home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

Существо смотрело на меня не отрываясь. Ему, вероятно, удалось взобраться на балкон рядом с моею комнатой благодаря своим обычным проворству и быстроте, и теперь он ждал, пока я отопру оконные створки. Я мешкал, и он с силою застучал в окно. Опасаясь, что его обнаружат, я позволил ему войти. Теперь он стоял передо мной, глядя на меня, как мне показалось, с выражением бесконечной жалости на лице.

— Что вы тут делаете? — спросил я его.

— Куда же еще мне идти в поисках собеседника?

Меня тотчас охватили мучения и дурные предчувствия.

— Я не ожидал вас увидеть. После того, как…

— Марлоу? — Он поднес руку к лицу жестом самоуничижения. — Зачем я существую? Лучше бы мне быть куском глины — чем угодно, вещью, лишенной чувств.

— Стало быть, вы опечалены? Вы испытываете сожаление?

— Я не знаю, что я испытываю. Знаю лишь, чего не испытываю. Да. Некогда я испытывал радость. В самом начале своей новой жизни я испытывал изумление и благодарность. Я был свободен. Я взирал на мир, и слава его представлялась мне в новом свете. Новорожденный младенец, я ощущал блаженство мироздания. Надежда и блаженство исчезли. В сердце мое вкралось другое — оно давит на меня, повергая в прах.

— Чувство вины за свои преступления.

— Вам лучше знать.

— Вы убили двух молодых женщин по той лишь причине, что они находились в моем обществе.

Он отвернулся от меня и пошел назад к окну.

— Как бы мне хотелось разделить их судьбу!

— Вы хотите сказать, что желали бы умереть?

— Взгляните на меня. Ясно ли вы меня видите? К чему мне жить?

— Потрудитесь изъяснить вашу мысль.

— Мне нет покоя ни в глубочайшей ночной тьме, ни в ярчайшем свете дня. Разве смерть по сравнению с этим не облегчение? Как же мне ее не желать?

— Вы желаете разорвать наш договор? Договор, по которому вы получили жизнь?

— Да — чтобы прекратить существовать. Чтобы пребывать во тьме, в черноте, в пустом пространстве.

Я склонил голову, думая о том, чем он мог бы стать и чем стал на деле. Была ли в том и моя вина?

— Жизнь моя обладает наименьшей в сравнении с жизнью остальных созданий ценностью.

— Если вам угодно с нею покончить, почему бы вам не броситься с вершины высокой горы или не предать себя пламени?

— Вам это известно. Вы сами говорили мне. Тот, кто однажды умер, никогда не умрет вновь. Я лежал в реке, и легкие мои наполнились водой, однако я выдержал. Я бросался со скалы в безумное море, но вышел из него невредимым. И вот я возвратился к вам. К началу. К источнику моих бед. — Он обратил ко мне лицо. — Мне известно, что вы восстановили электрические машины.

— Некогда вы пытались их уничтожить.

— Теперь в них, возможно, заключено мое спасение.

— Что вы задумали?

— Я размышлял над своею судьбой. Я рассуждал, не зная, каким именно способом вы вернули меня к жизни. Дни и ночи проводил я в раздумьях. Мне известно о гальванической силе электрического потока. Вероятно, он, в той или же иной форме, и составлял основу вашего метода. Вы наверняка способны изменить поток нужным образом и повернуть процесс оживления вспять. Неужели вы не в состоянии отыскать этой силе противодействия?

Меня поразило, что существо пришло к выводам, близким к моим собственным. Связь, меж нами существовавшая, словно превзошла обыкновенную способность к сопереживанию. Удивило и порадовало меня и то, что он, казалось, стремился к собственному уничтожению. Обманывать его обещаниями создать для него подругу не придется.

— Не исключено, что мне удастся достигнуть этого результата, — отвечал я. — Я могу заняться теорией и опытами.

— Поспешите.

— По возвращении в Англию я примусь за работу со всею возможной быстротой, однако вам придется запастись терпением. Вы по-прежнему живете близ устья?

— Вы о моей хижине? Да. Все обходят меня стороной.

— Возвратитесь ли вы туда на то время, пока я буду продолжать свои занятия?

— Где же еще мне приклонить голову? Печальный жребий мой — бродить в ночи [41]. Там, в ночи и тьме, я и останусь.

— Я вас разыщу.

— Нет. Я пойму, когда вы будете готовы. Я приду.

С этими словами он покинул меня. Подошедши к окну, он выпрыгнул на балкон и исчез в тишине ночи.


Спать я не мог. Когда, по моим расчетам, остальные разошлись по своим комнатам, я спустился вниз и вышел в сад. Я размышлял над словами существа, как вдруг кто-то уселся подле меня. Это оказалась Мэри.

