home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15

Окончивши говорить, он вновь оборотился к Темзе. Я видел, что он находится во власти сильного чувства, и готов был едва ли не пожалеть его за его несчастья. Он обречен скитаться по земле в поисках того, чего не может дать ему мир: любовь, дружба, сострадание — во всем этом ему отказано. Если правда то, что он не может умереть, что ужасающее существование его будет длиться вечно, то ему предстоит без конца томиться в пустыне.

— Что я, по-вашему, должен сделать? — спросил я его.

— Сделать? Создавши жизнь, вы должны нести ответственность за нее. Вы и есть в ответе!

— Я не стану более создавать жизни. Клянусь вам в этом.

— Ответа вашего, сэр, недостаточно. Разве не сознаете вы, что нас связывает? Это огнем освященный договор, нарушить который невозможно. Узы между нами столь тесны, как если бы мы были одним человеком. Я был зачат в ваших руках, слеплен ими. — В этот миг он повернулся ко мне лицом. — У меня нет никого, кроме вас. Неужели вы меня покинете? Вы последняя моя надежда. Последнее мое прибежище.

Я склонился и заплакал.

— Вы плачете над собою, не надо мной.

— Мне жаль вас.

— Оставьте себе вашу жалость.

— Я бы все отдал, чтобы освободить вас от ваших страданий. Сумей я вновь обратить вас в неживую материю, я бы с радостью это сделал. Желаете ли вы этого?

Долгое время оба мы пребывали в молчании. Я оставался сидеть, он же ходил взад-вперед по мастерской — размышления его напоминали агонию. Наконец он остановился подле моего кресла:

— Я могу быть вашим сыном. Или вашим слугой. Я могу заботиться о вас, защищать вас от опасности.

— Это невозможно.

— Невозможно? Такого слова я не знаю. Мы связаны неразрывной связью. Что значит «невозможно»?

— Связь эта чудовищна. Вы превратились в темную силу разрушения.

— По вашей воле.

— Намерения мои были благими. Я надеялся создать существо в высшей степени добронравное. Такое, в котором силы природы, действуя сообща, пробудили бы новую духовную жизнь. Я верил в то, что род людской возможно совершенствовать…

— К чему об этом говорить! С тех пор как вы, по вашему выражению, пробудили меня, я не видел ничего, кроме страха, горя и насилия.

— Причиной их были вы.

— Но первопричина — в вас.

— Послушайте. Вместе со своими друзьями я исповедовал новые идеалы свободы и бескорыстия. Я надеялся пойти по этому пути вперед.

— Стало быть, ваши новые идеалы оказались иллюзией. Род людской не усовершенствовать.

— В этом вы ошибаетесь. Прогресс в науках неизбежен — иначе не может быть.

— Полюбуйтесь на ваш прогресс — я перед вами.

Стоило мне увидать его злорадство, как жалость моя к нему обернулась гневом.

— Я отрекаюсь от вас. Прошу вас скрыться в каком-либо отдаленном месте и более не причинять людям беспокойства.

— Вы хотите, чтобы я отправился в бескрайнюю пустыню или на далекий остров? Или же на некую ледяную вершину в горах, выше которых не найти во всем мире?

— Куда угодно, лишь бы вы оставили этот мир.

— Выходит, страдания мои менее важны, чем ваш покой?

— Покой всего человечества.

— Предложение ваше не лишено интереса. В таковом случае я попрошу вас обеспечить мне в этом уединении компанию.

— Что?!

— Создайте для меня подругу — еще одно существо, по природе и качествам своим сходное со мною.

— Безумие.

— Что тут безумного? Мы будем удалены от всего мира, но неразлучны друг с другом навеки. Я не говорю, что нам предстоит наслаждаться блаженством, но по крайней мере мы будем избавлены от страданий. С кем мне беседовать? Не с кем. Я один во всем мире. Знакомо ли вам это несчастье? Полагаю, нет. Вы не испытывали того, что чувствует человек, отвергнутый всеми и вся, бесцельно движущийся по краю жизни, невидимый и неслышимый. Закричи я, никому до меня не будет дела. Забейся я в душевных муках, никто меня не утешит. В ваших силах помочь мне в моем одиночестве. Не отказывайте же мне в этой просьбе.

— Как же я смогу приступить к задаче столь чудовищной? Все мои инструменты уничтожены — вами.

— Все дело за расходами, и только. Вы знаете, как вызвать к жизни электрическую силу. Вы способны сделать нужные машины.

