home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14

— Ощущение мое было таково, будто я вышел из темноты, однако природы темноты этой я не понимал. Вслед за тем последовали свет и тепло, неописуемый уют и наслаждение — я словно парил в некоей роскошной среде. Полагаю, именно тогда я издал свои первые звуки.

— Вы пели.

— Стало быть, то было пение? Звуки исходили из моего нутра, словно все фибры существа моего впервые изливались наружу гармоничным потоком. Я пребывал в состоянии сильнейшего возбуждения. Здесь. — Он коснулся своих гениталий, не выказывая ни стыда, ни смущения. — Затем я увидел вас. Полагаю, я сразу понял, что вы — мой автор, что вы перенесли в мое тело жизнь. Однако чувства благодарности я не испытывал — одно лишь любопытство: каким дыханием, каким движением вы меня наделили? В тот момент во всем мире не было для меня чуда большего, нежели мое собственное существование — и со всем тем я не понимал, что значит существовать! Вы, полагаю, обратились ко мне с какими-то словами — то было некое проклятие, некий запрет; мне же казалось, будто незнакомый голос ваш происходит из той тьмы, откуда я недавно выбрался. Он был трагичным и глухим, словно эхо. Я отвернулся от вас. То был не страх. Поверьте мне, страх мне почти неведом. То было благоговение. За пределами этой комнаты я увидел огромную реку и мир. Я почувствовал, что впереди — океан. Я почувствовал жизнь.

Затем помню, как я прыгнул в воду, в которой чувствовал себя естественно, будто обретши свою стихию. Я знал — откуда, не могу сказать, — что двигался к открытому морю, и ликовал от сознания своей быстроты и ловкости. Холода я не ощущал — или, скорее, не понимал, что значит холод. Вода тоже, казалось, была живым существом и радовалась моему присутствию; она текла по моим членам и подымала меня, неся вперед. Так я за короткое время добрался до моря. Я принялся нырять в его волнах, преисполненный радости, шедшей изнутри. Но тут ко мне приблизился парусник. Когда я вынырнул на поверхность, людей на судне охватил ужас, до того сильный, что один из них, дабы избавиться от меня, кинулся за борт, другие же издавали крики и проклятия, породившие во мне уверенность в том, что я не из них. Вы спросите, откуда мне это стало известно — мне, лишь недавно выброшенному в мир. Я пришел к мысли, что разум — сила творческая, дающая столько же, сколько берет. Подобно дару речи, она явилась ко мне незваною гостьей.

Под конец туманные просторы океана утомили меня, и я пустился назад, к суше. Инстинкт заставил меня отправиться сюда, возвратиться к месту моего происхождения. Я обнаружил, что вы ушли, но все орудия вашего ремесла были на месте. Возможно, вы решили, что я уничтожил их, влекомый негодованием и яростью к вам — своему создателю. Это не так. Я сбросил их на пол и расшвырял их, опасаясь, что с их помощью вы сумеете отослать меня обратно, вернуть в то состояние небытия, из которого я пришел. Затем, взявши у вас шляпу с плащом, чтобы скрыть свою наготу и жалкий вид от чужих глаз, я попытался найти место вдали от тех, где обитают люди. Я набрел на одинокую тропинку у берега реки. На протяжении нескольких миль я не встретил никого, пока, пред самым рассветом, не увидел одинокого путника, идущего впереди меня. Наделенный, как можно заметить, огромными силой и проворством, я двигался по тропинке очень быстро, и не прошло и нескольких мгновений, как он почувствовал мое присутствие. Я остановился и спустился к кромке воды, чтобы не тревожить его более. Благодаря вашим шляпе и плащу мне удалось остаться незамеченным, однако он, ускорив шаг, сошел с тропинки на соседнее поле. Им двигал своего рода инстинкт. Я пошел вперед и под конец добрался до местности, которая, как мне теперь известно, зовется устьем — местности, покрытой болотами и лугами. На вид она казалась дикой, но вдали, за деревьями и глубоким ручьем, я заметил свет. Медленно приблизившись, я увидел, что идет он из одинокого жилища. Рядом был крытый соломой сарай — простая каменная постройка с одним входом; когда, без труда перешагнувши ручей, я подошел к ней, то почувствовал желание укрыться и отдохнуть. Да, отдых необходим даже мне. Путешествие утомило меня, и я, к облегчению своему, обнаружил, что сарай пуст. Внутри имелась лесенка, позволявшая забраться на небольшой чердак, в нишу, где была сложена солома. Улегшись там, я заснул.