— Жаль, что вы нас покидаете, Виктор. Мне необходимо ваше общество.

— У вас есть остальные.

— Что? Байрон? Полидори? Они слишком заняты собственными персонами, чтобы обращать внимание на меня. — Мгновение она молчала. — Виктор, я опасаюсь за Биши. Он сделался слишком возбудим. Слишком подвержен фантазиям. Вспомните его истерику за завтраком. Поначалу, когда мы с ним познакомились, о подобном поведении нельзя было и помыслить. Разве вы не согласны? Некая сила подтачивает его изнутри. Может показаться, что это — наш брак. Не думаю, что дело в этом, — поспешила добавить она.

— Ничего подобного мне и в голову не приходило.

— И все это до того странно. Прежде он ни разу не упоминал об этой истории с двойником. Некая сила пытается овладеть его разумом. У него кружится голова — от тревоги, от какого-то страха. Или, возможно, предчувствия.

— Своей судьбы?

— Да, именно так.

Тут я понял: она боится его ранней смерти — она полагает, что странное поведение Биши объясняется предчувствием собственной кончины. Иначе с чего бы ему так интересоваться спиритическими сеансами, привидениями и рассказами о них? Я попытался ее разубедить.

— Дело наверняка в том, что его возбуждают путешествия, — сказал я ей. — А если говорить точнее, общество Байрона. Биши никогда прежде не доводилось жить в такой близости к другому поэту. Это не может на него не влиять.

— Вы так думаете? Хотелось бы мне, чтобы это оказалось правдой.

— Он тонко устроен, Мэри. Одно легкое прикосновение…

— Да, я знаю. Но есть тут и нечто еще. Помимо прочего, я страшусь катастрофы! За последние месяцы мне доводилось испытывать сильнейшие беспокойства и дурные предчувствия. Не раз я думала, что с нами вот-вот произойдет несчастье.

— Не говорите так. — Я положил ладонь на ее руку. — Я тоже заметил перемену в нем. Но вы, как мне кажется, ошибаетесь. Это не страх. Это разочарование. Неудовлетворенное желание. Он полагает себя хорошим поэтом…

— Великим.

— С этим я согласен. Однако сочинения его известны весьма немногим. Ему некого приводить в восторг — у него нет публики. Покамест нет. Немудрено, что в обществе Байрона, чьи книги продаются тысячами, он испытывает неловкость, что у него случаются припадки нелепого поведения. Другого и ожидать нельзя.

— Я думала об этом. Но ведь Биши обладает возвышенным темпераментом. Он весь — огонь и воздух. В нем нет ничего земного. Ни капли зависти.

— Я не об этом говорю. Я знаю, что он человек независтливый. Дело, однако же, вот в чем: его слова остаются без ответа. Он пишет о любви и свободе, а его никто не слышит. Нетрудно понять, что это — положение, когда тебя понимают столь немногие, — не может не бередить ран.

— Да, я и сама это понимаю. Вероятно, вы правы, Виктор. Дружба с Байроном ему, возможно, во вред. Его светлость совершенно не дает себе труда задуматься надо многими вещами. Вы разве не замечали? С Полидори он обращается как со слугой. И это вызывает у Полидори обиду — горькую обиду. Не удивлюсь, если они скоро расстанутся.

— А что же вы с Биши?

Мои слова, казалось, привели ее в ужас.

— Мы не собираемся расставаться!

— Нет, я о другом: куда вы теперь поедете? Коль скоро жизнь на вилле вам не по душе.

— Разговоры идут об Италии. Ах, Виктор, я так устала от путешествий! Я мечтаю об Англии. Я мечтаю о семейной жизни, о том, чтобы поселиться вместе с Биши и с отцом в каком-нибудь домике в Кэмдене — этого было бы достаточно. — Внезапно среди деревьев что-то зашевелилось, зашуршало в палой листве. Поднявшись, она вгляделась в тьму: — Ненавижу крыс. Не вернуться ли нам в дом?


На следующее утро я покинул их. Мы с Фредом поехали в нанятом экипаже в Шамони — в деревню, лежащую высоко среди гор. Мы смотрели на скалы и ледники, мы взбирались на перевалы. Я показал Фреду огромный водопад.

— Видишь, — сказал я ему, — как его сдувает со скал ветром? Мелкие брызги падающей воды проносятся на фоне горы подобно дымке.

— Вижу, сэр. На пожарный насос похоже.

Мы проехали по долине Арва, от Боннвилля до Серво, где в реку с грохотом низвергались водопады. Фред глядел на это, не выказывая удивления. Вершины гор прятались в облаках, но случалось, пики их виднелись в небе, словно памятники, высеченные племенем гигантов до Всемирного потопа.

— Представь себе, каково стоять там, — сказал я Фреду. — Представь себе, каково смотреть с вершин в бездну.

