home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 19

На следующее утро, когда мы сели завтракать, Байрон сказал:

— Слуги рассказывают, будто в озере замечено было морское чудовище. Тут налицо противоречие.

— Что за чудовище? — полюбопытствовал Биши.

— Полагаю, все чудовища на одно лицо. Я читал об огромных змеях, обитающих в глубине, но ясных описаний так и не встретил. Однако теперь я знаю, что нам делать. — Байрон положил вилку. — Вот что: мы устроим вылазку на озеро. Поохотимся на чудовище! Чем не затея!

— Благоразумно ли это? — Мэри охватило заметное смятение.

— Совершай я одни благоразумные поступки, я не совершал бы никаких. Лодка моя оснащена как подобает, если вы об этом.

— Нет; я о том, что гнаться за змеем…

— Змея, миссис Шелли, никакого нет. В этом я вполне уверен. Что до приключения, оно будет. Мы покроем себя славою, подобно аргонавтам, мы бесстрашно встретим волны, чтобы изловить существо, о котором слагают легенды. Это будет прекрасно!

Во время этого диалога я хранил молчание, но после, когда мы встали из-за стола, согласился отправиться с ними на двухпарусной лодке, которую Байрон купил в Женеве. Мэри от путешествия отказалась, предпочитая, по ее словам, наблюдать за мириадами ящериц, что обитали на южной стене сада.

— Мне более по душе чудовища миниатюрные, — сказала она.

Итак, мы пустились в плавание по глади озера, воодушевленные приподнятым настроением Байрона. Мы взяли курс на дальний берег; оттуда нашим взорам открывалась вилла Диодати, расположившаяся на фоне гор — мне этот вид был хорошо знаком, что же до Байрона с Полидори, они заявили, что очарованы им. Склоны за берегом покрывала растительность, там и тут располагались виллы и сады. За ними виднелись многочисленные хребты черных гор, позади которых возвышался сам Монблан — вершина его пряталась среди облаков. Озеро соперничало голубизною с небом, в переменчивом утреннем свете на поверхности мерцали и посверкивали несчетные блики. Я вгляделся в воду, такую прозрачную, что в глубине возможно было различить камушки и рыбешек, то и дело сбиравшихся в стайки в электрическом танце. Всюду царили чистота и ясность. Опустивши руку в воду, я на минуту оставил ее волочиться следом.

Внезапно Байрон запел — или, скорее, завыл на одной высокой ноте; от голоса его над водою разносилось эхо. Затем он расхохотался.

— Это моя албанская песнь, — сказал он. — Я выучился ей у тамошних племен. Дикие завывания, не правда ли? Глядишь, и выманят морского змея из его норы.

Мы двинулись по озеру, отходя все дальше и дальше от берега. Шелли и Полидори спорили о сравнительных достоинствах Александра Македонского и Наполеона, но тут внимание наше привлекли крики на северном берегу. На обнаженных камнях, что выдавались в воду, собралась группа людей, указывавших на середину озера. Байрон издал вопль радости или азарта, чем немало напугал меня, и взял курс в том направлении.

— Господа обыватели увидели некое чудо! — воскликнул он. — Мы обязаны разузнать, что там такое.

С гор спустилась гряда облаков, принесенная внезапным сильным ветром, из тех, что так часты в этих местах. Байрон с Биши, не обратив внимания на перемену погоды, лишь пристально глядели вперед.

— Там что-то есть! — возбужденно воскликнул Биши. — Скорее туда! Вон там.

Я увидел лишь черный блеск воды, становившейся все более бурной.

— Байрон, видите теперь?

— Вижу фигуру, — отвечал он. — Движения ее странны. Она словно корчится в воде.

— Это необычный свет, идущий от озера, — сказал я им. — Он отбрасывает незнакомые глазу тени.

