполучить что-нибудь на память, но цепи констеблей каким-то образом удалось сдержать толпу. Снова раздался рев; оскорбления, грязные словечки, скабрезные песенки вызвали во мне чувство стыда и отвращения к себе подобным. Палач перерезал веревку и, снявши тело, положил его на деревянную доску. Теперь Дэниела должны были, по обычаю, отдать анатомам, чтобы те немедленно принялись священнодействовать над ним в помещении неподалеку. Об этой работе мне было известно достаточно, потому задерживаться в Ньюгейте я не стал.

С трудом высвободившись из тисков толпы, я быстро зашагал по направлению к Флит-стрит и к реке. Там я сел в лодку, чтобы переправиться в Лаймхаус. Лодочник греб против леденящего ветра, я же рад был холоду. Он утихомирил мою кровь. Он успокоил мои возбужденные нервы. Сошедши с лодки неподалеку от мастерской, выше по течению, я медленно пошел по пустынному берегу. Жалкая это была картина: небольшие деревянные причалы и узкие каменные лесенки, спускающиеся к воде.

Подошедши к мастерской, я не обнаружил там признаков жизни. Все оставалось таким же, как три месяца назад: разрушенное, пустое место, пол усеян битым стеклом и обломками. Приливу, должно быть, случалось подниматься выше обычного, поскольку среди этого хаоса виднелись лужи речной воды. Всякая надежда на то, чтобы восстановить или починить сломанные приборы, была явно беспочвенной: всему моему предприятию суждено было превратиться в развалины. Я поднял с пола стул, поставил его посередине мастерской и сел. Отсюда, через отверстие в сломанной двери, мне видно было реку. Я ждал. Решимость моя была до того сильна, а внимание до того обострено, что я почти не чувствовал холода. Я знал, что он придет сюда, что он пожелает встретиться со мной и, если обладает даром речи, говорить со мной. Все содеянное им имело целью лишь одно — отомстить мне. Он не упустит возможности повстречаться со своим создателем в месте, где восстал из мертвых.

Я прождал весь день. Спрятавшись от дождя и ветра, я сумел с помощью фосфорной спички развести огонь из разломанных деревянных полок, что лежали на полу. Перед самым наступлением сумерек я вышел на причал. От воды шел запах керосина и смолы, слышалось негромкое бормотание прилива, бившегося о деревянные стенки набережной. Я заметил, что по течению плывет бревно, упавшее, вероятно, с торгового судна, — но что это? То, что я принял за бревно, оказалось пловцом, вытянувшимся в воде; я видел, как руки его движутся подобно некоему механизму; следа за ним не оставалось. Фигура приблизилась и подняла голову из воды. На мгновение ее осветил масляный фонарь, висевший в переулке на северном берегу. То было существо — оно плыло к мастерской, не отклоняясь от курса. Он наверняка увидел меня, но не подал никакого знака — ни приветствия, ни узнавания. Затем он снова нырнул, и я потерял его из виду.

Возвратившись в мастерскую, я сел. Я был совершенно спокоен.

Послышался звук, словно что-то взбиралось на причал, двигаясь с трудом, тяжеловесно, а вслед за тем — шаги. Внезапно предо мною вырос он. От одежды его шел пар; я заметил, что она до странности быстро высыхала у меня на глазах. Он обладал неким поразительным внутренним теплом.

Подавив внезапно охватившее меня неимоверное желание убежать от него, я остался сидеть.

— Вы меня разыскали, — произнес я.

Он взглянул на меня с выражением крайне пытливым. Глаза его сверкали, словно в глубине их горела свеча или лампа. Тогда-то я понял, что в глазах этих кроется глубочайший ум. Затем он склонил голову.

— Все материальное отбрасывает тень, — был его ответ.

Я был удивлен — нет, совершенно поражен — чистотой и отчетливостью его дикции. Казалось, я разговариваю не с дьяволом, но с ангелом.

— Что вы натворили? — спросил я его.

— Я? Ничего. Что натворили вы? Способны ли вы смотреть на меня без слез?

Словно под воздействием обуревавших его чувств, он повернулся и вышел на причал, однако через мгновение возвратился и снова встал передо мной. Теперь я внимательно осмотрел его. Каким-то образом ему удалось раздобыть брюки и рубашку, а также крепкие кожаные сапоги, доходившие ему до икр. На нем по-прежнему был черный плащ, который он взял у меня в ночь своего сотворения, шляпу же он забыл или потерял. Длинные желтые волосы, разделенные на макушке, доходили ему до плеч и придавали ему вид неестественно древний. Кожа его, изборожденная морщинами и складками, выглядела все столь же безобразной.