— Я так думаю, мистер Франкенштейн, что лучше не надо. А то вниз никогда уж не сойти будет.

— В тебе, Фред, нет поэзии.

— Ежели от нее по горам лазить начинаешь, так мне, сэр, без нее только лучше.

После двухдневного путешествия мы прибыли в наш старый дом в Шамони. Он был заперт на замки и засовы — об этом позаботился сторож, старик Эжен. Мне, однако, удалось поднять его многократным стуком в двери и окна. Увидав меня, прибывшего без предупреждения после столь долгого отсутствия, он был поражен и начал рассеянно говорить о желании моего отца, чтобы в один прекрасный день я опять поселился тут.

— Это дело будущего, — сказал я ему. — Что до настоящего, не мог бы ты постелить постели? Мальчишка мой будет спать на твоей половине.

Казалось, Фред пришелся ему по нраву. В тот вечер я наблюдал, как они кормили белок в саду. Я увидал, как Эжен указывает на ледник над Шамони — тот, что с каждым годом приближается на несколько футов, оставляя за собою след из расколотых, разломанных сосен. Я с детства наблюдал за этим ледником, и в глазах моих он сделался символом всепобеждающих катаклизмов. Будучи студентом, я читал пророческие предсказания Буффона о том, что когда-нибудь в будущем мир превратится в ледяную, заиндевевшую массу. Разве возможно не верить в силу замерзшего мира? Природа содержит в себе разрушительное начало, огромное, бесплодное. Я вырос среди отчаяния.


На следующее утро я отправился в одиночестве на маленькое деревенское кладбище, где похоронены были мои сестра и отец. Их положили в одну могилу; на мраморной плите было выгравировано «Франкенштейн». Склонивши голову в печали, я, однако же, не мог не задуматься о том, что смерть есть покой. Она подобна невинности. Повсюду меня окружала белизна гор, среди которых возвышался Монблан; солнечный свет падал на вершины — их блеск усиливался и делался почти невыносимым. На миг я закрыл глаза. В этот миг смерть и свет слились воедино.

Я возвратился с кладбища с обновленной верой в силу возвышенного. Меня наполняло чувство устремленности. Я вернусь в Лондон и испытаю электрический поток. Я облегчу страдания существа, отправив его назад в небытие.

— Мы едем обратно, — сказал я Фреду, как только вошел в дом.

— На виллу? — Вид у него был удрученный.

— Нет. В Лондон.

Позже я увидел, как он отплясывает в саду.

Путешествие было медленным и трудным. К концу первой недели мы были совершенно измождены. Затем мы столкнулись с тяготами моря — мы проштилевали два дня, пока попутный ветер не понес нас к Англии. Наконец мы миновали Нор [42] и пустились в недолгое плавание по Темзе; я был благодарен судьбе, как никогда. Вокруг нас по обоим берегам лежали плоские низменности устья. Я, разумеется, с живым вниманием смотрел в ту сторону, где, как я полагал, обитало существо. Но вид у всей округи был пустынный и неосвоенный. Контраста заметнее, нежели между этими краями и альпийской местностью, откуда мы приехали, нельзя было представить: тут не было величия, возвышенности — одни лишь тоска и мрак. Возможно, оттого существу, заточенному в болотах, и опостылела жизнь.

Мы миновали Лаймхаус; мастерская белела в сумерках.

Прилив поднимался, неся нас к Лондон-бридж. По прибытии на Джермин-стрит Фред распаковал вещи и приготовил мне миску напитка из сассафраса, восстанавливающего, по его словам, силы после дороги. Должен признаться, от горячего молока я почувствовал долгожданное облегчение, но тут покой мой был внезапно прерван пронзительным возгласом Фреда.

— Что? — вскричал он. — Чего тебе надо? — И он швырнул в угол мой сапог. — Мышь! Прокралась сюда, покуда нас не было! — Он подошел туда и всмотрелся в пол. — Я ее убил.

— Ну, так выкинь ее в окно.

— Не хочется мне к ней прикасаться.

— Убить ее ты готов, а прикасаться боишься. Что с тобой такое?

— Как подумаю, сэр, что мертвые могут ожить, сэр, так мне не по себе делается. С виду она, может, и мертвая, а ну как задергается у меня в руках?

Я растворил окно и выглянул в ночь. Пахло углем от домашних каминов. Вслед за тем я подошел к мыши, поднял ее и вышвырнул на улицу.

— Ну, вот и конец всем твоим страхам. Постели-ка мне постель.


На следующее утро я собрался было отправиться в Лаймхаус — мне не терпелось испытать новую мою теорию касательно электрического заряда, — но тут Фред доложил о посетителе. В комнату, заметно возбужденный, вошел Полидори и, не дожидаясь приглашения, бросился в кресла.

