home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 18

— К нам какой-то незнакомец пожаловал, — сказал Фред.

— Что за незнакомец?

— Плюгавый. На битое яблоко похож.

— Это, верно, лекарь. Проведи его в комнаты.

— Лекарь? Что с вами такое приключилось?

— Он собирается отрезать мне ногу. (Фред взглянул на меня в ужасе.) Ничего со мной не произошло, Фред. Этот лекарь — мой друг.

— Как угодно, сэр. Никогда я прежде не слыхивал, чтоб лекари в друзьях числились.

И он, по-прежнему не скрывая определенного подозрения, привел в комнату Полидори.

— А, Франкенштейн! Как поживаете?

— Отлично поживаем, сэр, — отвечал Фред. — Живы-здоровехоньки.

— Довольно, Фред, можешь идти.

— Если понадоблюсь, сэр, вы уж меня позовите. — Фред неохотно покинул комнату под пристальным взглядом Полидори.

— По моим наблюдениям, у этих лондонских мальчишек имеется склонность к рахиту, — сказал тот. — От этого ноги у них делаются кривоватыми.

— Я в нем этого не замечал. В городе, насколько мне известно, эту походку называют «вразвалочку».

— Вот как? Стало быть, причины тут социальные, а не физические?

— Они подражают друг дружке. Так мне, по крайней мере, представляется.

— Вы зоркий наблюдатель, мистер Франкенштейн. К делу. Я принес его. — Открыв небольшой саквояж, принесенный им с собой, он вынул флакон со стеклянного пробкой. — Я уже смешал порошок с опийной настойкой. Вначале вам довольно будет пяти или шести капель.

— В начале было слово. — К чему я это сказал, не знаю, — сказал, да и все.

— Слов, надеюсь, не будет. Один лишь покой.

— В какое время суток рекомендуется его принимать?

— Я сторонник раннего вечера. Преимущества вы почувствуете на следующий день, после глубокого сна. Но если дрожь вызывает у вас беспокойство или если вы испытываете сильное беспокойство иного рода — следует принять его тотчас же.

— Какова же цена, мистер Полидори?

— Никакого дурного воздействия на ваш организм это не произведет.

— О нет, я имею в виду цену этой жидкости.

— Это мой вам подарок, сэр. Я ничего не возьму за него. Если в будущем вы пожелаете купить еще, то мы с вами придем к разумному соглашению.

На том мы и порешили. Я благодарен был за настойку, однако не мог отделаться от неприятных ощущений, которые вызывал во мне Полидори. Он был слишком наблюдателен. По его словам, Биши с Байроном весь вечер прокутили у Джейкоба, тогда как он спал, положив голову на стол. Когда они наконец вышли на Стрэнд, то час или более провели в поисках кеба.

— Я оставил его светлость маяться распухшею головой, — сказал он. — Мне следует возвратиться к моему пациенту.

Я вновь поблагодарил его за оказанную помощь, он же настойчиво приглашал меня посетить их с лордом Байроном в доме на Пикадилли.

После ухода Полидори я так и оставил флакон на столе.

— А это что такое? — спросил Фред, вошедши в комнату.

— Это настойка, — сказал я. — Чтобы лучше спать.

— Вроде портера?

— Не совсем. Хотя и обладает похожим действием.

— Тогда вы с ней поосторожнее, сэр. Мой отец, бедняга…

— О ранней смерти мистера Шуберри ты мне уже рассказывал.

— Пальцы на ногах у него так и подергивались. — Он замолчал и взял флакон. — Лицо холодное было, что твой камень.

— Будь любезен, оставь склянку на месте. Это драгоценная жидкость.

— Драгоценная? — Он очень бережно поставил флакон.

— На вес золота.

Говоря по правде, с тех самых пор, как меня обуяло проклятое честолюбие, я страдал от постоянного нервного возбуждения и раздражительности, каких не вынести, по сути, ни одному организму; я то воспрядал, то падал духом до крайности и оттого постоянно пребывал в борьбе меж страхом и сомнением. Нередко случалось мне мучиться от необычного ощущения в желудке, словно угнездившиеся там крысы пытались прогрызть себе дорогу наружу.

В тот день я, однако ж, не притронулся к опийной настойке до самого вечера. Сидя в кресле, я разглядывал стеклянный флакон, сверкавший в слабых лучах солнца, что время от времени проникали на Джермин-стрит. Ранним вечером на меня, как обычно, снизошла своего рода меланхолия, крайне малоприятная. Тогда-то я и отмерил шесть капель настойки, а затем проглотил их.

Воздействие не было мгновенным. Однако постепенно, по прошествии получаса или около того, я ощутил, как по членам моим разливается приятное тепло, словно я лежу, растянувшись на солнце. Вслед за тем наступило чувство спокойствия и уравновешенности — казалось, я не шагаю, но скольжу по комнате. Ко мне пришло самообладание — полнейшее, сопровождавшееся подъемом духа, подобного которому мне прежде не доводилось испытывать. Фред, вошедший в комнату с моим вечерним чаем, поначалу как будто бы не распознал моего приподнятого состояния.