Разбудил меня звук голосов. Но прежде, чем я продолжу свой рассказ, поведать ли вам о моих снах? Сделать это легко. Снов я не видел. С тех пор как я обрел жизнь в этой комнате, я ни разу не видел снов. Услыхав голоса снаружи, я тотчас пробудился. Я до сих пор помню эти слова. «Отец, поглядите — в поле заяц, вон он, скачет мимо лошадей». То были первые слова, которые я запомнил, — я распознал их, распознал в них не одни лишь звуки, но движения разума, признаки его. Я понимал эти слова нутром. Я узнал их, и тотчас же на меня нахлынул целый сонм аналогий. Мир предо мною переменился в корне. Эти люди — работник и его дочь — были в глазах моих правителями и ангелами, ониодили — они ни разу не вошли туда, — и постепенно я начал полагать его своим обиталищем. Вам хочется узнать, как я живу? Нужды мои проще ваших. Для поддержания сил мне хватает пищи более грубой, чем та, которая потребна людям, живущим в роскоши; я обнаружил, что могу есть листья с деревьев, пить воду из ручья, не испытывая ни малейшего неудобства. Впрочем, была там и еда получше. У работника с дочерью имелся запас репы в сарайчике позади их дома, и глубокой ночью я, взявши ее, пировал, словно то была изысканнейшая пища в мире. Вскоре я услышал, что они удивились исчезновению припасов, однако грешили на лисиц или на крыс. Я уже говорил вам о власти их слов, мало-помалу открывавших предо мною мир. Я обнаружил, что, когда я слушаю их, на уста ко мне просятся новые, незваные слова, образуя цепочки и связи, что становятся предложениями. Мощь языка, верно, заложена в глубине нас, и потому стоило мне пробудиться, как ткань его и построение возникли где-то внутри меня во всей полноте своей.

Мне не страшны ни сильная жара, ни крайний холод — они не причиняют мне ни малейшего неудобства, — но нужду в платье я испытывал. Ложась спать, я заворачивался в ваш черный плащ, но понимал, что, решись я выйти к незнакомцам, мне потребуется и другая, более пристойная одежда. Вот почему однажды вечером я выбрался на болота у самого устья в поисках деревни или городка, где возможно было бы найти подобные вещи. Счастливая случайность, а также решение не отклоняться от берега привели меня в городок Грейвсэнд. Улицы в тот ночной час были совершенно тихи и безлюдны. На одной узкой дороге я увидал вывеску портного и поставщика платья для джентльменов. Без труда взломавши дверь, там, в темноте, я снабдил себя всеми предметами туалета, какие могли мне понадобиться, включая этот шейный платок тонкого льна, который вы изволите видеть на мне сейчас. Чем я, право, не джентльмен?

Возвратившись к себе в сарай, я улегся спать. Я привык дожидаться, когда проснутся работник с дочерью — их раннее пробуждение доставляло мне удовольствие. Ее детский лепет был для меня музыкой, я внимательно прислушивался к любым, самым незначительным их разговорам. А тут еще и новые одежды придали мне смелости, и вот, увидав, что они работают в отдаленных полях, я вошел в их тесное жилище и осмотрел его устройство. Оно было достаточно скромно: там стояли простые стол со стульями да пара кресел у камина, выложенного камнем, однако везде было чисто прибрано — возникавшее там чувство уюта не поддается описанию. Я представил себе, каково это — жить с ними одной жизнью; впрочем, покамест это мне было не по силам. Потом я заметил полку с книгами. Взявши из любопытства одну, я вышел из дома.