— Вы в самом деле призываете меня вынуть из могилы женщину и оживить ее?

— Если вы согласитесь, лицо это никогда более не предстанет ни пред вами, ни пред кем иным. Мы с моею спутницей будем вести жизнь безобидную, заполненную простыми трудами. Мы обретем покой на этой благосклонной земле и станем довольствоваться уединением скрытого от людей острова, мы будем пить воду из ручья и питаться желудями. Друг дружки нам будет довольно.

Я сидел, не в силах справиться с изумлением и дурными предчувствиями. Взору моему представился этот процесс во всех его подробностях: изготовление электрических машин, тело или органы женщины, взятой из могилы и привезенной в Лаймхаус, свет и тепло жуткого акта творения. А затем — еще одно существо, восстающее с этого стола, наделенное всеми теми силами, про которые мне известно — они будут! Что, если эти двое, впоследствии совокупившись, произведут потомство? Нет. Мертвые не способны плодить новую жизнь. В этом я был уверен.

— Необходимо, чтобы она была молода и прекрасна, — сказал он.

— Я не могу дать согласия.

— Мы оставим мир тем, кто в нем счастлив. Избавившись от ненависти моих собратьев, я способен буду на все то добронравие, какое вы некогда надеялись во мне обнаружить. Я более не стану проклинать вас и пылать к вам гневом. Клянусь солнечным светом! Клянусь — я покину вас навсегда.

Доводы его занимали меня лишь мгновение, ибо я оставался тверд в своем отказе — мне претила затея, могущая иметь недопустимые последствия.

— Об этом нельзя и думать.

— Вы не оставите мне и единственного шанса на счастие? На спасение?

— Я не дам вам шанса принести миру новые разорения и беды, соединившись с особой, равной вам по силе и решимости.

— Что ж, прекрасно, сэр. Я бесстрашен, а следственно, могуществен. Я говорю с вами сейчас, будучи в трезвом уме, несмотря на окутывающие меня гнев и помыслы об отмщении. Дни ваши будут протекать в страхе и ужасе, и недалек тот час, когда вы раскаетесь во всех тех бедах, которые мне причинили. Настанет день, и вы проклянете солнце, взирающее на ваши горести.

— Я требую одного: не смейте следовать за мною!

— Ах, так вот к чему сводятся ваши страхи? Позвольте же мне вам сказать: вы никогда не убежите от меня. Коли вы не желаете создать мне спутницу, я выбираю себе в супруги вас. Мы будем неразлучны — два живых существа, соединенных вместе. Надеюсь, перспектива эта радует вас не менее, нежели меня!

— Я могу уехать на край света…

— Не помышляйте о том, чтобы скрыться в пустыне. Пустыня внутри меня огромнее. Я вас разыщу.

— Неужели вы не способны прислушаться к доводам разума?

— Разума? Что мне разум? Договор наш скреплен огнем и кровью.

— Так, значит, вы станете моею тенью? Тогда вы будете существом подчиненным, рабом моих желаний.

— Нет. Я буду с вами не всегда. Я буду с вами не часто. Но тогда, когда вы будете к этому готовы наименее всего, я буду с вами. Что, если я явлюсь вам в вашу брачную ночь?

— Таковой не бывать, коль скоро мне известно, что вы где-то поблизости.

— Именно так. Я не раб. Я ваш господин. Запомните это, сэр. Будьте уверены — вам предстоят мои визиты. — Он подошел к двери — казалось, мощь ночи и реки вселила в него радость. — А теперь — к устью, — произнес он. — Да здравствует вечное страдание!


Я сидел — вернее, притулился, сгорбившись, — в креслах, среди обломков — это было все, что осталось от моих трудов. Время шло. Говорят, невзгоды проходят, но страх остается навеки. Я вступил в состояние, могущее прекратиться лишь с моей смертью. О, с какою силою, с какою страстью мечтал я о смерти в эти первые часы! Просидевши в мастерской до рассвета, я, подчиняясь какому-то животному инстинкту, лондонскими улицами возвратился домой. Шел сильный дождь, на который я едва обращал внимание; казалось, он, выкидывая свои шутки с туманом и грязью на каждой улице, лишь сопутствует моему ужасу.

Когда я наконец подошел к своей двери на Джермин-стрит, Фред встретил меня с лицом в высшей степени озадаченным.

— Да вы же весь мокрый, сэр! Того и гляди, в канаву стечете!

— Помоги мне войти, Фред. Я едва держусь на ногах.