— Ах, Фред, вечно юный Фред!

— Простите великодушно — что вы, сэр?

— Ты с собою несешь ароматы индийских долин.

— Я только что с Пикадилли, сэр. — Тут он заметил серебряную ложку, которой я отмерял капли. — А, да это, никак, зелье? Вы бы присели, сэр.

Я и не сознавал, что расхаживаю по комнате.

— О нет! Мгновениями легкости следует наслаждаться.

Я подошел к окну. Прохожие, носильщики и повозки на улице подо мною — все это слилось в единую непрерывную мелодию, словно превратившись в полосу света. Я инстинктивно понял: состав этот не из тех, что притупляют способности, но, напротив, из тех, что пробуждают их заново к деятельной жизни. Вошедши в спальню, я улегся на постель в сладком забвенье. У двери околачивался Фред — он тоже сделался частью моего блаженного ощущения. Возможно, я и не спал, но видел сны. Тепло, я лежу в лодке, плывущей по тихой поверхности озера или моря, вода вокруг меня усеяна солнечными бликами. Надо мною ни облачка, лишь на диво синий небосвод, простирающийся в бесконечность.

Все это был непрерывный сон. На следующее утро я поднялся с постели вполне отдохнувшим и освеженным. Полагая, что и умственные мои способности пробудились, я с огромным пылом взял с полки том «Таблиц электрических флюксий» Турнера. Я обнаружил, что выкладки даются мне без труда; уже сама форма и соотношение чисел приносили мне небывалое умственное наслаждение. Я даже способен был видеть в своем воображении поток электрического заряда. С флаконом опийной настойки в кармане я отправился в Лаймхаус, где снова принялся экспериментировать с электрическими машинами. Помнится, ощущение уравновешенности продлилось еще восемь часов; успевши к тому времени утомиться, я расположился в креслах.

Хотя опиата я более не принимал, но все-таки испытывал ощущение, будто меня несет через широкое водное пространство, а повсюду окрест меня играет свет. Небо сделалось темно-синим — более глубокого цвета, чем прежде, и я понял, что природа воды изменилась. Я двигался по реке. Я знал, что река эта — Темза. На поверхности ее мне видны были отражения нависающих деревьев, и я тут же сообразил, что внутри нашего мира существует другой, в котором деревья растут вниз, а небо лежит под ногами. Бродя по этому миру, пораженный, я увидел сквозь воздушную пелену образ себя самого, опустившего взор на меня. И в лице своем я заметил изумление.

Суденышко двигалось быстрее, нежели в первом моем сне, и мысль о том, что оно куда-то направляется, вызывала во мне своего рода досаду. Как бы то ни было, я вновь погрузился в забытье — окрестные берега и поля купались в свете, а трава казалась золотою. И я пробормотал про себя: «Вот оно, это слово — „золото“». Потерявши скорость, лодка медленно плыла по Темзе, несомая течением. Я почувствовал на себе легкое дуновение ветра, шелест листьев походил на шепот множества голосов. Не знаю почему, но меня посетили первые признаки беспокойства. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от берега, я ощутил мягкость земли и травы; деревья в цвету были до того яркими, что я на миг закрыл глаза. Тут лодка по собственной воле крутанулась, и ее вновь подхватило течение. Столь ясного неба я не видел никогда, а отражение его подо мною было еще ярче оригинала. Меня окружали небеса. Я опустил пальцы в воду, теплую, медленно двигавшуюся. Рука моя волочилась следом по воде, и я ощутил свежесть ее потока. Тут нечто схватило меня за руку. Крепко вцепившись в меня, оно попыталось стащить меня вниз. Я пробудился словно от толчка — опийный сон мой растворился в миге ужаса.

Стояла ночь. Я проспал несколько часов. Боясь окончательно провалиться в тьму, я быстро зажег масляные лампы. Дрожа, сидел я в креслах, опасаясь, что сон все еще длится.

Затем — это стоило мне огромного усилия воли — я возобновил свои вычисления. К тому же мне сделалось ясно, что покинуть Лаймхаус в этот час означало бы привлечь внимание разбойников и бродяг. Да, страхи мои возвратились. Под воздействием опийной настойки я воображал, будто меня не касается более жизненная суета, будто горячка и раздоры окончились, и будто мне даны отдохновение и покой. Бремя было снято; тревога отступила. Но теперь все эти печали ожили. Недруг мой — страх — возвратился. Битва началась заново. Я более не был себе хозяином.

Несколько минут я изучал флакон — возможно ли, чтобы количество столь малое способно было вызывать столь необыкновенные изменения в человеческом теле? Тут были тайны, по непроницаемости равные гальванизму и оживлению. Я решил поставить опыт, отмерив лишь две капли тинктуры. По прошествии короткого времени я обнаружил, что иду, как мне думалось, по аллее, ярко освещенной керосиновыми фонарями. Я снова был в Женеве и торопился на встречу с отцом и сестрой, чтобы сообщить им новости о своих успехах в университете. Меня наполнял такой юношеский восторг, что я подпрыгнул высоко в воздух и без усилий воспарил над городом и озером.