Мне посчастливилось наткнуться на сокровище под названием «Робинзон Крузо». Поначалу слова виделись мне через пелену: хоть и знакомые мне все до единого, написаны они были на некоем языке, мне непонятном. Но и тут, подобно тому, как было прежде со звуками и речью, я почувствовал, что вокруг меня складывается мир; власть слов будто подымалась кверху из глубин моего собственного «я», и потому в момент, когда я начал узнавать фразы и предложения, я узнал самого себя. Я проговорил слова вслух — казалось, одно следовало за другим в полной гармонии; одно будто дополняло другое, а все вместе они сливались в прекрасную музыку смысла. Полагаю, в предыдущей своей ипостаси я горячо увлекался чтением, иначе не взялся бы столь рьяно за изучение страниц, что были предо мною. Приключения человека, выброшенного кораблекрушением на необитаемый остров, до того меня увлекли, что я не заметил ни захода солнца, ни появления луны. Я читал, словно от этого зависела моя жизнь. Для меня это и было жизнью: войти в состояние другого, едва пробудившимися глазами взглянуть на незнакомый пейзаж — то был род блаженства. Я вновь принялся нараспев произносить слова из книги и обнаружил, что в голосе моем сложилась некая мелодия. Слова питали меня. Я говорил вам, что разум — сила творческая; в невинности своей я полагал, что смогу инстинктивно выучиться изъявлению человеческой страсти. Будь я естественным человеком, я бы, верно, обладал натурою благожелательной.

Из тех замечаний, которыми работник и его дочь обменивались меж собою во время своих трудов, я узнал, что мать девушки умерла от болотной лихорадки — обычного в этих местах недуга — и что похоронена она на небольшом погосте в двух милях отсюда, за равнинами — так они называли поля. Чтобы сводить концы с концами, работать им приходилось много, но я научился им помогать. Среди ночи я копал им репу и другие корнеплоды и относил их в сарай, откуда некогда брал еду. К тому же, используя свою огромную силу, я приносил им дрова и сухие бревна — их я складывал на задах садика. Дары эти приводили хозяев в изумление. Я слышал, как отец славил обитавших по соседству «добрых духов» и «эльфов», предполагая, что это результат их щедрости.

Девушка, разумеется, надлежащего образования получить не могла, но отец старался прививать ей основы знаний. По вечерам он, должно быть, занимался с нею чтением и письмом, ибо наутро она своим ясным голосом декламировала ему выученные отрывки. По сути, благодаря ей я впервые узнал, что поэзия способна давать утешение беспокойному духу и возвышать разум, вызывая мысли о вечности:

…Блаженным состояньем, при котором

Все тяготы, все тайны и загадки,

Все горькое, томительное бремя

Всего непознаваемого мира

Облегчено покоем безмятежным… [23]

Сознаюсь, более я не помню. Отец, бывало, наставлял ее по части истории родных мест, рассказывая обо всех великих событиях, прокатившихся над этим речным краем, не нарушив его покоя. Так узнал я о давних битвах, о гибели древних цивилизаций, о римлянах, саксах и нормандцах, плававших по великой реке. Разделял я и восхищение девушки пред историями о сотворении мира, об Адаме и Еве, об ангеле с огненным мечом. Отец ее, согласно своим понятиям, читал ей главы из Библии, чтобы она в полной мере познакомилась с книгою, которую он называл священной, не имеющей себе равных во всем мире. Признаюсь, и сам я, услыхав первые предложения, которые он ей прочел, испытал благоговение столь же сильное и с нетерпением ожидал завтрашнего урока.