Мы поплыли дальше, как вдруг налетел шквал, яростный, раскачавший лодку так, что она едва не перевернулась. Я, разумеется, слыхал об этих озерных штормах, что подымаются и стихают за несколько минут, но прежде ничего подобного не испытывал. Тут, к нашему великому удивлению, лодка начала описывать все уменьшавшиеся круги — ветер, набросившись на ее паруса, крутил ее, словно веретено. Еще более удивили меня звуки, доносившиеся из-под лодки, — словно кто-то скреб когтями по ее днищу.

— Вы слышали? — прокричал я. — Под нами что-то есть!

Вниманием остальных завладели пронзительный шум ветра и быстрое вращение лодки. Мы были беспомощны перед угрозой, которую являл собою шторм.

— Держитесь крепче! — прокричал Байрон. — Еще не кончилось!

Проявив звериную силу и проворство, он схватился за мачту и ухитрился спустить парус. Ему пришлось вцепиться в парусину, ибо лодке по-прежнему грозила опасность перевернуться. Пальцы его были пухлы, ногти обгрызены до мяса. Когда парус был спущен, вращение лодки прекратилось. Буря миновала, и нас понесло обратно к берегу. Миг внезапной сильной опасности прошел, успев довести нас всех до изнеможения. К нам подбежали несколько человек из тех, что работали на соседнем винограднике. Один из них в разговоре со мной описал, как они со спутниками заметили «ипе forme», [38] резвившуюся в воде. Описывая ее неестественные очертания, он невольно содрогнулся от ужаса. Однако я по-прежнему упорствовал в своем мнении, что «очертания» эти были не более чем случайной игрой света и тени, принятой суеверными крестьянами за нечто другое. Вдобавок я убеждал себя в том, что звуки, доносившиеся из-под лодки, были скрежетом камней, подброшенных кверху разбушевавшимся озером.

За неожиданным шквалом последовал более сильный шторм. Когда, несколько часов спустя, мы возвратились на виллу, небо уже основательно потемнело. Мэри и Лиззи, сидевшие до этого в саду, восторгаясь облаками, возвратились с нами в дом.

— Ощущение было невероятнейшее! — рассказывал Байрон Мэри, когда мы входили в гостиную. — Лодка качалась и вертелась на воде, будто совершенно невесомая. Я чувствовал дикую мощь природы. Она капризна, словно женщина. О, как бы мне хотелось быть поглощенным ею!

— Природа есть не настроение, но действие, — сказал Полидори. — Личными намерениями она не обладает.

— Не может быть, чтобы вы и вправду в это верили, — отвечал ему Байрон. — Вы думаете, что правы, но знаете, что неправы.

— Напротив; знание и домыслы мои совпадают. А, вот и чай.

Лиззи внесла в комнату медный чайник, собираясь поставить его на огонь.

— Замечательно, — начал Байрон, — что одежда на нас целиком высохла от тепла тела. Я промок до нитки. Не иначе как внутри каждого из нас имеется печь.

— Энергия, — сказал я. — Электрическая энергия. Она бьется во всем живом. Это сила жизни.

— Не то же ли это самое, что человеческий дух? — с тенью улыбки спросил Полидори.

— О нет, не думаю. Его епархия — достоинства и нравы. Биение электричества — энергия в чистом виде. Эта сила слепа.

— Но ведь энергия может быть радостной, — возразил Биши. — Смеются же младенцы.

— Младенец живет, только и всего, — отвечал я. — У него нет ни достоинств, ни пороков. Он смеется или же плачет, подчиняясь инстинкту. Инстинкт лишен каких-либо качеств.

В этот момент раздался раскат грома. Биши засмеялся:

— Стихия, Виктор, на вашей стороне. Она рукоплещет вам. Наступает пора тьмы.

— Гром — это ведь тоже электричество, не так ли? — спросила у меня Мэри. Она, взяв тряпицу, снимала чайник с огня и наливала кипяток в другой, поменьше. — Где проходит грань меж энергией природы и электрической силой, заключенной внутри тела?

— Ее нет. По сути своей они не различаются. Энергия вселяет жизнь в любую материю. Даже камни в саду можно зарядить электричеством.

— Стало быть, оно окружает нас повсюду?