Затем я оказался в мастерской. Я, как и прежде, сидел над выкладками, что были разложены передо мной на столе. Уравнения мои были ясны и четки, как никогда, — я понял это по удавшейся мне простоте формулировок и по заметкам на полях: «точно» и «превосходно!». Но что это? Послышался звук весел, гребущих против приливного течения, и скрип качающейся на воде лодки. Кому в этот час могло прийти в голову грести на Темзе? Я подошел к двери мастерской и чуть приоткрыл ее. Запах грязи и морской воды, налетевший на меня, был мне хорошо знаком, однако на сей раз к нему подмешан был и другой оттенок. Выглянув, я увидал утлое суденышко, медленно приближавшееся к причалу. «Кто там?» — окликнул я. Ответа не было. «Ради всего святого, да кто же это?»

Лодка остановилась рядом с деревянным настилом причала. Я слышал, как вода бьется об ее бока. Тут из лодки вышла Гарриет Уэстбрук — Гарриет Шелли. Она была не та, что некогда в жизни. Она была куда ярче и прекраснее. Тут я заметил, что на плечах она несет грубого плетения мешок. «Зачем вы здесь, Гарриет?» Она не ответила, но обернулась назад — очевидно, к кому-то сидевшему в лодке. Раздался шепот, и я узнал голос Марты. Затем послышались легкие нотки смеха. Она вновь обернулась ко мне. «Меня здесь нет, Виктор. Это вы здесь». На этом я снова проснулся за столом, окруженный разбросанными бумагами.

Всю ту ночь и следующее утро сны и видения то появлялись, то исчезали. Я был совершенно порабощен, я беспомощно отдавался любым галлюцинациям, какие только проходили передо мною. Я был возле устья Темзы, бродил средь печальных равнин и диких болот, а над головой у меня кричали чайки; в сыром воздухе стоял сильный привкус соли. Не знаю, откуда мне было известно о некоей огромной, темной фигуре, нависшей в отдалении — там, куда не досягал взор; затем я понял, что это зловещее присутствие Лондона. Лондон был создан человеком. Устье человеком создано не было. Меня охватил великий страх, что земля эта только что появилась из моря и что меня вот-вот поглотит, нахлынувши, вода. Тогда я побежал прочь от моря — вернее, мне думалось, что я бегу прочь, — и укрылся в маленькой, грубой постройки хижине, одиноко стоявшей на кургане посреди поля для выпаса скота. В отличие от мира за стенами, тут было совершенно сухо и тепло.

Раздавалось потрескивание, словно от охваченных пламенем сучьев и веток, но огня было не видать.

Потом я обнаружил, что иду по лондонской улице. То была улица, выложенная черным камнем, без дверей и окон, без каких-либо просветов. Я шел и шел, но тут камень принялся кричать — в агонии ли, в страхе или в оцепенении, не знаю. Я повернул за угол, и предо мной открылась еще одна каменная улица; стоило мне туда шагнуть, как она издала громкий вопль боли, шедший и от стен и от земли. Какофония была невыносимая, и я заторопился по улицам далее, но, сколько ни сворачивал я в новые переулки, крики делались все громче.


Когда я проснулся, день был в разгаре. Эти опийные видения слишком растревожили меня, и я, не в состоянии снова взяться за изучение своих записок, покинул мастерскую и отправился в Лаймхаус. Кареты обычно останавливались у таверны, что рядом с церковью, и я решил подождать там следующего экипажа. Я знал тамошнего подметальщика улиц, который за пенни готов был придержать лошадей, пока кучер освежится в таверне или облегчится в церковном дворике. То был темнокожий человек по имени Иов.

— Иов, — обратился я к нему, — последняя давно ли ушла?

— С добрых полчаса. Теперь еще добрых полчаса ждать.

— Полная была?

— Довольно-таки, сэр. На верхушке было место.

Я зашел в таверну и вынес оттуда две кружки портеру.

— Вот, Иов. Прополощи горло.

Как-то Иов рассказывал мне, что его привезли на корабле из Барбадоса. Он был мальчишкой в услужении у капитана — иначе говоря, рабом. По прибытии в Англию хозяин его бросил. Корабль пришвартовался в Лаймхаусе, и с тех пор он обитал в этих краях. Жил он на те жалкие монеты, что доставались ему от уличных прохожих, да на подачки от кучеров.

— Где ты живешь? — спросил я его, когда мы уселись на деревянную скамью перед таверной.

— Вон по той улице. — Он указал на отходивший от Лаймхаус-черч-стрит переулок, где стояли жилища. — Мышиная нора, сэр.

— Ты женат?

— Откуда мне быть женатым. Нешто пойдет кто за такого черного без гроша за душой?

— Да, похоже, что твоему племени приходится нелегко.

— Нас со свету извести готовы — и клянут и бьют. Джентльмены эти хороши: кто пнет на улице, кто обругает на чем свет стоит.

Не знаю, было ли то воздействие порошка, однако я внезапно ощутил переполнявшее меня чувство жалости к подметальщику.

— Пойдем внутрь, — сказал я. — День промозглый.

— Не разрешается, сэр. Миссис Джессоп черных не потерпит.