Думаю, я был бы счастлив, проживи так всю жизнь. По ночам я бродил по равнинам вблизи устья, подпевая ветру и приобщаясь тайн земли. Я ложился наземь и шептал слова, которые выучил, познал. Я был свободен, как солнце, и, как солнце, одинок. Дом мой был там, где подымался прилив и колыхались волны, там, где обитали приятели мои по ночным блужданиям — совы и лисы. Есть удовольствие в полях, пустынных, лишенных тропинок; есть упоение в одиноком бреге. Я сидел, не шевелясь, и наблюдал за небесами, что обращаются у меня над головой, и размышлял, не от них ли я произошел. Или же я беру начало от неспешных вод речных? Или от милостивой земли, вскормившей все в мире растения и цветы? Когда при первых лучах света предо мною возникал дикий голубь, я делался частью его существа и принимался клевать землю; когда над головою моей пролетала чайка, я принимал ее взмывающую форму; когда я наблюдал за выдрою на берегу, то чувствовал гладкость ее тела. Во всем сущем чувствовал я силу единой жизни — той, которую разделял и я, которая зиждилась на энергии и радости.

Возможно, я и дальше оставался бы в этом блаженном состоянии, не откройся мне мое истинное «я». Вы, я вижу, отворачиваетесь? Я не помнил, чем я некогда был, но все же мое инстинктивное понимание слов и речи уверили меня в том, что я существовал и прежде в некоей отличной от нынешней форме. Затем мне вспомнились бумаги, которые я взял с вашего стола и как попало рассовал по вместительным карманам вашего плаща. Поначалу проку мне в них не было. Но теперь, обнаруживши в себе дар понимания, я сумел взглянуть на них другими глазами. Вам и без меня известно о том, что я нашел ваш журнал, где описывались недели, предшествовавшие моему созданию, и гнусные обстоятельства, при которых меня отыскали и доставили к вам. Вот они — доказательство дела ваших рук. Вы спасли меня, не знающего, что я умер, от пустоты смерти; вы изъяли меня из могилы и заново вывели на свет и воздух, и тогда во мне возникли новые источники мыслей и чувств. Вы полагаете, я вам благодарен? Теперь мне известно, что я был молодым человеком, которого выбрала себе в жертвы чахотка; помнится, вы упоминаете о том, что я был студентом медицины в лондонской больнице. У меня была сестра, — не так ли? — которая заботилась обо мне, пока я не умер. О, если бы только смерть моя продолжалась вечно! Ибо вскоре я узнал, что жить заново значит вызывать страх в каждом встречном. Мой обновленный вид подобен обезображенному человеческому и от этого еще более отвратителен. Вскоре узнал я и то, что мой удел — прятаться и скрывать лицо от взглядов всего живого, вздрагивать, услышав человеческие шаги, и отыскивать темный, тихий угол. Как по-вашему, кто преподал мне эти уроки?

Преподаны они мне были самым жесточайшим образом, повергнувшим меня в стыд. Я до того привык к голосам отца с дочерью, что едва ли не считал себя частью их небольшого общества. Мне отчетливо представлялось то время, когда я буду ими принят, а возможно, и приглашен в их дом в качестве друга и гостя. И вот однажды утром я услыхал, как отец рассуждает о влиянии луны на приливы, вспоминая, как несколькими годами раньше прилив поднялся до того высоко, что полностью затопил окрестные поля.

«О, луна — великая чаровница», — произнес я вслух.

Я не отдавал себе полного отчета в том, что заговорил открыто. Слова мои были встречены молчанием.

«Кто там? — крикнул отец; в голосе его звучало нечто похожее на страх. — Выходи!»

«Голос у него любезный, — сказала дочь. — Выходите, сэр».

«Боюсь, — ответил я, — что личность моя может оказаться вам неприятна».

«Незнакомых мы видим редко, — сказала она. — Но мы не из пугливых».

Я услыхал, как она подошла ближе к сараю, и инстинктивно забился в угол. Потом я увидал ее очертания на фоне отверстия.