Он помог мне переступить порог и тотчас же принялся снимать с меня сапоги, приговаривая:

— Воды тут столько, что целый Флит [24] наполнить хватит.

Он стал выжимать мои грубые шерстяные чулки. Затем он направился к моему бельевому шкафу и принес оттуда несколько полотенец; взявши их, я удалился к себе в спальню, где разделся и лег на постель.

Не знаю, сколько часов я проспал. Разбудил меня Фред, вошедший неся блюдо с отбивными и томатами. Он осторожно поставил его на постель подле меня и вынул из кармана письмо, запечатанное сургучом.

— Это от того джентльмена, — сказал он. — Сами знаете от кого.

То было письмо от Биши, где он упрашивал меня приехать в Марлоу и присоединиться к нему в его «прибрежном раю» — так называл он это место. В момент, когда я обдумывал это предложение, я осознал, что в меня вселилась слабость престраннейшего свойства. Я потерял всю энергию ума, весь интерес к житейским делам. По сути, я потерял всю волю, все чувство решимости. То было ощущение самое необычайное изо всех, что только встречаются на свете. Из страха и ужаса родились мягкость и податливость. Страх меня не покинул — отнюдь. Однако он сделался моим вечным спутником, моим двойником, моей тенью, без которой я не мог существовать. Итак, я был до странности не способен или не желал принимать никаких собственных решений в любых делах, касавшихся моей участи. Я съел отбивные с томатами, приготовленные для меня Фредом, и велел ему собирать мой саквояж для поездки в Марлоу. Он спросил, нельзя ли ему сопровождать меня в путешествии — или, как он сказал, выражаясь уличным языком, в «потешествии», — и я, не раздумывая, согласился.


Вскоре после того мы покинули Джермин-стрит и наняли почтовую карету от Кэтрин-стрит до Марлоу;.

Фред все время без умолку болтал, что было мне чрезвычайно по душе. Это освобождало меня от необходимости говорить или же думать по дороге из столицы к полям и живым изгородям Бекингемшира. По пути он указывал на дорожные столбы, на многочисленные гравийные копи в Кенсингтоне, на гусей в Чизике и на плохие дороги в Брентфорде. Он рассказал мне, что они с братом имели обыкновение плавать в Темзе, пока река не сделалась непереносимо грязной. Он рассказал мне, что по Лондон-бридж ежедневно проходят двенадцать тысяч человек и что в Хайгейтском лесу водятся эльфы. Марлоу, по его представлениям, был городком «приличным». Он в подробностях изъяснил мне, как отыскал дом Биши — тут ему помогли настойчивые расспросы среди лавочников. После недолгого молчания он поведал мне о том, что и он наблюдал казнь Дэниела Уэстбрука.

— Что?! — воскликнул я. — Так ты, дождавшись, пока я уйду из дому, отправился в Ньюгейт?

— Да, сэр. Надеюсь, ничего плохого я не совершил. В доме, сами знаете, приглядывать было не за чем — все чисто, как положено.

— Ах ты злодей! Ты уверял меня, что несешь службу постоянно.

— Ничто в мире не постоянно, мистер Франкенштейн. Мне надо было воздуху глотнуть.

— Скверного ньюгейтского воздуху.

— То-то и оно, сэр. Я ведь прежде никогда и не бывал на повешении. Хотелось увидать, что это за штука.

— Что ж, ты увидал. — Я перегнулся к нему. — И я тоже.

Внезапно я заплакал. Склонившись вперед на сиденье кареты, я зарыдал — непрошеные, нежданные слезы. Фред дал мне платок, а после не отрывал глаз от окна, покуда я не овладел собою. Наконец я откинулся назад и положил голову на кожаную подушку. Мы ехали по участку дороги рядом с Темзой, и я заметил, что течение реки бурно и беспорядочно. В воде что-то лежало, препятствуя ее движению.

— Вот и пограничный камень, — сказал Фред. — Скоро приедем.

Прибыли мы с началом сумерек. Воздух у реки был холоден и пропитан сыростью, однако Фред быстро повел меня по главной улице городка. Она была широка — тут разъехались бы две кареты — и грязна после недавнего дождя, но мы пересекли ее без труда. Свернувши налево, мы оказались на дороге поменьше, по обеим сторонам которой тянулись богатые лавки и дома.

— Вот мы и пришли, сэр. Вот его дом.

То была двухэтажная вилла новой постройки с простым решетчатым крыльцом и большими окнами на первом этаже.

— Ты бы постучал, Фред. — Я совершенно обессилел.