— Тогда я принесу тебе еще кружку. Мне хотелось бы узнать о тебе побольше.

Вернувшись, я подробно расспросил Иова о его жизни в Лаймхаусе. К немалому моему удивлению, у него нашлись истории похуже его собственной: о новорожденных младенцах, которых бросают на улицах; о малых детях, которых заставляют входить в зловонные выгребные ямы и отыскивать там все, что только может пригодиться, включая вещи самые бросовые; о мертвецах, погребенных под половицами, чтобы избежать пустячных расходов на нищенские похороны.

Сам Иов по ночам спускался к берегу и искал предметы, которые можно было взять себе или продать. Однажды, рассказал он мне, ему попался старинный кинжал, который он продал за шиллинг владельцу табачной лавки на Черч-роу. Теперь кинжал красовался на виду в витрине лавки.

— А бывает, ночами в реке дела творятся, — сказал он.

— Дела?

— Приплывает что-то. Снизу.

— Ты говоришь о какой-то лодке?

— Не лодка. Нет. Оно под водой движется, да быстро так. Весь берег затихает, когда оно проходит.

— Кит?

— Нет. Не рыба. Оно.

— Я тебя не понимаю, Иов.

— Вы, сэр, слыхали о таком, что в устье привидение появилось? Там, возле Суонкумских болот? (Я покачал головой.) Никто туда и носу не кажет. Рыбаки и те на ловлю туда не выходят.

— Что это за призрак? Есть ли у него имя?

— Нету у него имени, сэр. Это мертвец живой. Больше человека ростом.

— Откуда тебе это известно, Иов?

— Такое мое представление. Мне мать рассказывала истории, что сама слыхала.

— В этих историях говорилось про рабов?

— Да, сэр. Только истории — они из давних времен пришли. Когда мы еще рабами не были. Мать мне про догона рассказывала. Это мертвец, его колдовством оживили. Живет в лесах, в горах. Призрак, сэр, и глаза огненные.

— Неужто ты веришь, что такое обитает в устье?

— Откуда мне знать, сэр? Кто я такой — черный подметальщик без гроша за душой. Только я вот думаю: что оно такое, то, что под водой движется?

В этот момент прибыла карета, идущая до Холборна. Иов встал и подошел к лошадям; казалось, они узнали его. Пока он говорил с ними и поглаживал их, они стояли смирно. Я окликнул кучера:

— Есть ли место?

— Внутри, сэр. Один ездок сходит.

Я поднялся на ступеньку, и через короткое время карета уже направлялась в город.


Возвратившись на Джермин-стрит, я тотчас же направился к себе в кабинет, где оставил кое-какие из своих бумаг с вычислениями. Я приступил к работе с усиленным энтузиазмом, зная, что близок к получению точной формулы, описывающей процесс смены направления электрического потока при его образовании. Сумей я создать и поддерживать эту отрицательную силу, она, возможно, пересилит энергию первоначального заряда, всецело покончит с ним.

Прервали меня донесшиеся голоса и смех; в комнату вошли Биши с Мэри, за ними следовал Фред.

— Я, сэр, их остановить хотел, да не смог, — сказал он. — Они меня от двери отогнали.

— Меня, Фред, не остановить. — Биши пребывал в превосходнейшем настроении. — Я Фаэтон в огненной колеснице. Слыхивал ли ты о Фаэтоне?

— На Хеймаркете, сэр, есть один — в пролетке народ катает.

— Пролетка? Не иначе как новое словцо. — Тут он повернулся ко мне: — Виктор, позвольте представить вам Мэри Шелли.

Поднявшись с кресла, я сердечно обнял их обоих.

— Когда это произошло?

— Этим самым утром. В церкви Святой Мильдред, на Брэд-стрит.

— Мы соблюли приличия ради будущих детей, — сказала Мэри.

— Церемония, Виктор, была прелестная. Мистер Годвин плакал. Плакал я. Плакал священник. Благослови нас всех Господь!

— Я не плакала, — с улыбкой сказала Мэри. — К тому же я сомневаюсь, чтобы Господу угодно было нас благословить.

— Отче наш хоть и сущий, но лишь на своих небесах, — отвечал Биши. — Мы свободны. Мы не изгнанники на этой земле. Не откушаете ли с нами в «Чаптере»? Обещаю вам марсалу, лучше которой в Лондоне не найти.

— Поедемте же, — уговаривала меня Мэри.

Говоря по чести, я не стал бы рекомендовать это место молодоженам. Это был трактир из тех, что сохранили порядки прошлого столетия, одновременно являя посетителю все недостатки нынешнего. Зала была темна даже днем, ибо сквозь толстые окна с небольшими стеклами проникало чрезвычайно мало свету. Стропила были велики, крыша низка, а все помещение разбито на ряд обшитых темным деревом отделений. Такого рода заведения лондонцы именуют погребками — слово, которое всегда наводило меня на мысли о погребении.