— Боюсь, что да.

— К чему бояться? — спросил Байрон. — Что страшного в первородной сущности мира?

Вокруг совсем стемнело, и Лиззи торопилась зажечь свечи. Гостиная была большая, тянулась от фасада до задней стены дома, и отдельные части ее по-прежнему оставались в тени.

— В такие вечера, как этот, — обратился к нам Байрон, — должно развлекать друг друга рассказами об эльфах и демонах. Если гроза будет с молнией, тем лучше.

Повар, нанятый вместе с домом, приготовил на ужин телятину с вареной капустой — любимое блюдо местных жителей; наши английские поэты не нашли в нем, однако ж, особенного вкуса. Они жаловались на большое количество масла и перца в соусе. Как бы то ни было, после ужина мы весьма удобно расселись, и Байрон принес из своей комнаты сборник немецких сказок, переведенных на английский. Он сообщил нам, что все они, собранные под общим заглавием «Fantasmagoriana», по природе своей замечательно меланхоличны и зловещи. При свете свечей, поставленных по обе стороны от его кресла, он принялся читать одну из сказок вслух, но затем отшвырнул книгу в сторону.

— Все это прекрасно, — сказал он. — Но это не то. В этой вещи нет подлинности. Я хочу сказать вот что: этими темными вечерами нам следует рассказывать свои собственные истории. Станемте развлекать друг друга — истинами, вымыслами, чем угодно. Они составят прекрасный аккомпанемент к бурям. — Он оборотился к Биши: — Если, разумеется, вы в состоянии вынести…

— О да, к нервности я не склонен. Я вовсе не прочь участвовать.

Мы уговорились, что за следующие два или три дня каждый из нас приготовит страшную историю, которую затем прочтет вслух. Тем вечером я удалился к себе в спальню в некоем смятении. Я знал одну историю, что наполнила бы их ужасом, поразила бы до глубины души, но разве мог я пересказать события последних месяцев без того, чтобы сердце мое бешено забилось в подтверждение ее правдивости? Я выглядел бы в их глазах существом проклятым, маниаком или изгоем — что за разница кем. Нет, это невозможно. Итак, на следующее утро за завтраком я попросил уволить меня от общего дела.

— Я не поэт, — сказал я Биши. — Я не пишу историй. Я всего лишь механик и экспериментатор. Мне не дано постичь секретов души.

— Вы несправедливы к себе, — отвечал он. — Великие экспериментаторы в душе поэты. Они путешествуют в неизведанные сферы.

— Но, Биши, они не используют слов. Вот чего мне недостает.

Мэри внимательно прислушивалась.

— Слова у меня есть, — сказала она. — Я придумала историю. Вчера вечером, когда вы все удалились на покой, я осталась в гостиной, и тут мне вдруг пришла мысль, по силе далеко превосходящая любые грезы. Череда образов, непрошеная, предстала передо мной…

— Мне это ощущение знакомо, — заметил Биши.

— В первой картине бледный адепт тайных наук стоит, преклонивши колена, перед лежащим человеком; однако это вовсе не человек… [39]

В это мгновение в комнату вошел Байрон.

— Неужели я упустил котлеты? — спросил он у Лиззи, стоявшей за стулом Мэри. — Будь умницей, вызволи-ка мне одну из кухни. — Он уселся рядом с Биши. — Где же любезный доктор Полидори?

— Он еще не вставал, — отвечал я. — Фред сообщил мне, что слышал его храп.

— Подозреваю, что для этого ему пришлось приложить ухо к двери. Фред неисправим.

В этот момент в комнате появился Полидори. Рубашка его была смята, жилет расстегнут.

— Вы, Полидори, времени не теряли, — поприветствовал его Байрон. — Добрый день.

— Боюсь, я запозднился. Я полночи провел в размышлениях.

— В размышлениях о чем? — спросил его Биши.

— Об ужасном. — Он кинул мимолетный взгляд на меня.

— Полагаю, это для нашего пира историй? — Мэри тоже поглядела на меня как-то странно.