— Не ожидали меня увидеть, Франкенштейн? Я надеялся застать вас тут. На виллу вы не вернулись, вот я и решил, что вы поехали домой. Я не выдержал. Байрон сделался невыносим, а бедняга Шелли идет у него на поводу едва ли не во всем. Я вернулся прошлым вечером. — Говорил он в манере отрывистой. — Вам известно, что Байрон опасен?

— У меня имеются на его счет подозрения.

— Подозрения? Дело совершенно ясное. Он совратил одну из девушек с соседней виллы, и тамошний народ готов его линчевать. Характер его сделался непереносим. Кричит на слуг, оскорбил в лицо Шелли.

— Каким образом?

— Назвал его бумагомарателем и никому не известным писакой.

— Чем же отвечал Шелли?

— Побледнел. Затем повернулся и вышел из комнаты. Я не мог этого более выносить, Франкенштейн. Уехал без предупреждения — на случай, если бы Байрону вздумалось попытаться мне помешать. Когда я видел его в последний раз, он предавался очередной пьяной забаве: слонялся по саду и лупил по деревьям тростью.

— Ваша опийная настойка могла бы его успокоить.

— Безумцу нельзя давать опиата. От него безумие лишь усиливается.

— Вы полагаете, он сошел с ума?

— Ополоумел, потерял человеческий облик — называйте как угодно.

— Нет, Полидори. Безумие молчаливо и тайно. Вы не согласны? Кипение страстей — признак излишне чувствительной конституции, только и всего.

— Какова бы ни была причина бешенства его светлости, свидетелем его я быть не желаю. Потому и вернулся.

— Есть ли у вас жилье?

— Нет. — Он взглянул на меня едва ли не с вызовом.

— Где вы собираетесь остановиться?

— Я надеялся, Франкенштейн, что смогу остановиться у вас.

В тот момент мне в голову не пришло ни единой подходящей отговорки.

— Здесь?

— Вы разве не здесь живете? Я знаю, что у вас есть свободная комната.

Итак, тем же днем Полидори, решительный и находчивый, переехал на Джермин-стрит. В глубине дома была комнатка, которая, по его словам, подходила ему как нельзя лучше. Когда я сообщил новость Фреду, тот лишь закатил глаза.

— Ты ведь позаботишься о том, чтобы доктору было удобно?

— О да, сэр. Еще как позабочусь. Надеюсь, он ест отбивные.


Когда Полидори устроился, я сказал ему, что вынужден вернуться к работе. Он кивнул. Казалось, дальнейших разъяснений ему не требовалось. Итак, с началом сумерек я отправился в восточном направлении и приехал в Лаймхаус. Уезжая, я запер мастерскую на замки и засовы, а окна забрал решетками от любопытных взглядов. Потому все внутри осталось нетронутым. Я тотчас же принялся заряжать электрические колонны и с радостью увидел, что в них снова теплится жизнь. Не прошло и нескольких часов, как я готов был браться за опыты по управлению электрическим потоком. К примеру, я заметил, что, изменяя схему расположения металлических пластин и цепей, окружавших колонны, мне удается на мгновение добиться определенного отклонения потока. Я едполагал, что мне следует открыть другой источник электрического притяжения, который заставил бы поток подчиниться. Все это мне еще предстояло.

В надежде развеять мысли в этот тихий предрассветный час, я решил пойти на Джермин-стрит пешком. Но тут поднялся сильный ветер. Я шел улицами, и каждый падающий лист, сдуваемый ветром наземь, казалось, отбрасывал тень. По кирпичной кладке скользила и моя собственная тень. Она склонилась вперед, спеша, будто существовала сама по себе. И тут подле меня снова оказался он. Он ничего не говорил, лишь шел рядом со мною, шаг в шаг. Наконец он произнес своим ясным, благозвучным голосом, который я успел так хорошо узнать:

— Я сдержал свое слово. Видите? Я всегда буду рядом с вами — ближе, чем вы способны себе представить.

Он остановился и подождал, пока я, продолжая идти по улице, отдалюсь на пару шагов. Когда я обернулся, он исчез.


Придя на Джермин-стрит, я, к удивлению своему, обнаружил Полидори у себя в кабинете.

— Прошу прощения, Виктор. Я забрел в вашу комнату по чистой случайности. На меня нашел бродячий стих. — Вид у него был смущенный.

— Бродите где вам угодно. У меня нет секретов.

— Вот как? — Он взглянул на меня с опаской и не без тени злого умысла.

— С чего бы мне вас обманывать?

— Вы глубокий человек, Виктор. Очень глубокий. Боюсь, мне никогда не достигнуть вашей глубины.

— Стоит ли пытаться?