Глазам ее понадобилось мгновение, чтобы привыкнуть ко мраку; и все-таки она меня увидела. Подобного выражения ужаса и страха мне не доводилось наблюдать ни на чьем лице никогда. Издавши невнятный звук, она упала на пол сарая. Отец окликнул ее по имени — звали ее Джейн — и бросился к ней. Он тотчас же заметил меня.

«Господи помилуй! Что это такое?!»

Выражения смятения и ужаса на лице его мне никогда не забыть.

Он поднял дочь на руки и стремглав кинулся в поля — страх придал ему силы. Они бежали от меня, словно гнушаясь мною. Я, считавший себя достойным человеческого общества, был для них существом жутким, кошмарным. Подошедши к месту, где она упала, я с силою топнул оземь; вслед за тем я упал на колени и замолотил по земле кулаками. Возможно, я завыл или закричал; не помню. Но в мыслях моих были ярость и отмщение — я жаждал отомстить отцу с дочерью, роду человеческому и вам, моему создателю!

Не знаю, долго ли я пребывал в этом состоянии полнейшего отчаяния. Я понял тогда, что уповать на человеческое сочувствие мне не придется никогда, хоть я и не причинил вреда ни одному созданию на земле, даже самому крохотному. Разве нанес я кому обиду? Так я сидел, покинутый всеми, пока меня не поднял шум лошадей и голосов. Слух у меня сверхъестественно тонкий — вам это наверняка известно, — они были еще далеко, однако шум становился все ближе.

Когда они приблизились, я почувствовал, что лошади беспокоятся, и бежал из сарая, будто совершивший некое огромное, чудовищное преступление. Дабы они не увидали меня с дороги, я пустился в бегство по угодьям, лежавшим за домом, и спрятался в русле пересохшего ручейка. В тот момент я презирал все живое — все мертвое. Дрожа, оставался я сидеть в своем укрытии. Я мог бы выйти всем им, людям и лошадям, навстречу, но не в состоянии был еще раз лицезреть выражение ужаса, что вызывал у других. Они приблизились к дому — ввосьмером, трое с мушкетами; среди них был и сам хозяин. Он указал на сарай, где прятался я. Один из них прокричал что-то — предупреждение ли, угрозу ли, — и они с взведенными ружьями очень медленно подошли к постройке. Меня там, разумеется, обнаружить им не удалось. Тогда они повернули назад и направились к дому; окружили его, и хозяин вошел внутрь, но через несколько секунд появился снова. Видно было, как они спорят меж собою. Через пару минут, разбившись по двое, они двинулись осматривать местность вокруг. Я опустился на дно сухого русла, чтобы не возвышаться над уровнем плоского ландшафта. Двое из них оказались совсем вблизи меня. Я услыхал, как они говорят. Один из них воскликнул что-то касательно «диавола» или «монстра». Упоминались древние местные легенды и присутствие некоего существа, называемого ими Молдуорком. Однако познания их, очевидно, были слабы и неточны. Они миновали мое укрытие и вновь соединились с остальными подле дома. Посовещавшись меж собою, все они отправились прочь.

Я дождался наступления темноты и вернулся. Стыд и смятение мои опять уступили место гневу. Разве заслуживаю я, чтоб меня называли диаволом, монстром? Я двигаюсь, я существую, я шевелюсь в своей темнице.

Набравши поленьев и сучьев, я соорудил из них внутри домишка высокую гору. Донесшийся с моря свирепый ветер разогнал облака, скрывавшие звезды. Он наполнил меня решимостью, и я поджег сухие ветви дерева. В неутолимой ярости своей я принялся плясать вокруг дома, не сводя глаз с огромного диска луны на западном горизонте. Затем, с громким торжествующим криком, я поднес огонь к жилищу Вскоре ветер подхватил пламя; под конец оно охватило весь дом, и за краткое время он превратился в дымящиеся развалины. Я достиг своей цели.