— Мне думается, они могут оказаться слишком жуткими для пересказа.

— Вот как?

— Бывало ли с вами когда-нибудь, что вы задумаетесь — или даже замечтаетесь, — как вдруг перед вами возникает лицо? Страшное лицо. Полное ужаса и злобы. И при виде этого лица на свет внезапно появляются все ваши самые потайные и сильные страхи: страх смерти, страх того, что может произойти после смерти, страх самого страха — все эти ощущения сходятся воедино на этом погибельном лице.

— И все? — спросил Байрон.

— Нет, отнюдь. Я сочинил историю.

— Валяйте.

— Называется она «Вампир».

— Начало недурное, — заметил Байрон. — Но где же середина и конец?

— Действие происходит на романтическом побережье в Уитби. Знакомо ли оно вам?

— Там собирался синод, — сказала Мэри. — Аббатисса Хильда.

— Именно так. Церковь аббатства притулилась на крутых скалах. Я видел ее. Однажды темной ночью в конце прошлого столетия в тех местах по бурному морю плыла шхуна. Путь ее был полон опасностей. Бушевала буря, двери и окна всех жилищ в Уитби были заперты на засовы и забраны решетками. Итак, судно, никем не замеченное, подходило все ближе и ближе к скалам. Затем огромная волна подняла корабль выше прежнего. Он вознесся ввысь в штормовом море, а после, издавши вздох агонии, сел на камни у основания скалы. Там он и остался, трепеща, подобно некоему раненому существу.

С первыми лучами дня, после того как буря утихла, слухи о кораблекрушении распространились по округе. Обитатели Уитби, движимые алчностью, собрались на верхушке скалы и принялись разглядывать оттуда свою добычу. Были принесены канаты, и юноши городка спустились по ним на палубу разбитого, недвижного судна. Экипажа не нашли. Не было там ни капитана, ни эконома, ни первого помощника. Корабль стоял, покинутый всеми. Сообщили они лишь об одной удивительной находке. К главной палубе с помощью крепких канатов и бечевы привязаны были четыре гроба. Прикреплены они были до того прочно, что выдержали шторм и крушение. Воистину, то был корабль мертвецов. Гробы привезены были на шлюпке в бухточку, где их разложили в ряд на берегу…

— Довольно! — вскричал Байрон. — В рассказе вашем одно содержание и никакого стиля. Как утомительно!

Я почувствовал, что Полидори разъярен, хотя с виду он оставался совершенно спокоен. Я рассмеялся было, он же взглянул на меня с такой злобой, что мне все сделалось ясно.

— Когда открыли один из гробов, — продолжал он, — оттуда донесся голос, восклицавший: «Чего же вам еще от нас надобно?»

На этом Биши с громким криком выбежал из комнаты. Мэри, перепуганная, последовала за ним. Она позвала на помощь нас, и мы, вошедши в комнату, увидели его лежащим растянувшись на ковре в глубоком обмороке. Полидори, обнаружив немалое присутствие духа, принес со стола, за которым завтракали, кувшин и щедро полил его лицо элем. Это его слегка оживило.

— У меня есть восстановительное, — сказал, обращаясь к Мэри, Полидори. — Прошу вас, дайте мне носовой платок.

Он принес из своей комнаты небольшой сундучок и, вынув оттуда пузырек с зеленой жидкостью, смочил ею платок, который приложил к носу Биши. Тут, к великому нашему удивлению, Биши чихнул и сел.

— Прошу прощения за то, что вызвал столь сильный переполох, — сказал он. — Дело в том, что мне и самому пришлось испытать нечто весьма похожее на то, о чем только что рассказывал нам Полидори. — Он поднялся с ковра и ухватился за руку Мэри. — Не вернуться ли нам в столовую? — спросил он тоном вполне спокойным. — Я совершенно пришел в себя.

Мы вернулись на свои места, и Биши, вновь обретши хладнокровие, поведал нам свою историю.