— Мне известно, что вы страдаете от нервического страха.

— О, я страдаю от многого. — Я прочистил горло. — Сознаюсь, бывают моменты, когда я испытываю страх.

— Боитесь ли вы сейчас?

— Чего?

— Меня.

— С какой стати вы заводите этот разговор?

— Вы меня в чем-то подозреваете.

— Подозреваю?

— Вы говорите, что у вас нет секретов. Однако же боитесь, что я их разведаю. — Он засмеялся, продолжая тем не менее внимательно глядеть на меня.

— Вам когда-либо доводилось совершать зло, Виктор? Для того лишь, чтобы доказать, что вы на это способны?

— Этот же самый вопрос задавал мне Байрон.

— Он одержим этой мыслью. Он рассказывал мне историю некоего церковного служки по имени Монро. Рассказывал ли он ее вам?

— Нет.

— С тех пор прошли годы. Это было еще до нашего с вами приезда сюда. Служка этот окончательно потерял веру. В душе он говорил: Бога нет. Однако по-прежнему служил службы, раздавал своим прихожанам вино и хлеб, проповедовал с кафедры о Судном дне и спасении.

— Отъявленнейший лицемер.

— Ему это было известно. Он корил себя, горько сокрушаясь. Он плакал. Он резал себя ножами. Во всем этом он впоследствии сознался. Желание его освободиться от мучений было велико. Но как ему было разорвать эти путы? Мало-помалу он придумал план — хотя нет, пожалуй, это произошло в одно мгновение. В голову ему пришло деяние совершенно безрассудное.

— Продолжайте.

— Спастись, решил он, ему поможет лишь одно: тягчайшее, злонамеренное преступление, совершенное безо всякого мотива. Скажем, если он, к примеру, убьет ребенка. Не ради удовольствия, нет — случайным образом выбрав дитя, он задушит его. Тогда он освободится от Бога. А что, если деяние доставит ему удовольствие? Тогда, сказал он сам себе, он станет богом. Во всей вселенной не будет силы выше его самого. Действия его не повлекут за собой никаких последствий: ни наказания, ни стыда, ни вины, ни ада. Он окажется по ту сторону врат добра и зла. Он докажет, что дозволено все. Вот что сказал он сам себе.

— Совершил ли он преступление, к которому стремился?

— Он убил старуху. По свидетельствам, однажды вечером, в сумерках, он выбрал ее из толпы и последовал за нею домой. Свои церковные одежды он снял и надел простой плащ и брюки. Она жила одна в домике за самым Хаммерсмитом. Там-то он ее и убил. Не раз и не два ударив ножом, взятым из ее же кухни, он бежал под покровом темноты. О преступлении было сообщено повсюду, однако отыскать убийцу не удавалось. Тем временем служка продолжал вести обычную свою жизнь в церкви. Со всем тем радости его не было предела. Богослужение он выполнял с великим пылом и проповедовал красноречивее прежнего. Он нашел спасение в едином бессмысленном деянии.

— Но как же его схватили?

— Это-то и есть самое любопытное. Он не испытывал раскаяния — не испытывал даже вины. Напротив, он был горд. Шли недели, и он вдруг почувствовал непреодолимое желание рассказать о своем преступлении. Он хотел объявить о своем участии в нем. Он хотел выразить это словами. Он пытался сдерживать себя, но желание говорить — если угодно, прочесть вслух последнюю главу — оказалось всепобеждающим. Как-то воскресным утром он поднялся на кафедру своей церкви и поведал обо всем пастве. Из складок сутаны он извлек тот самый нож.

— И тогда?

— Его арестовали и допрашивали. Он предстал перед комиссией для освидетельствования душевнобольных. Теперь он в больнице Святого Луки для сумасшедших.

Эта история произвела на меня впечатление странное. Извинившись, я отправился в постель, но уснуть не мог. Меня охватил внезапный страх, не оставлявший места для каких-либо мыслей или отдыха: что, если и я почувствую непреодолимую нужду заговорить и сознаться? Сама эта мысль заронила во мне зерно сомнений. Да. Разумеется, я хочу поведать обо всех ужасах, за которые я в ответе. Избавиться от этой ноши — осознания того, что дал жизнь существу. Но чувствую ли я в себе торжество вместо вины? В этом я не был уверен. Внезапно меня, насколько помню, охватил жар, и когда я наконец уснул, сны мои были страшны.


Журнал Виктора Франкенштейна

На следующее утро я пробудился поздно. Мне слышно было, как Полидори разговаривает в кухне с Фредом. Я прислушался более внимательно. Полидори расспрашивал его о моих ежедневных привычках: что я ем, когда встаю и ложусь и так далее. Я почувствовал, что Фред отвечает ему с неохотою.

Позвонив, я стал ждать.