Дверь отворил сам Биши — казалось, он никак не ожидал увидать меня столь скоро после того, как отправил свое приглашение.

— Милый мой Франкенштейн, — произнес он. — Вы точно призрак. Я как раз говорил о вас! А вот и мальчишка — отмыт дочиста, свежий, что твое тентерденское яблоко. Входите же.

Мы вошли в узкую прихожую, где имелся обширный запас сапог и зонтов. Я позабыл, что Биши обладал странным пристрастием к зонтам любого фасона, а также не менее явной склонностью их терять. Он провел нас в гостиную, ярко освещенную комнату со шторами из дамасского шелка, доходящими до полу, и удобной, в провинциальном стиле, мебелью. У огня сидели джентльмен средних лет и юная леди; видно было, что они увлечены беседою.

— Вот и тот, о ком я рассказывал, — сказал Биши. — Совпадение чрезвычайно странное и выдающееся. Виктор, это мистер Годвин и его дочь Мэри.

Мужчина поднялся с кресла и весьма сердечно поздоровался со мной; дочь его пожала мне руку, изъявивши радость по случаю моего прибытия в Альбион-хаус — так, словно была его хозяйкой.

— Мы, мистер Франкенштейн, размышляли о названии «Альбион», — сказал ее отец. — Биши полагает, что происходит оно от слова «Альба» — кельтского наименования Британии. Я, однако, полагаю, что корни его скорее античные. На мой взгляд, оно произрастает из слова «альбус», что означает «белый», и, таким образом, идет от белых скал. Каково ваше мнение?

Глаза его — светлые, с размытыми зрачками — казались больше под толстыми линзами очков. В общении он, как я уже говорил, обладал манерами сердечными, хотя порою был излишне напорист и непререкаем; в сердечности его была некая натянутость.

— Сожалею, сэр, но мне об этом совершенно ничего не известно.

Биши принес для меня стул и предложил мне стакан мадеры, который я охотно принял.

— Поездка вас утомила, Виктор. — От него не укрылись мои апатия и усталость. — Это вас подбодрит.

Отец с дочерью глядели на меня с бесстрастным интересом и ждали, когда я заговорю.

— Мне пришлось многое пережить за это время, — сказал я.

— Разумеется. Уильяму и Мэри известны все печальные обстоятельства дела. Вы можете говорить, не скрываясь.

— Мне тяжело говорить.

— Вы были на похоронах Гарриет?

— Да.

— Присутствовали ли вы на казни Дэниела?

Я оглянулся, ища глазами Фреда, но он потихоньку вышел из комнаты, наверняка в поисках общества домашних слуг.

— Да. Он умер храбрецом. Он был невиновен.

— Откуда вам это известно, сэр? — В вопросе мистера Годвина прозвучал вызов.

— Мне это известно. Я знаю — знал — Дэниела Уэстбрука. Я навещал его в тюрьме. Человека более мягкого не было во всем свете. Он не имел никакого отношения к этому преступлению. Ни малейшего.

— Других подозреваемых не было, — сказал мистер Годвин. — Мы читали публичные издания даже в Марлоу.

— Убийца разгуливает на свободе.

— Вы, мистер Франкенштейн, располагаете приватными сведениями?

Вопрос этот мисс Годвин задала мне с легчайшим выражением улыбки.

— Нет. По этому делу у меня нет никаких сведений — я знаю лишь то, что подсказывают мне инстинкт и интуиция. Будучи леди, вы наверняка не откажете мне в праве на них.

Тут она взглянула на меня с интересом:

— В инстинкте немало правоты и справедливости. Мой отец исповедует принципы более рациональные, я же всегда верила в пророческую силу воображения.

— Она читала Кольриджа, — сказал ее отец. — Она ревностная сторонница божественного откровения.

— Без воображения, отец, человеческая оболочка лишь прах и пепел.

— К чему заходить столь далеко?

— Разве не дозволено преступить черту, чтобы войти в идеальный мир?

Биши слушал их беседу молча, и я не мог не заметить глубокого восхищения, которое он выказывал Мэри. Мне казалось странным, что он, после недавней смерти Гарриет, находится под столь большим впечатлением от другой женщины. Впрочем, интерес его не был для меня полной неожиданностью. Я слыхал о Мэри Уоллстонкрафт Годвин, матери Мэри. Она была автором «Защиты прав женщины» — книги, которую я, в бытность свою студентом в Швейцарии, прочел с огромным пылом. Да, с пылом — другого слова не подберешь. Она внушила мне любовь к свободе во всех ее проявлениях; я уверовал в то, что счастье — необходимое право всех людей вне зависимости от пола. Я надеялся, что мисс Годвин отмечена признаками материнского гения. Вскоре я понял, что она обладает достоинствами не столь ярко выраженными, однако не менее привлекательными.