— Это произошло в последний мой год в Итоне. Я жил в доме доктора Бетеля. Вам это имя ни о чем не скажет, однако я упоминаю его, желая быть точным. Как-то вечером я, в очередной раз предаваясь беспокойным блужданиям, оставил школу и городок далеко позади и обнаружил, что иду у реки в окрестностях Датчета. Там набрел я на небольшой эллинг, с двух сторон его шли открытые мостки — прелюбопытнейшее сооружение, которое до сих пор живо мне помнится. Оно было совершенно пусто, не было и самой лодки. Поэтому я предположил, что хозяин ее решил пуститься в вечернее плавание, и уселся на мостках, чтобы насладиться тишиной и уединением этого покойного местечка. Кто знает, что за мечты охватили меня? Мне известно лишь одно: в тот период своей жизни я обожал дикие фантазии и идеи, лишь наполовину сложившиеся. Сознание мое было небом, по которому проплывали облака. Затем, проведши некоторое время за этим праздным, но невыразимо приятным занятием, я услыхал плеск весел в воде. Соскочивши с мостков, я спустился на берег; звук судна приблизился, и я приложил руку к глазам, чтобы пояснее разглядеть его, миновавшее островок посередине реки. Взору моему открылась белая лодка — в жизни не видывал я столь чистой белизны. Гребец отвернулся от меня и глядел вверх по течению — казалось, он рассеянно движет веслами, а лодку тихонько несет к берегу. И тут он оборотил ко мне лицо. На меня глядел мой собственный образ, мой двойник, мое второе «я». Он открыл рот, и слова его были: «Долго ли ты намерен пребывать в довольстве?» Я упал на берег без чувств, когда же очнулся, пропали и лодка и гребец. Исчез и эллинг. Я лежал подле реки, вокруг все было пусто. Теперь вы понимаете, почему я закричал, услыхав слова, донесшиеся из гроба в Уитби. Мне так живо вспомнился тот миг!

— Вы никогда не рассказывали мне этого прежде, — сказала Мэри.

— Я никому не рассказывал. Не знаю, зачем я рассказываю это всем вам сейчас. Вероятно, тут виною неожиданность.

— Что ж, — сказал Байрон, — видите, насколько собственные наши истории увлекательней германских сказок. — Он подошел к Биши. — Это интереснейший из случаев с двойниками, когда-либо мною слышанный. Не припоминаете ли вы слабости в наиболее острый момент?

— Я был близок к тому, чтобы лишиться чувств. Затем я упал.

— Вот-вот. Образ двойника всегда вытягивает энергию из прообраза. Он наверняка еще явится вам, Шелли. Возможно, он даст вам совет. Не слушайте его — непременно обманет.

— У него нет тени, — добавила Мэри. — По крайней мере, так мне говорили.

— Смотрите не перепутайте его со своим мужем. — Байрон смеялся. — Не то черт знает что за сцена разыграется.

— Но как отличить подлинное от фальшивого? — отвечала она.

— Мэри собиралась изложить нам свою историю, — напомнил я. — Там шла речь о черной магии — не правда ли, Мэри?

— Нет. Я ни слова более не скажу о ней. Я поразмышляю над ней в одиночестве, Виктор. Буду тайно лелеять ее, пока не придет время открыть ее миру. — Она встала и подошла к окну. — Эти бури всё никак не утихнут.

— Если сидеть под навесом на балконе, — ответил ей Биши, — то можно радоваться дождю, наблюдать, как он питает землю. Он освежит здешний сад.

В этот момент Полидори наклонился ко мне и произнес:

— Я собирался сказать вам вчера, да не было подходящего случая. Я разведал для вас это слово.

Тотчас поняв, о чем он, я, однако, не понял его намерений.

— Вы говорите о големе?

— Я списался со своим старым учителем из Праги. Он не хотел предавать его бумаге, но я убедил его, что это благородный жест, которого требуют интересы науки. Вот оно.

Он вынул из жилета листок бумаги. Я положил его в карман сюртука. Смотреть на него прежде времени я не хотел.


Глава 18 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 20