— Да, сэр? — Фред просунул голову в дверь.

— Как обычно.

Он принес чай и начал приготовлять бритву и мыло.

— Вижу, ты развлекаешь нашего гостя, Фред. О чем вы беседовали?

— Ни о чем, сэр.

— Ничто родит ничто [43].

— Что вы, сэр?

— Скажи как есть.

— Он говорит, что беспокоится за вас. Лекаря, говорит, всегда за других беспокоятся. Потом про уравнения чего-то заговорил. Я, сэр, не знаю, что чему равно, так я ему так и сказал.

— А что еще ты ему сказал?

— Никакой неправды, сэр, я ему не говорил. Но и правды тоже никакой.

— Молодец, Фред. Смотри же, приглядывай за Полидори, когда я отлучусь.


Одевшись, я пошел к Ковент-гардену. Стоял день, который лондонцы называют ярмаркой трубочистов, и на другом конце Пьяццы я, к немалому своему смятению, увидал стайку мальчишек, что лазают по крышам. Вид у них был странный. Одеты они были в лохмотья, до того черные, перемазанные сажей, что тотчас выдавали ремесло владельцев: могло показаться, будто их только что вытащили из трубы, если бы не волочившиеся за ними белые ленты, привязанные к рукам и ногам. В волосах у них была серебряная бумага, щеки раскрашены. Подошедши к ним поближе, я увидал обрывки золотой и серебряной бумаги, прилепленные к их грязной одежде и лицам. Все вместе составляло зрелище самое что ни на есть жалкое. Тут мальчишки двинулись вперед под звуки барабанов. Они размахивали над головой своими лестницами, своими прутьями и щетками; они пели жуткую песню, полную ругательств и проклятий, а зрители смеялись. Затем я увидел Полидори, стоявшего у самого портика церкви неподалеку. Он оглядывался с живым вниманием, и я сразу понял, что ищет он меня. Он меня выследил. Я завернул за ближайший угол и нанял кеб до Лаймхауса.


На Джермин-стрит я вернулся далеко за полночь. Я позвал Фреда, но ответа не было. Подошедши к окну, я взглянул вниз, на темную улицу. На миг мне показалось, будто среди теней что-то зашевелилось, но этот миг быстро прошел. Я вернулся в постель.

Проснувшись на следующее утро, я заметил, что одеваться мне не подано. Я быстро поднялся и вышел из комнаты. Дверь в кухню была отворена, однако Фреда не было и следа. Прежде он никогда не отлучался, и я представить себе не мог, что могло задержать его на целую ночь. Я оделся, вышел на улицу и, не имея определенного плана действий, побрел на Пикадилли. Там, на углу Своллоу-стрит, был лоток, где торговали кофием. Фред, как мне было известно, часто сюда захаживал.

— Не видал ли кто моего слугу Фреда Шуберри? — спросил я у девушки, разливавшей кофе по жестяным кружкам.

— Фред? Это тот, что с курчавым волосом да зуба одного недостает?

— Он самый.

— Со вчерашнего утра не видала, сэр. Он тогда еще насчет погоды высказался. Ненастная она стояла.

Я двинулся дальше, не столько по собственной воле, сколько влекомый толпою. Найти его, разумеется, не представлялось возможным. Тому, кто разыскивает определенное лицо, Лондон может показаться глухой чащею. Хоть я и знал, что Фред в городе отнюдь не новичок, но понимал и другое: мальчишке легче легкого кануть в небытие, пропасть насовсем, будучи схваченным на улице. Насколько мне известно, многих силой забирали в матросы; что же до судьбы прочих, о ней я не знал ровным счетом ничего. Что и говорить, я боялся, как бы его не схватило существо, однако в последней нашей беседе стыд и раскаяние, им выказанные, были столь сильны, клятвы не творить более насилия столь искренни, что я отмахнулся от этих мыслей. Каковы могли быть возможные мотивы для совершения подобного деяния у него, с нетерпением ожидавшего конца собственной земной жизни?

На Джермин-стрит я вернулся в отчаянии. Многие отнеслись бы к внезапному уходу слуги без особых переживаний, однако я и не сознавал, до чего привязался к Фреду. И тут я вспомнил о миссис Шуберри. Возможно, она больна или в нужде, и Фреду пришлось остаться с ней. От него мне было известно, что живет она в одном из двориков близ Друри-лейн, на верхнем конце улицы. Туда я и отправился пешком. В тех местах миссис Шуберри знал всякий. Мне указали на дома в Шортс-рентс, где, как меня заверили, она наверняка «полоскает». У водокачки в том дворе я нашел другую прачку, вооруженную мылом и пемзой; тут с водой дело обстоит лучше, подумалось мне. Я спросил у нее, где живет миссис Шуберри, и она показала на открытое окно в третьем этаже. «Она-то? — сказала прачка с нажимом. — Там она». Направившись вверх по лестнице, не столь уж чистой, я добрался до жилища миссис Шуберри. Дверь была приотворена, и до меня еще снаружи доносился знакомый кислый запах лондонской прачечной. Постучав, я отворил дверь, но никаких следов самой прачки не увидел. По всей комнате в изобилии развешаны были простыни и рубахи.