Я вернулся внутрь остова, лег на почерневший пол и уснул. Проснулся я со свежими силами — да, этим ощущением я обязан вам. Под воздействием тепла, в любой его форме, я восстанавливаюсь и оживаю. Я успел научиться предсказывать грозу и молнию. Я догадываюсь, что они близко, по запаху, наполняющему мои ноздри, и все существо мое возбуждается при их приближении. Вспышка молнии придает мне сил. Изучивши ваши записи о процессе моего перерождения, я понял причину этого. Вы проникли в тайну электрических основ человеческого тела, и власть их я могу засвидетельствовать. Я искал общества молнии и грома и радовался грозам, бушевавшим над устьем. Некий важнейший закон, что управляет этими силами, вызывает к жизни бесконечность.

Читая ваши записи, я, кроме прочего, целиком захвачен был рассказом о том, как меня обнаружили. Там упоминались люди, которые за деньги привезли меня к вам. Мне захотелось их отыскать. Вы описывали паб под названием «Военная фортуна» в Смитфилде, и я полагал, что сумею найти его в огромном городском лабиринте. Мне сделалось ясно, что, прежде чем двинуться от устья, мне необходимо одеться как можно более тщательно. И я оделся. Укутавши тело вашим просторным плащом, лицо я обернул платком так, чтобы видны были одни лишь мои глаза и лоб. В этом обличье я надеялся остаться неузнанным. Мне посчастливилось — в то время стоял морозный туман, и большинство горожан прикрывали рты и носы шарфами или платками, чтобы защититься от испарений. Таким образом, я смогу бродить в толпе незамеченным, если не считать легкого подозрения тех, кто находился ко мне ближе всего; только им могло прийти в голову, что я, если можно так выразиться, принадлежу к не вполне привычному типу.

В этом обличье я и отправился как-то вечером в Смитфилд и спросил дорогу к больнице. Вы ведь хорошо знаете эти места? Паб стоял в паре ярдов от входа, и стоило мне приблизиться, как изнутри до меня донесся хаос голосов и ругательств. Итак, я стал ждать на углу, у самого входа. Ждал я троих. Той ночью шел дождь, но холодные капли меня едва касались. Я мощный источник энергии, потому вода тут же испарялась. Мимо меня торопливо проходили многие, но ни один из них на меня не взглянул. Темного незнакомца в темную ночь следует избегать.

Люди часто заходили в трактир и выходили, однако появлялись они поодиночке или же попарно. Одни, пошатываясь, брели в ночь, другие надвигали шляпу от дождя, третьи бежали по булыжной мостовой Смитфилда. Я был до того сосредоточен на своей цели, что ожидание меня не утомляло. Наконец в ночь вышли трое. Один из них сильно пнул своего спутника, словно тот был его собакою. Тут я понял, что это и есть те трое, кого я искал. Я последовал за ними по небольшой дороге, держась на расстоянии; свернувши за угол, они остановились и завели яростный спор, касавшийся раздела денег. Это, несомненно, была выручка от одного из их кладбищенских ограблений. Я прислонился к стене с другой стороны и очень тихо заговорил:

«Джентльмены, где моя сестра?»

«Кто это?»

«Один из ваших друзей. Спрошу заново: где моя сестра?»

Тут я вышел из-за угла и предстал перед ними.

Мне кажется, у одного из них возник проблеск узнавания.

«Ты что еще за птица такая?»

«Вам это превосходно известно». — Я размотал платок и показал им лицо.

Один из них закричал и во весь опор пустился бежать по переулку. Но не успел он отдалиться, как я крепко схватил его за руку.

«Как видите, — сказал я, — мертвые умеют двигаться весьма быстро. Ну, так где же моя сестра?»

Один из них, самый старший, находился в состоянии испуга до того сильного, что не мог говорить. Другой уставился на меня с выражением крайней тревоги. Я грубо встряхнул его — полагаю, я сломал ему руку; он издал вопль.

«Это не самое страшное из ранений, которое я вам нанесу, коли вы не сообщите мне местонахождение моей сестры. Вы наверняка его помните. Вы забрали оттуда мое тело и переправили по воде к мистеру Франкенштейну. Вы продали меня за гинеи. Где она?»