Биши словно угадал мои чувства — мгновение спустя он, под предлогом того, что желает устроить «частный симпозиум», отвел меня в дальний конец комнаты.

— Виктор, похорон мне было не вынести, — сказал он. — Этот ужас. Эта бессмысленность. Она все так же мила и дорога мне. Эти воспоминания останутся со мной навеки.

— Что будет с ребенком?

— Ианте лучше жить с Уэстбруками. Я распорядился, чтобы мой банкир выплачивал им ежегодную сумму. — Он взглянул на меня с мольбой, словно ища моего одобрения.

— Вы сделали все необходимое, Биши.

— Но правильно ли это?

— Разумеется. — Я замолчал на мгновение. — Вы упоминали мистера Годвина и прежде.

— Рассказывал ли я вам, что посещал его в Сомерс-тауне? Я всегда им восхищался, с тех самых пор, как прочел его «Исследование о политической справедливости». Я разделяю его мнение о том, что человека возможно улучшить, более того — сделать совершенным.

— Вот как? И что же привело его к подобному заключению?

— Вы, Виктор, не всегда были столь скептичны.

— Я лишь задаю вопрос.

— Мистера Годвина живо увлекает вопрос о человеке естественном. Первые люди на земле не были дики или жестоки. В естественном состоянии своем они были мирны и добронравны. Лишь тирания закона и обычаев превратила нас в то, что мы есть. Однако человека возможно совершенствовать. Стоит нам освободить его от оков, и он обретет способность к постоянному росту.

— Вы тоже так считаете?

— Это догмат веры. Некогда и вы, Виктор, готовы были с этим согласиться.

— Прежний мой жар, Биши, успел остыть.

— Вы в самом деле здоровы? Что сталось с вашею весной?

— Боюсь, она уступила дорогу зиме.

Как хотелось мне скинуть свое бремя, рассказать ему обо всем происшедшем самым точным и обстоятельным образом! Но я прекрасно понимал, что даже Биши сочтет меня безумцем.

— Смерти Гарриет и Дэниела, — отвечал он, — стали для нас чудовищным ударом. Вы, милый мой Виктор, впали в меланхолию, от которой я клянусь вас спасти. Вы останетесь с нами в Марлоу до тех пор, пока полностью не выздоровеете. Мы будем проводить долгие дни в тишине и покое. Мы будем путешествовать по Темзе. Вот увидите. Да вы уже возвращаетесь к жизни! Пойдемте — вернемся к Годвинам.

В ходе беседы выяснилось, что отец с дочерью решили обосноваться в Марлоу для того, чтобы помочь моему другу утешиться после смерти Гарриет. Они сняли дом неподалеку, но после настоятельных просьб Биши согласились переселиться в сам Альбион-хаус. Места здесь, по его словам, довольно было для всех. У меня создалось впечатление, что мистер Годвин находится в стесненных обстоятельствах и, как следствие этого, рад принять предложение. Не исключал я и той возможности, что в придачу он не отказывается от сумм, предлагаемых ему Биши из собственного кармана. Денежные вопросы Биши нисколько не занимали.

— Не понимаю, мистер Шелли, к чему вам лодка в такую ужасную погоду? — спросила мисс Годвин.

— Я просил вас звать меня Биши.

— Да, мне следует отучиться от хороших манер.

Она была молода и поразительно хороша собою: густые черные волосы, ниспадавшие завитками и кольцами, тонко очерченный лоб, позволявший сделать заключение о высокоразвитом воображении, и темные выразительные глаза. Всегда казалось, будто она только пробудилась ото сна; в состоянии покоя лицо ее выражало мечтательность, едва ли не покорность. Разговаривая со мною, она внимательно смотрела на меня, но затем вновь отлетала в некий внутренний, полный раздумий мир.

— Я собираюсь в плавание. Вы присоединитесь ко мне, Мэри? — обратился к ней Биши. — Я покажу вам прелести реки и в ужасную, как вы ее называете, погоду. Вид дождя, растворяющегося в воде, приносит невыразимое успокоение. Мы сможем укрыться под ветвями плакучей ивы. Там, где воссоединяются дождь и река, зачастую возникает дымка.