Нас троих проводили в погребок, и Биши тотчас же спросил на всех сэндвичи с ветчиной и бутылку шерри. Пожилой, мрачного вида официант принялся подавать на стол. На нем были панталоны до колен, старинного покроя, черные шелковые чулки и галстух, не отличавшийся безупречной чистотою. От Мэри я узнал, что звать его Уильям.

— Не надобно ли заморскому джентльмену горчицы? — спросил он у Биши.

— Я осведомлюсь у заморского джентльмена, — проговорил Биши в манере пресерьезнейшей. — Не надобно ли вам горчицы?

— Пожалуй, нет.

— Вот тебе, Уильям, и ответ.

— Превосходно, сэр.

Когда он, чинно шагая, удалился, Мэри расхохоталась.

— Его ни разу не видели улыбающимся, — сказала она. — Кое-кто пытался — на свою погибель.

Появился Уильям с сэндвичами, и она замолчала. Биши накинулся на еду, словно умирающий с голоду.

— У нас, Виктор, есть хорошие новости, — сказал он. — Байрон пригласил нас к себе на берега Женевского озера. В ваши края.

— Он снял там виллу внаем, — добавила Мэри. — Уж коли брак неминуем — так он выразился, — то двери для нас открыты настежь. Вы приглашены.

— Я?

— Но почему же нет?

— Известно ли вам название этой виллы?

— Диодати, — ответил за нее Биши.

— Диодати? Я хорошо ее знаю. Я залезал в их сад по ночам, отведать плодов.

— Это знак свыше, милый мой Виктор. Вы обязаны отведать плодов снова. Мы поедем в Швейцарию вместе.

Биши находился в чрезвычайно приподнятом настроении, противостоять приливу его воодушевления я не мог и потому согласился. К тому же я полагал, что перерыв в опытах и расчетах может мне поспособствовать — уму, точно так же как и телу, необходим отдых, и я надеялся, что период бездействия восстановит мои способности. Мы договорились отправиться тем же месяцем.

— Мы покатим через низменности Голландии… — сказала Мэри.

— …И увидим рейнские замки — эти гнезда разврата, — добавил Биши.

— А вы, Виктор, — вы увидите знакомые вам издавна места.

— Боюсь, — ответил я ей, — что я буду выглядеть там чужаком.

Биши засмеялся и знаком приказал подать еще бутылку.

— Вы, Виктор, повсюду чужак. В этом ваше очарование.

— Странно, что лорд Байрон пригласил меня.

— Стало быть, общество ваше ему приятно, — отвечал Биши. Не будучи вполне уверен, будет ли его общество приятно мне, я, однако же, промолчал. — Байрон — странное создание. Он одновременно смел и насторожен, очень горд и очень неуверен.

— Полагаю, он испытывает стыд, — сказала Мэри. — Он стыдится своего изъяна.

— Насколько я понимаю, он косолап — так ведь это называется? — спросил я.

— Да, это называется так. Однако боль его глубже. Он стыдится жизни. Он желает побыстрее ее растратить.

— Порой он беспощаден к своему окружению, — заметил Биши.

— Это потому, что он беспощаден к себе самому, — ответила Мэри. — Жалость ему неведома.

Уильям без напоминания принес нам новое блюдо сэндвичей с ветчиной. Биши накинулся на них с еще большим аппетитом.

— Странно, что успех не испортил его окончательно, — сказал он. — Я говорил о том, что он горд. Но тщеславия в нем нет.

— Вы хотите сказать, что он снисходит до разговоров с простыми смертными вроде нас, — парировала Мэри. Биши, казалось, воспринял это с обидою. Заметив его чувства, она тут же прибавила: — Ваш поэтический дар, Биши, он, разумеется, уважает. Он умаляет достоинства собственных стихов.

— Ему все дается легко. В том, что течет само собою, он не видит своей заслуги. Он наслаждается борьбой.

— Тут я с ним заодно, — сказал я. — Триумф произрастает из невзгод. Каждой великой натуре присущи свои стремления.

Биши поднял стакан:

— Честь и хвала вашему духу, Виктор! Победа или смерть!

Заметно было, что Мэри не по нраву оборот, какой принимала беседа.

— Вам легко говорить. Мужчинам свойственна жажда славы.

— А женщинам — нет?

— Мы мечтаем о признании другого рода. Мы не ищем боя. Мы ищем гармонии.

— За это я выпью, — сказал он. — Хоть мир порой и не располагает к гармонии. К слову, Виктор, Байрон писал об ужасных бурях.

— В горах они нередки.

— О нет — эти превосходят все пределы разумного. Местные жители пророчат темные времена. Причины неизвестны.

— Буду ожидать этого с нетерпением, — отвечал я. — Мне по душе странности природы.


В конце месяца все мы собрались в Дувре: Биши и Мэри со своей молодой служанкой Лиззи да мы с Фредом. То была первая поездка Фреда за пределы Англии, и он пребывал в состоянии сильного возбуждения. Он никогда прежде не видал открытого моря.

— Мы небось острова увидим и все такое прочее, — говорил он.

— В этой части моря их весьма мало, — отвечал я.

— Так, значит, там одно только море, голое и плоское, что твоя равнина?

— Боюсь, что так.

— А какая там глубина, сэр?