«У Брокен-док, в Бермондси. — Казалось, он не может продолжать от растерянности или же от страха; тут я встряхнул его снова. — Живет она в последнем доме слева, если от реки подойти. На третьем этаже. Игрушки делает.»

«Как ее имя?»

«Энни. Энни Кит».

Я еще крепче сжал его руку, и он опять завопил от боли.

«А мое?»

«Джек».

Разжавши руку, я отпустил его. Его спутники, смекнув, что свободны, повернулись и пустились бежать по переулку. Я постоял мгновение, наблюдая, как они спасаются бегством, а после обвязал лицо платком и возвратился в Смитфилд.

Словно некое отдаленное эхо, вспомнилось мне это имя — Джек Кит. Оно как будто бы открылось мне в низких раскатах грома или же в кратчайшей вспышке молнии — до того мимолетно, до того внезапно, что едва запечатлелось в моем сознании. Имя это всецело принадлежало прошлому.

Для визита к сестре время было слишком позднее, потому я речным путем возвратился к устью и, достигнув почерневших развалин дома, улегся там. Никто туда более не приходил и, полагаю, никогда не придет. В округе считается, что это средоточие тьмы.

Несколько дней я предавался отдыху и безмолвным размышлениям. Порой я сидел, уставившись глазами в землю; в такие моменты мне хотелось сделаться камнем, лишь бы не быть тем, что я есть. Разве не лучше умереть, чем жить никем не любимым? Я мечтал о том, чтобы исчезнуть с лица земли. Дано ли кому умереть дважды? С этою мыслью я встречал бури, не смея надеяться, что они разорвут меня. Солнце меня оживляло. Я томился, я молил о полном забвении, но отчаяние мое было сильнее молитв. Умереть я не могу. Я должен терпеть. Такова моя участь. Я — то, что я есть. Я более не Джек Кит — мне суждено быть чем-то другим, глубже, мрачнее, чем кто бы то ни было.

Прошло несколько дней и ночей, и я решился навестить сестру. Как-то вечером я, вновь плотно закутавшись из предосторожности, доплыл от устья до Бермондси и оказался в Брокен-док. Оставаться незамеченным я мог лишь путешествуя по ночам, когда темный предмет в реке не вызывает решительно никакого интереса. Пока я поднимался по лестнице, с меня текла вода. Я достал из кармана плаща шляпу — вашу шляпу — и надел ее на голову. Затем я еще раз обернул платком лицо. Негодяй сообщил мне расположение дома: то было разваливающееся здание, что стояло рядом с деревянным доком, охваченное, подобно ему, общим духом запустения. В одной или двух комнатах виднелись полоски света, окна затянуты были какими-то обрывками белья или тряпицами. Я не сводил глаз с окна на третьем этаже, где поблескивало неровное освещение, будто от масляной лампы, помещенной в дальний угол. Та комната была местом моей смерти. Заметивши фигуру сестры, я наблюдал за тем, как она шагает взад-вперед по комнате; казалось, она не находит себе места, словно обеспокоенная моим присутствием. Когда она подошла к окну и выглянула наружу, я переместился в тень. В полусвете я видел ее лишь неясно, однако она показалась мне прекраснейшим существом на свете. В осанке ее было нечто неуловимо знакомое — я словно бы припомнил, как она склонялась надо мною во время моей последней болезни. Подлинных воспоминаний о том времени у меня нет, но кажется, будто они есть. Несколько мгновений она, по-видимому, предавалась мыслям, потом отошла, и свет погас.