— Это еще кто? — раздался из-за простыни голос миссис Шуберри.

— Виктор Франкенштейн.

— Да что же это я, мистер Франкенштейн! Вы уж меня простите. — Она вышла из своего укрытия, прижимая к себе связку деревянных скалок и валек. — Чего он еще натворил, Фред этот?

— Он ничего не натворил, миссис Шуберри. Я надеялся застать его здесь.

— Не было его тут, мистер Франкенштейн. Он только по воскресеньям и приходит, когда мне без него с тяжестями не управиться. — Я понятия не имел, о чем она говорит. — Так что, выходит, пропал он?

— Я не видел его со вчерашнего вечера.

Она секунду поразмышляла.

— На Фреда это непохоже.

— Я знаю.

Пристально взглянув на меня, она спросила:

— Уж не впутался ли он во что дурное, сэр?

— Мне об этом ничего не известно.

— Что-то он себе задумал. Я этого мальчишку знаю. Когда мистер Шуберри скончался, Фред два дня прятался. На лодках спал, говорит. И больше об этом ни слова. Поди пойми, что у него внутри, у этого мальчишки. — Она зашла за простыни, откуда донесся оглушительный звук чихания. Через несколько мгновений она пришла в себя. — Ну да ничего, мистер Франкенштейн. К воскресенью явится. Не бросит же он меня одну тяжести таскать.

Пару минут спустя я ушел, давши ей флорин «за беспокойство», и отправился обратно на Джермин-стрит. Ее уверенность в том, что Фред возвратится к воскресенью, до некоторой степени убедила и меня, и я вновь окунулся в опыты. Каждый день я ходил в мастерскую, где вносил усовершенствования в гальванический механизм, держа в уме цель дальнейших своих исследований. Вопрос о том, как пустить поток вспять, по-прежнему занимал все мои мысли, и я испытал тысячи способов, соединяя батареи и приборы. Однако я уверен был, что решение существует, и трудился не покладая рук.


К воскресенью Фред не возвратился. Миссис Шуберри, охваченная страхом, пришла на Джермин-стрит и спросила меня, не следует ли нам сообщить об исчезновении местной полиции. Я не слишком-то верил в констеблей и в стражу, но согласился пойти вместе с нею в участок на Сент-Джеймсис-стрит. Записей о пропавшем мальчишке там, разумеется, не оказалось, однако она вышла оттуда с чувством исполненного, пускай отчасти, долга. И все же на душе у нее было неспокойно. Она чего-то опасалась. На ее вопрос, не хочу ли я, чтобы один из других ее сыновей занял место Фреда, я ответил отказом.

Дни шли, и я был до того погружен в свою работу, что почти не обращал внимания на внешние обстоятельства. Полидори продолжал жить у меня в комнатах и часто расспрашивал меня о том, как идут мои исследования. Будучи джентльменом, просить его уехать я не мог. Я ни разу не упомянул о его внезапном появлении на ярмарке трубочистов, но тщательно следил за собой, чтобы ни о чем ему не рассказывать. От этого общение наше было неловким.

Спустя две недели после исчезновения Фреда я получил письмо от Мэри Шелли, в котором сообщалось, что обитатели дома (в их число входил и лорд Байрон) уехали из Швейцарии и направились на юг, в Пизу, где нашли жилье на Лунгарно.

Тут довольно просторно, — писала она, — а платим мы всего тринадцать цехинов в месяц. У нас превосходный мезонин и три комнаты на пятом этаже. Отсюда можно наблюдать закаты, которые Шелли находит несравненными. Лорд Байрон поселился в доме куда более роскошном, однако снисходит до того, чтобы каждый вечер обедать с нами. В эту самую минуту он читает Шелли пассаж из стихотворения, которое недавно сочинил. Слов я разобрать не могу. Он хочет, чтобы мы все перебрались к заливу Специя, но перспектива еще одного путешествия меня страшит.

Когда я прочел это Полидори, он скривился:

— Он потерял рассудок. Он и святого доведет до безумия. Внутри у него — демон, который не дает покоя ни ему, ни другим.

— Но подождите. Вы еще не знаете того, что пишет Мэри в постскриптуме. Должно быть, она приписала это спустя несколько дней.

Я прочел ему отчаянные строки, которыми заканчивалось письмо.