— Зачем вы ее убили? — спросил я его.

— Я хотел, чтобы вы обратили на меня свой взор.

— Что?!

— Я хотел, чтобы вы думали обо мне. Хотел пробудить в вас участие к моей судьбе.

— И для этого вы убили Гарриет?

— Я знал, что тогда вы не сможете отмахнуться от меня. Пренебречь мною.

— Разве у вас нет совести?

— Мне приходилось слышать это слово. — Он улыбнулся — вернее говоря, в лице его мелькнуло нечто, принятое мною за улыбку. — Мне приходилось слышать множество слов, для которых здесь, — он постучал себя по груди, — я не нахожу никаких чувств. Но ведь вы, сэр, способны это понять?

— Вещей, напрочь лишенных морали, в корне злонамеренных, я не понимаю.

— Неужто и малейшего представления о них у вас не имеется? Не хотите же вы сказать, что плохо знаете меня?

Тут я осознал, что голос его был голосом юноши — того юноши, каким он некогда был, — и что источник моего ужаса таился в несоответствии сладкозвучных речей искаженному облику существа.

— Надеюсь, память вам не изменила?

— Я молю Бога о том, чтобы это произошло.

— Бога? И это слово мне приходилось слышать. Стало быть, вы мой Бог?

Должно быть, на лице моем отразилось презрение или отвращение, ибо он издал жалобный вой — совершенно не в той манере, в какой мы беседовали. Одним внезапным движением он поднял лежавший на полу огромный дубовый стол, не избежавший повреждений, и поставил его на ножки.

— Но это вы помните? Ведь это моя колыбель. В ней меня качали. Или же вы предпочитаете делать вид, будто меня породила река? — Он сделал шаг ко мне. — Вы были первым, что увидел я на этой земле. Стоит ли удивляться, что ваша фигура представляется мне более сущею, нежели все прочие твари земные?

Я отвернулся, испытывая отвращение к себе за то, что создал это существо. Он, однако же, понял мое движение по-своему. Проявив невиданное проворство, одним прыжком он оказался передо мной.

— Вы не можете меня покинуть. Вы не можете заткнуть мне рот, какую бы неприязнь ни вызывали у вас мои слова. На дне ли морском, в горных ли недрах — мой голос настигнет вас повсюду. — Он помолчал. — Я не лишен разума. Вероятно, вы позаботились и об этом?

— Я уповал на то, — сказал я, охваченный печалью и душевною слабостью, — что вы будете естественным человеческим созданием.

— Ну вот. Тут-то вы и попались. Вы подтвердили то, что я давно обнаружил. Вы в ответе за мое существование — это и вправду так.

Я склонил голову, но молчания моего было недостаточно, чтобы его убедить.

— Разве просил я меня ваять? Разве требовал вывести из тьмы?

Я не мог заставить себя взглянуть на него.

— Слышите ли вы порывы холодного ветра? Мне они — что сладкий шепот, тихая колыбельная.

Когда я взглянул на него, он стоял на полу на коленях, весь — униженное отчаяние; если я когда-либо и чувствовал к нему жалость, это было в тот миг. Вновь проявивши некую сверхъестественную способность читать мои мысли, он обернулся и некоторое время неотрывно смотрел на меня.

— Вам жаль меня, — произнес он, — но я — я буду жалеть вас.

— К чему мне ваша жалость?

— К чему? Вы повинны в моих несчастиях. Я не искал жизни, не создавал себя. Ты еси муж, сотворивый сие!

С этими словами он указал на меня — дрожащий перст его словно целил мне в сердце. Не выдержавши его жгучего взгляда, я опять склонил голову и заплакал.

— Плачьте же, — сказал он. — Теперь и после.

Не знаю, долго ли просидели мы вместе молча.

Компанию нам составляли шум ветра да легкий смех реки, и ничего более. Наконец он поднялся и направился к двери, выходившей на Темзу.

— Полюбуйтесь, — произнес он, — крысы и те бегут при моем приближении. Страх, что вызываю я в этих созданиях, был первым свидетельством моего существования, когда я покинул это место в ночь своего рождения, холодную и бурную. Я расскажу вам одну историю, сэр. Вам должно знать о делах рук своих.


Глава 12 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 14