— Не будет ли холодно? — спросила она.

— Если вы наденете платок и шляпу, нет.

— Круговорот воды в природе, — произнес мистер Годвин. — Каждая — или почти каждая — капля воды на земле существует от сотворения мира.

— Очаровательная мысль — не правда ли, Виктор? — Биши протянул мне новый стакан мадеры. — Как было изначала, и ныне, и присно, и во веки веков.

— Вы вспомнили старую молитву о спасении, — сказал я.

— Полагаю, это молитва торжества.

— Вечность вселяет в меня ужас, — отвечал я. — Представить ее себе невозможно.

— А вот тут, сэр, — сказал мистер Годвин, — вы близки к великой истине. Вечность непостижима — в смысле буквальном. Даже ангелы, если таковые существуют, не способны ее себе представить. В каждое свое существо Творец вселяет чувство бренности.

Разговор в подобном духе продолжался еще некоторое время, пока я не признался, что утомлен, и служанка не отвела меня в мою комнату. Она сказала, что звать ее Мартой.

— Где Фред? — спросил я ее.

— Он в кухне, сэр, за окорок принялся.

— Стало быть, беспокоить его не следует.

— Он вам надобен, сэр?

— Нет, вовсе нет. Пускай остается со своим окороком. Я сам о себе позабочусь.

Раздевшись, я лег на постель. Ночь была бурная, в окна хлестал дождь. Этот звук принес мне определенное успокоение, и я очень скоро уснул.


Пробудил меня долгий вопль, внезапно раздавшийся откуда-то неподалеку, изнутри дома — крик, полный ужаса. Схвативши халат, я поспешил в коридор, обуреваемый многочисленными темными предчувствиями. Внезапно на другом конце коридора появился Биши в ночной рубахе. Он жестом подозвал меня к себе.

— Вы слышали? — спросил он.

— Возможно ли было не услышать?

— Полагаю, он шел из комнаты Мэри. Отсюда. — Он тихо постучал в дверь, прошептав ее имя.

Несколько мгновений спустя дверь отворилась.

— Простите меня, — сказала она. — Тревожиться нечего.

На ней была белая муслиновая ночная сорочка, уступавшая лицу ее и дрожащим рукам по светящейся бледности. Она стояла в нерешительности у все еще полуоткрытой двери.

— Мне привиделся во сне призрак у окна. Это был сон. Я в этом уверена. Я видела лицо.

— Разумеется, Мэри, это был сон. Но снам случается принимать вид жуткой яви. Крик ваш всецело оправдан.

— Простите, что я вас разбудила. Я и сама проснулась.

— Забудьте об этом и постарайтесь уснуть.

Она закрыла дверь. Мы с Биши возвратились к себе в комнаты. Во время этого разговора я ничего не сказал, однако успокоиться мне удалось лишь по прошествии долгого времени.


На следующее утро мистер Годвин пребывал в отличном расположении духа. Он сообщил нам за завтраком, что мирно проспал всю ночь и чувствует себя теперь «в самом что ни на есть добром здравии». Мисс Годвин была по-прежнему бледна; она не в состоянии была прикоснуться к еде и почти не участвовала в разговоре.

— Я расхваливал перед Мартой достоинства свеклы Бакстера, — распространялся ее отец, накладывая себе щедрую порцию кеджери [25]. — Она сладка, нежна, превосходна на вкус. С ней не сравнится никакая другая во всем королевстве. Напомните о ней Марте.

— Марты я сегодня утром не видал, — ответил Биши. — Она, должно быть, на рынке.

— Я поговорю с ней, когда она вернется.

О ночном происшествии мы не упоминали, но я заметил, что мисс Годвин и Биши обменивались взглядами приватного характера — мне оставалось лишь заключить, что друг мой все сильнее к ней привязывается. После завтрака Биши повторил свое предложение устроить вылазку на реку. Буря миновала, и небо было чисто — лучшего утра для увеселительной прогулки по Темзе не выбрать. Мистер Годвин отнесся к этим планам с воодушевлением, и потому дочь его послушно согласилась. Я же лишь последовал желаниям большинства.

Вышедши из дому, мы неспешно направились по главной улице в сторону реки. Годвины шли впереди, и Биши воспользовался возможностью обсудить со мной события прошедшей ночи.

— Мэри и раньше приходилось видеть призраки, — сказал он.

— Вы говорите о привидениях? О духах?

— Нет, о созданиях, что кажутся состоящими из крови и плоти, однако на деле живыми не являются. Они ей часто снятся.