— Представления не имею, Фред. Спроси у капитана, когда окажемся на борту.

— Хватит там глубины для китов?

— Не знаю.

— Вот бы мне посчастливилось выследить такого! Я видал в газете, как один такой целый корабль перевернул. — Он говорил о случае, что произошел одиннадцатью месяцами ранее, когда «Финлэй Каттер» был уничтожен разъяренным китом. — Простите великодушно, мистер Франкенштейн. Я не к тому, что там опасность какая имеется.

Он собрал наш багаж и, свистнув носильщику, побеседовал с ним с глазу на глаз и уговорил его переправить вещи на набережную, где был пришвартован наш корабль. «Лотэр» оказался судном беспалубным. В конце концов, после долгой толкотни, мы разместились в двух маленьких, неудобных каютах.

— Места маловато, — сказал Фред.

— Мы тут ненадолго.

— Меньше этого окошка поди во всем мире нету.

— Мне кажется, по-английски так не говорят. Для него существует особое морское название. Иллюминатор.

— Оно, сэр, из стекла, и в него толком не разглядеть ничего. Окно — оно и есть окно.

Капитан, неприветливый малый по имени Медоуз, едва потрудился остановиться, проходя по коридору между каютами.

— Отплываем, — сказал он. — Без промедления. Ветер свеж.

Не прошло и часу, как мы, пустившись в плавание, оказались в открытом море. Фред едва сдерживал возбуждение.

— Ну и бурное же оно, сэр. У меня нутро так и падает об пол, а после горлом подымается.

— Ты бы сел, Фред. Тебе нехорошо станет.

— Мне, сэр? Нет. Я в отцовой повозке ездил. Лондонские улицы хуже любого моря. Глядите, сэр! Вон там. Это же кит — ну да, он самый.

Взглянувши в иллюминатор, я ничего не разглядел в брызгах.

— Да как же вы не видите — вон оно, существо это, за нами плывет! То высунет голову из воды, то обратно сунет.

Я посмотрел снова и на краткое мгновение решил было, что увидел нечто, но тут оно опять скрылось под волнами.

— Это, Фред, был кусок древесины. Доска.

В каюту к нам вошел Биши.

— Мэри нездорова, — сказал он. — Она хочет остаться вдвоем с Лиззи. Я дал ей порошка, но волны слишком высоки.

— Высоки, да в то же время низки, — сказал Фред. — Пила — другого слова не подберешь.

— Но мы как будто бы движемся вперед. Посидите с нами, Биши.

— Хорошо. Будем рассказывать старые сказки о морских приключениях. Оживлять в памяти путешествия в Виргинию и на Барбадос. Взывать к сапфирному океану!

Биши обладал замечательной способностью возвышаться над обстоятельствами. Мы сидели в прыгающей каюте, и он развлекал нас с Фредом рассказами о морских путешествиях, которые читал в детстве. С живостью продекламировал он те строчки из «Одиссеи», где Одиссей плывет по узкому проливу между Сциллой и Харибдой, о том, как в море «вода клокотала, словно в котле на огромном огне. И обильная пена кверху взлетала, к вершинам обоих утесов» [35]. То был его собственный перевод — я уверен, экспромт.

Внезапно в дверь каюты постучали, и перед нами появилась Лиззи. Она присела в неглубоком реверансе.

— Пришла доложиться вам, мистер Шелли, что хозяйке куда лучше. Она вашего общества желает. Вы бы к ней зашли на чуть-чуть.

— Иду, Лиззи! Ты и обернуться не успеешь, как я уж буду там. — И он, поспешно распрощавшись со мною, удалился.

Мы с Фредом остались сидеть в молчании. Фред насвистывал, глядя в иллюминатор.

— Да перестань же ты, Фред! У меня голова болит от этого шума.

— А вот и кит этот опять.

— Не ошибаешься ли ты? Сомневаюсь, чтобы китам часто приходилось заплывать в эти воды.

— Где вода, сэр, там и кит. Да вы взгляните.

Я подошел к иллюминатору.

— Ничего не видать, Фред. Тебе почудилось. Будь любезен, сходи разыщи капитана, спроси, долго ли нам еще плыть.

— Старый хрыч, — сказал Фред, вернувшись с капитанского мостика. — Говорит, час-другой. Я ему: так сколько часов-то? Он мне: что я, Господь Бог? Я ему: да куда уж вам. Тут он дверь-то и захлопнул.

Оставалось и вправду несколько часов — на несколько часов больше, чем я ожидал, ибо некоторое время мы, заштилевав, покоились на перекатывающихся волнах. Наконец в каюте появился Биши.

— Мы подходим к земле, — сказал он. — Матросы забегали.

На деле нам предстояла задержка — корабль заштилевал перед самым входом в гавань. Однако капитан наш с умением, достойным восхищения, поймал внезапный порыв ветра, и мы подошли к причалу. Вдоль доков вытянулась очередь изо всяческих экипажей и карет — одни были уже заняты, другие стояли в ожидании, пока их наймут. Мэри с быстротой, которая, как я вскоре обнаружил, была ей обыкновенно присуща, подошла к одному из кучеров и принялась о чем-то торговаться. Мы заранее условились, что наймем карету, которая повезет нас через Голландию и часть Германии, хоть Биши и выказывал желание ехать через Францию и Италию. Желание его, однако же, вовсе не было принято Мэри в расчет, и с кучером договорено было, что он проедет через низины Голландии, а затем направится дальше, к Кельну.