Я шагнул через порог и вошел в слабо освещенный коридор, походивший на призрак чего-то лишь отчасти сохранившегося в памяти. Правда ли, что мертвым земной мир кажется призрачным, населенным привидениями? На третьей площадке лестницы были две двери, и я, подчиняясь инстинкту, повернул ко второй. Материальное тело мое словно обладало некоей памятью о прошлом, запрятанной в его глубине. Перед дверью я замешкался — как мне предстать перед сестрою, не напугавши ее до безумия? Я искренне желал говорить с нею, хоть и понимал, что она вряд ли способна встретить появление мертвого брата с хладнокровием. Приложив ухо к двери, я услыхал шевеление. Внезапный порыв заставил меня постучаться и прошептать:

«Энни!»

«Кто там?»

«Энни!»

«Этот голос мне знаком. Кто вы?»

Тут мой страх перед тем, что она может напугаться, возвратился, и я поспешил вниз по лестнице на улицу. Я успел спрятаться, прежде чем окно растворилось и она высунулась наружу.

«Энни!» — позвал я снова.

Она закрыла окно. Затем, спустя пару мгновений, она вышла на улицу — в платке, но без шляпки; длинные волосы ее рассыпались по плечам — казалось, она была в состоянии своего рода возбуждения или расстройства. Меня она по-прежнему не видела, ибо я тут же отступил под крыльцо, спрятавшись таким образом из виду. Выглянув из своего наблюдательного поста, я увидел, как она, оглядываясь по сторонам, спешит к реке. Я последовал за нею, держась на расстоянии, но желания говорить с нею более сдерживать не мог и потому медленно приблизился к ней.

«Энни, не бойся. Тебе ничто не угрожает. Нет — не оборачивайся».

«Этот голос…»

«Ты знаешь, кто я?»

«Будь это сон, я сказала бы, что знаю».

«Это не сон. Ты помнишь своего брата?»

«О, господи! Что это? — Она обернулась и, увидавши меня, вскричала: — Господи! С того света!»

Обезумев от страха, она кинулась к берегу реки и, не остановившись ни на секунду, бросилась в воду. Секунду я, пораженный ее реакцией, стоял в полнейшем ужасе, не в силах ничего поделать. Затем я прыгнул в воду и поплыл к ней. В этом месте Темза глубока; ее успело слегка отнести течением отлива. Мгновение спустя я оказался рядом с нею и приподнял ее из воды, однако она не подала признаков жизни. Добравшись с нею до берега, я положил ее на камни. Жизни в ней не было. Она умерла — то ли от панического страха, то ли утонув; причины я не знал. Знал я лишь одно: я в ответе за ее смерть. Я, разыскивавший ее, желая стать ее спутником или другом, сделался ее убийцей. Охваченный несказанным горем, я завыл на берегу, упавши ниц на ее тело. Но тут я услышал звуки торопливых шагов и крики. Не потерявши инстинкта самосохранения даже в этих крайних обстоятельствах, я нырнул в воду.

Полагая, что остался незамеченным под покровом тьмы, я направился обратно к устью.

Мне доводилось где-то читать о том, что страдание по природе своей напоминает бесконечность: оно постоянно, непроницаемо и темно. Таков и мой опыт. Я был существом до того отвратительным, что моя собственная сестра лишила себя жизни в попытке избавиться от меня. Я надеялся, что она, простивши мне внешний мой облик, начнет ценить меня за те превосходные качества, что я способен был раскрыть. То была необоснованная надежда. Она бросилась бежать от меня, крича от ужаса. Плакать я не умею. Способны ли вы это объяснить? У меня нет слез. Предполагаю, что погубило меня тепло, которым сопровождалось мое рождение. Однако, хоть слез мне было и не пролить, оплакивать я все-таки был способен. Я проклял тот день, когда снова обрел жизнь, проклял вас с горечью, которой не выразить. И все же я выразил ее — по-другому. Я разыскал вас. Нашел ваш дом. Поначалу я представлялся себе вашим палачом, однако меж нами существует связь, разорвать которую человеку не под силу. Я остановил свою руку. Взамен я принялся выслеживать тех, кто вам дороже всего, и выбрал ту, что, подобно моей сестре, была молода и ни в чем не повинна. Остальное вам известно.


Глава 13 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 15