— Но наяву она их не видала?

— Разумеется нет. Что вам только в голову пришло?

— Ничего.

— Она понимает, что существуют они лишь в ее спящем сознании. Тем не менее они ее пугают. А, вот и река!

На время своего пребывания в Марлоу Биши нанял челнок. Держал он это суденышко у моста. Места в нем довольно было на всех. Биши не без самоуверенности сел на весла и принялся выгребать от берега в основной поток реки. Воодушевившись, он принялся читать стихотворение, которого я не узнал, однако мне показалось, что оно его собственного сочинения.

О речушка!

В таинственных глубинах твой исток,

А где твое загадочное устье?

Ты, жизнь моя в причудливом теченье? [26]

— Прекрасно, — сказала мисс Годвин. Пальцы ее левой руки, опущенные в воду, волочились следом. — Так где же исток?

— Одни говорят, что это — Темз-хед. Другие — что он находится в Севен-спрингс. На этот счет ведется немало споров.

— Какому мнению отдаете предпочтение вы? — спросила она.

— Я не вижу, почему бы реке не иметь двух истоков. Ведь живому существу потребны два родителя.

— Полагают, — сказал мистер Годвин, — что некоторые моллюски способны самовоспроизводиться.

— Об этом страшно и помыслить, — отвечал Биши. Мы миновали островок посередине реки, где замерли два лебедя. — Верны до гроба, — сказал он.

Мисс Годвин на мгновение взглянула на него, а затем вновь погрузилась в созерцание воды.

— Раньше, бывало, говорили, что лебеди приветствуют корабль, что плывет домой, песнью, — сказала она, не обращаясь ни к кому в особенности. — Но разве такое возможно?

— Именно, — подхватил мистер Годвин. — У лебедей нет голоса.

— Я надеюсь окончить свою жизнь подобно лебедю — пускай музыка моя стихнет, — отвечал Биши.

— Я бы скорее предпочел пирог с лебедятиной.

Так мы и плыли вниз по реке, влекомые течением. Мисс Годвин, словно убаюканная движением воды, на миг закрыла глаза. Я уповал на то, что ей не грезятся призраки.

— Что это было? — внезапно спросил Биши.

Глаза мисс Годвин широко раскрылись.

— Что?

— Вон там. У берега. Мне показалось, будто нечто подняло голову, а после ушло под воду.

— Выдра, — сказал мистер Годвин. — Насколько мне известно, здесь их немало.

— На выдру это похоже не было. Слишком большое. Слишком несуразное.

Я посмотрел в том направлении, куда указывал Биши, и в самом деле заметил некое волнение на поверхности воды — словно нечто оставило за собою след, пошедши ко дну. Мэри вынула руку из воды.

Биши едва заметными движениями весел направил лодку вперед. Река была мутной, и видно было, что кое-где берег размыло течением, более сильным, чем обычно. Тут я почувствовал первые капли дождя. Небо, прежде столь ясное, внезапно затянулось. Вода из светло-зеленой сделалась грифельно-серой, и нас пробрало холодным ветерком. Биши взглянул на небо и засмеялся:

— Видите, Мэри: вам оказывается особое предпочтение. Река хочет показать вам все свои обличья.

— Легкий дождик, только и всего, — сказала она.

— Устроимся под сенью ив. Вот местечко.

Управляя челноком, он причалил под свисающими ветвями ивы, склонившейся над водой. То было естественное укрытие, из тех, какими некогда способен был наслаждаться и я; спутники мои, казалось, рады были находиться в уединении, прислушиваясь к дождю, легонько барабанившему вокруг. Вдруг мисс Годвин тихим голосом произнесла:

— Что это? О, господи, что это?

Глаза ее прикованы были к участку воды за самым деревом. Среди ползучих стеблей травы виднелась рука — она как будто цеплялась за них; затем, подхваченное течением, над поверхностью воды показалось лицо. Спустя несколько секунд появилось все тело, окутанное полощущейся вокруг него ночной сорочкой белого льна.

— Господи, господи, господи, — нараспев повторяла мисс Годвин.

— Что это за жуткое зрелище?

Не знаю, кто произнес эти слова — возможно, они вылетели из моего собственного рта.

Биши соскочил со скамейки и быстро направил челнок к телу. Затем ему удалось подтолкнуть его веслами к берегу, где оно застряло среди корней и травы. Спрыгнувши с лодки на землю, он успел вытащить тело на берег, не дожидаясь, пока оно уплывет ниже по течению.