— Мне рассказывали о разгромленной Франции, — сказала Мэри, когда мы уселись в карету. — Казаки ничего не пощадили. Деревни сожжены, люди умоляют о куске хлеба. К тому же, auberges [36] грязны. Повсюду болезни. Помилуйте, Биши, Франция не та страна, что существует в вашем воображении.

— Таких мне вовек не найти, — парировал он. — Но я живу в непрестанной надежде.

Впятером мы удобно расположились в экипаже, где имелась и лесенка, ведущая к сиденью на крыше — на случай, если кто-либо из нас предпочел бы сидеть на свежем воздухе. Лиззи с Фредом усердно разыгрывали комедию: изображая безразличие, они ни разу не заговорили между собою, не бросили друг на дружку и взгляда. Фред сидел подле меня, у окна в углу кареты, глядя на пробегавшие мимо виды; Лиззи сидела рядом с Мэри, в противоположном углу, всецело погруженная в то же занятие. Ландшафт в этой части Голландии был довольно однообразен, лишь время от времени показывались поселение или деревня, словно принадлежавшие кисти ван Рейсдала — с тою лишь разницей, что эти поселения, все как одно, были грязны, неухожены и обветшалы. Я обратил на это внимание Биши, он же предпочел с восторгом беседовать об альпийских красотах, которые нам предстояло увидеть в конце нашего путешествия.

— Человечеству необходимы величие и одиночество, — говорил он. — Не эти мирные пастбища.

— Покой — немалое преимущество, — отвечал я.

— Это покой упадка. Дух времени сменился. Нынче его носитель — тот герой, та одинокая душа, что бесстрашно глядит в лицо своей судьбе.

Тут он принялся цитировать строки из собственного стихотворения. Мы проезжали через какую-то голландскую деревушку, а он тем временем, высунувшись из окна кареты, декламировал:

Не двигаясь, не слыша и не видя,

Я вся жила присутствием его,

Он в кровь мою вошел, со мной смешался.

И он был — мной, и жизнь его — моей [37].

Путешествие наше продолжалось; миновав Голландию, мы наконец поехали вверх по дороге, ведущей в Кельн. Тут, ближе к Эйфельским горам, воздух становился свежее и глаз радовали новые виды, луга и леса. Мне с детской поры знакомы можжевельник и бук, однако я никогда прежде не видел их в таком изобилии; были здесь и большие обнаженные каменные пласты, что определенно свидетельствовало о приближении гор. В Кельне мы остановились передохнуть на небольшом постоялом дворе неподалеку от главной площади.

— В собор я не пойду, — объявил Биши. — Я испытываю отвращение к соборам. Они памятники страданиям и прихотям. Они дань суеверию. Места холодные, мрачные.

— Мы прогуляемся вместе по рынкам, — отвечала Мэри. — Вас ведь не расстроит вид народного процветания.

— Отнюдь. Торговля — превосходное средство для единения, к которому в один прекрасный день придет человечество. Это великое благо.

Итак, на следующее утро мы отправились на экскурсию по торговым районам Кельна, прилежащим к реке. Старые дома купцов напомнили мне о Женеве, и меня охватило горячее желание вернуться на родину. Потому, когда Биши предложил нанять судно и доплыть по Рейну до Страсбурга, я охотно согласился. Оттуда мы намеревались доехать в экипаже до самой Женевы.

Тут пригодился мой родной язык — я торговался с капитаном баржи. Главное его занятие было перевозить ткани с востока на рынки Кельна и других мест, теперь же он, доставив большой груз, намеревался возвратиться в Страсбург. Путь наш туда пролегал через Майнц и Манхайм. Мы запаслись холодной провизией и хорошенько подготовились к поездке, которая обещала занять несколько дней. Когда мы отплывали от кельнского причала, Мэри была в прекрасном расположении духа.

— Полагают, — сказала она, — что в некую отдаленную эпоху Рейн и Темза были соединены. Они образовывали единую могучую реку.

— Такова теория Томаса Бернета, — ответил Биши. — Разве возможно это доказать?

— Поэтам, Биши, доказательства не нужны. Вы сами то и дело прославляете силу воображения, интуиции.

— Верно, милая. Объявляю эту реку Темзой. Мы проплываем Оксфорд по пути к Ричмонду и Тауэру!

Нашему продвижению по Рейну ничто не мешало. Должен признаться, меня восхищали виды: вдоль некоторых участков реки тянулись обширные виноградники и пологие холмы, хранившие достоинства неяркой природы. За ними, однако, последовали суровые горы, утесы и обрывы, а среди скал и потоков возвышались замки.

— Вот неприкрытый образ тирании, — произнес, указывая на один из них, Биши. — Каждый камень полит кровью. Этот замок построен на страдании.