Мы переехали в жилище, построенное на берегу в Леричи. Называется оно Каза Маньи, и, хоть и вправду велико, домом его не назовешь. Скорее оно походит на крепость, сотрясаемую морем и морским ветром. Каменистая тропка ведет в деревушку Сан-Теренцо, где ничего, кроме самой грубой провизии, не купить. Для стряпни же имеется всего один очаг! Сада нет, а задворки дома соседствуют с густым лесом. Более мрачного места представить себе невозможно, и дух мой поднимается лишь от вида на море. О, как бы мне хотелось оказаться сейчас в Лондоне!

Я отложил письмо.

— Она устала от путешествий.

— Полагаю, и от Байрона тоже, — сказал Полидори.


Затем, спустя две недели, я получил еще одно письмо. Почерк на конверте я узнал — он принадлежал Мэри, однако был до того неразборчив и искажен, что я понял: внутри содержатся ужасные новости.

Я не могу говорить об этом. Словами этого не выразить. Шелли мертв. Он утонул в море. Погиб вместе со своим спутником, в лодке, которую до сих пор не нашли. Они отплыли из Ливорно и взяли курс на залив Специя, где, по рассказам всех очевидцев, их одолел внезапный летний шторм.

На этом месте письмо ее обрывалось. Далее она продолжала на отдельном листке — это было написано позднее.

Вчера его нашли. Его выбросило на берег, неподалеку от устья реки Серкьо, в двух милях отсюда. Лорд Байрон официально опознал тело. Я этого сделать не могла. На Биши были двубортный сюртук и нанкиновые панталоны, которые он купил в Женеве. Вы помните их? Власти потребовали, чтобы его похоронили там же, где нашли, заполнив могилу едкой известью, но мы с Байроном протестовали против столь грубой процедуры. На сей раз я благодарна была Байрону за то, что он принял на себя вид и властность, приличествующие его титулу. Нам позволили сжечь тело несчастного Биши на морском берегу. Двое домашних слуг вместе с Байроном разложили там погребальный костер. Светило яркое солнце. Как мне хотелось, Виктор, чтобы Вы, были со мной во время этого прощального обряда. Мы положили Биши в огонь, и Байрон окропил пламя вином, солью и благовониями. Я не могла смотреть, Байрон же сунул в огонь руку и выхватил сердце Биши, еще не тронутое пламенем. Он собирается захоронить прах на протестантском кладбище в Риме, но я не могу более выносить этой страны. Мне необходимо уехать. Конец приходит всему, кроме отчаяния.

Смерть моего друга взволновала меня до того глубоко, что на два дня я утратил всякие чувства, свойственные живым. Не знаю, как я себя вел, где бывал; просыпался я в грязном белье и, насколько помню, не прикасался к еде. Думаю, Полидори избегал меня из уважения к моему горю, но на третье утро он постучался в дверь моего кабинета.

— На следующей неделе возвращается Мэри, — сказал он. — Вот записка от Байрона.

Скорое возвращение Мэри пробудило меня ото сна. По некоей необъяснимой для меня причине я желал уничтожить существо до того, как она прибудет в Англию. Я не допускал мысли о том, что Мэри, как некогда Гарриет и Марте, в самом деле угрожает опасность, однако жаждал освободиться от этого омерзительного груза прежде, чем снова ее увижу. Мне хотелось сделаться для нее опорой в ее утрате — возможно, утешить ее. Разве мог я выполнить подобную задачу, пока существо еще живо? Как бы то ни было, в опытах своих я достиг нужной точки, и теперь успех казался мне делом решенным. С помощью проводов и набора металлических пластин, размещенных на разных уровнях так, что угол наклона их мог меняться, я наконец научился подчинять себе направление и силу электрического потока. Я испытал это на бродячем псе, усыпленном эфиром, и он тотчас же скончался под разрядом.

Затем я по баснословной цене купил у моряка из Уоппинга берберийскую обезьяну — испытывать свою теорию на себе подобных я не мог, но полагал, что для целей этого эксперимента обезьяна подойдет лучше всего, будучи ближайшим к нам видом. Я, как и прежде, усыпил ее эфиром и, закрепив на столе посредством кожаных ремней, подверг ее электрическому разряду. Затрясшись в сильных конвульсиях, сопровождавшихся многократными спазмами, и извиваясь, она скончалась через шестнадцать секунд. Затем я подключил электричество вновь — меня не остановило и то, что тело на моих глазах разлагалось, кожа сморщивалась, плоть таяла. Вонь стояла ужасная, но я твердо решился довести опыт до конца. Я применил еще один разряд, и очень скоро от тела остался один скелет; потом и сами кости начали распадаться на части, пока не превратились в прах. Цель моя была достигнута.


Глава 20 | Журнал Виктора Франкенштейна | Глава 22