— Быть того не может! — воскликнул он. — Это же Марта.

Отступив, он остановился на небольшом расстоянии от тела, не говоря более ничего. Мисс Годвин прильнула к отцу, прижавши голову к его сюртуку.

— Да что же случилось?

Мистер Годвин был, казалось, искренне озадачен, словно ему попалась выкладка, в которой он не мог разобраться. Я выбрался из лодки на берег и осмотрел Марту. Тело ее покрывали ссадины и синяки — они появились после смерти и были, несомненно, результатом погружения в воду. Однако имелись на нем и багровые следы вокруг шеи и верхней части грудной клетки. Я не сомневался в том, что ее сперва задушили, а после предали тело реке; похожая участь постигла Гарриет Уэстбрук в Серпентайне.

— Я видел ее вчера вечером, — сказал Биши. — Она ела окорок в кухне.

— С Фредом.

— Ее, как обычно, переполнял смех. Что нам делать, Виктор? Как нам быть с этим бредом?

— Будемте сохранять спокойствие, Биши. Мы доставим тело в Марлоу и сообщим местным констеблям. Нам следует передать дело в их руки.

— С чего ей вздумалось топиться?

— Не знаю, так ли это.

— Вы думаете, она упала в воду по некоей жуткой случайности?

— Видите следы на шее и на теле? Ее схватили, и крепко.

Он взглянул на меня в ужасе:

— Возможно ли это? Неужто ее лишили жизни?

— Полагаю, да. Сейчас не время спорить, Биши. Мы должны действовать безотлагательно. Пойдемте. Помогите мне управиться с телом.

— Я не могу прикоснуться к ней, Виктор. Не могу.

Мисс Годвин отказалась оставаться в челноке вместе с трупом Марты, однако с помощью ее отца мне удалось положить тело в лодку. Решено было, что Биши с мистером Годвином отвезут его обратно в Марлоу, мы же с мисс Годвин вернемся в город пешком по берегу. Мы наблюдали за тем, как челнок медленно отплывал вверх по течению со своим печальным грузом. Затем мы пошли вдоль берега; сперва она молчала.

— Понимаю, это дурно с моей стороны, — сказала она наконец, — но я невольно думаю об Офелии. «Есть ива над потоком, что склоняет…» [27] Вы знаете эти строки, мистер Франкенштейн?

— Прошу вас, называйте меня Виктор.

— Пожалуй, да — с церемониями покончено. Зовите меня Мэри.

— Офелия утопилась, не правда ли?

— «И одеянья, тяжело упившись, несчастную от звуков увлекли в трясину смерти» [28]. Это слова королевы — не мои.

— Боюсь, как бы смерть Марты не оказалась чем-то другим, нежели самоубийством.

Она остановилась, охваченная приступом кашля. Казалось, она пытается что-то исторгнуть из себя. Через несколько секунд силы вернулись к ней.

— Вы хотите сказать, что ее кто-то убил?

— Полагаю, что да.

— Я знала. Знала, когда увидела ее в траве.

— Что вызвало у вас это подозрение? — Мне не терпелось услышать ее рассказ, могущий коснуться моей собственной тайны.

— Лицо у окна, — отвечала она. — Это был не сон. Не призрак. Теперь я в этом уверена. Прошлой ночью своими разъяснениями я пыталась успокоить себя — и вас. Но подобного лица я никогда прежде не видела в снах.

— Можете ли вы описать его, Мэри?

— Оно казалось смятым или, скорее, покрытым складками, будто лист бумаги, отброшенный в спешке. Глаза светились такой злобой, что я вздрагиваю и сейчас.

Мне стало ясно, что она видела существо. Он пришел в дом в Марлоу, преследуя меня и моих друзей, с целью совершить очередной акт отмщения.

— Вы должны рассказать констеблям обо всем, что видели, — сказал я. — Этого демона будут разыскивать. — У меня появилась надежда, пускай наполовину неясная, на то, что существо поймает и убьет толпа или же что его каким-либо иным способом уничтожат силы закона.

— Демона? Нет. Полагаю, то был человек, хоть и обладавший ужасной внешностью.

— Нам следует как можно скорее поговорить с констеблями. Возможно, им удастся схватить этого человека, пока он не убежал.

— Не исключено, Виктор, что он хотел убить меня. Помешал ему лишь мой крик. Но тут бедняжка Марта…

На этом она остановилась. Остаток пути мы проделали в молчании.


Глава 14 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 16