Пока мы плыли, Мэри сидела на носу лодки, с интересом глядя вперед.

— Дух этого места, Биши, куда дружелюбнее, чем вам представляется, — сказала она. — Он ближе к духу человечества. Разве вы не видите? Это куда гармоничнее тех горных пиков и пропастей, о которых вы столь высокого мнения! В этом ландшафте есть что-то от человеческого духа.

— Извиняюсь, мисс, да только у вас волосы распустились. — Это заговорила Лиззи, сидевшая в середине. — Коли желаете, я вам поправлю.

— Нет, Лиззи. В открытой лодке мы свободны.

— Так ведь растреплются — страсть, — отвечала девушка.

Биши рассмеялся.

— Будь любезна, Лиззи, займись-ка внешностью хозяйки. Она теперь женщина замужняя.

Я переместился на корму баржи, где установлена была небольшая деревянная скамья. Фред уселся рядом со мной и шепнул мне:

— Лиззи-то смелая какая. Ишь как с хозяйкой разговаривает.

— А в прочих делах она тоже смелая?

— Я с ней не разговариваю. Не гляжу на нее. Не беру во внимание.

— Тебе не следует быть столь робким.

— Мамаша меня насчет лондонских девушек предупреждала. Эта Лиззи — она из Бетнэл-грин.

— Откуда тебе это известно?

— Мне мистер Шелли сказал. Сказал, хозяйка ее спасла от погибели.

Дальнейших разъяснений на этот счет не требовалось.

Мы споро продвигались по Рейну. Днем мы проплыли несколько густонаселенных деревень да поля с виноградниками, которые возделывали работники. Ночью я слышал шелест ветра в деревьях; вплетались в него и далекий колокольный звон, и волчьи крики, эхом отдававшиеся в лесу. Доныне мир никогда не представлялся мне столь живым. В груди у меня словно нашла пристанище новая поэзия природы, которую превозносил Биши.

Несмотря на это, я счастлив был добраться до Страсбурга. То был конец нашего путешествия по реке и последняя дорожная веха, за которой следовал мой родной город. Ландшафт мало-помалу сделался более неровным и более величественным, полным предвестников великолепия той альпийской местности, в которую мы скоро должны были попасть. Добравшись до страсбургской рыночной площади, мы тотчас наняли карету до Женевы и вскоре оказались на дороге, ведущей в Швейцарию. Я радовался при виде родных краев, где каждая картина напоминала мне о счастливых днях моего детства. С гордостью указал я Биши, как здесь чисты и безопасны для здоровья трактиры. Он согласился и заметил также, что воздух в этой местности бодрящ.

— Он не дает захиреть душе, — сказал Биши. — Жизнь тут подобна жизни в эмпиреях.

При виде Женевы я немедленно воспрял духом, как никогда: тут я смогу возвратиться, если угодно, к изначальной невинности. Посещения тех священных мест, где лежат отец и сестра, помогут мне набраться сил, чтобы противостоять любой напасти, а прогулки по знакомым лесам восстановят мое спокойствие. Таковы, по крайней мере, были мои ожидания. Я приказал кучеру отвезти нас прямиком на виллу Диодати, где уже обосновался Байрон. Она стояла подле озера, окруженная большим, спускавшимся к воде садом. Я хорошо помнил ее с тех пор, как мальчиком бродил по окрестностям. Мы съехали с главной аллеи, обходившей озеро кругом, и с немалым трудом принялись лавировать по узким улочкам, ведшим к вилле, как вдруг рядом с нами зашагал Байрон.

— Я заметил вас с балкона, — сказал он. — Кроме вас, в страсбургской карете приехать некому.

Вскоре мы уже выскакивали из экипажа на лужайку. Байрон обнял Мэри, поприветствовав ее словами: «Bonjour, мадам Шелли!» Затем он пожал руки Биши и мне.

— Вы в своей стихии, мистер Франкенштейн. Не забудьте поклониться пенатам этого дома. Вы принесете нам удачу.

Не успел я ответить, как на дальнем конце лужайки появился Полидори. Не могу сказать, что я рад был его видеть.

— Уильям приехал, чтобы пользовать меня, — сказал Байрон, — а вместо того целыми днями читает, сидя под деревом. Я предупреждал его об опасностях, которыми чревато изучение книг, да он меня и слушать не хочет.

Повсюду вокруг меня росли дикие рододендроны, вздымались горы — все те же, какими они запомнились мне с детства. Воздух был очень тих, а поверхность озера гладка. Я знал, что в этих краях сумерки длятся недолго, и чувствовал приближение темноты и ночи.

— Этот джентльмен ждет не дождется, чтобы ему заплатили, — заметил Байрон, глядя на кучера. — Прошу вас, не томите его. Слуги отнесут ваши вещи в дом.

Вскоре мы удобно устроились на вилле. Моя комната выходила на сад и озеро, и в сгущавшейся тьме мне видны были неясные огни деревень на дальнем берегу. Откуда-то издали раздавались крики и шум, но я почти не обращал на них внимания, поддавшись чарам этого места, не в силах противиться собственным воспоминаниям о былом.


Глава 17 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 19