home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Поезд пришел в Горнозаводск очень рано.

Первое, что сделала Валентина, — разыскала будку таксофона и набрала номер телефона Марии Александровны. Послышались гудки вызова — один, другой, третий… Мелькнула мысль: «А если он чувствует себя так плохо, что не может встать? Что я делаю!» Не дослушав четвертого гудка, она повесила трубку и вышла на улицу Свердлова, каждую минуту поглядывая на ручные часики.

По асфальту мягко прошуршали первые машины, прогромыхал полупустой трамвай, неподалеку раздался заводской гудок.

«Ниночка должна знать, что с Павлом, — подумала она. — Но так рано нехорошо звонить… Пешком дойду до Георгия Модестовича — он встает рано. Позвоню от него. И от мил-друга близко до квартиры Колывановых».

Тут же поймала себя: «Почему бы сразу не пойти к Павлу? Просто я боюсь, боюсь узнать… нехорошее… Что нехорошее? Не знаю, совершенно ничего не знаю».

Старик Семухин обрадовался ранней гостье.

— Ну, проходи, проходи наверх, красавица! — сказал он, провожая Валентину в мезонин. — Ты зачем в город-то?

— Прежде всего, разрешите позвонить по телефону.

— Звони, конечно, это дело простое.

Послышался знакомый, немного небрежный и капризный голос Ниночки.

— Кто в такую рань?.. Ты, Валя? Поражена! Когда ты приехала?.. Почему ты звонишь, могла бы прямо придти! Ради такой гостьи встану на четверть часа раньше и напою тебя чаем.

— Где Павел, у себя? Не знаешь?

— Павел? Ведь он уже уехал в Новокаменск после того, как побывал в Горнозаводске по этому дурацкому вызову.

— Но затем он снова поехал в Горнозаводск, совершенно больной.

— Я знала бы, если бы Павел Петрович приехал… Постой, Мария Александровна оставляет ключ у нас. Я надену халатик и пойду проверить.

Через минуту-другую вновь послышался ее голос:

— Ну так и есть: в квартире Расковаловых — никого.

— Где же он? — с упавшим сердцем спросила Валентина.

— Не представляю… Ищи его, а если не найдешь, позвони мне на службу. Сейчас нам не удастся поговорить: я бегу на работу. Ты знаешь, нашлась мне замена, и меня наконец-то отпускают к моему Федьке. Счастью нет границ! Сегодня сдаю дела. Приходи, я оставлю ключ от квартиры у дворника. Мама и дети на даче, тебе никто не помешает. Ты отдохнешь, напьешься чаю… Где ты сейчас?.. Ах, у этого симпатичного старца! Очень удачно!.. Итак, располагай моим домом, а пока передай трубку Георгию Модестовичу.

— Чего там опять этой торопыге требуется? — проворчал Георгий Модестович.

Выслушав Ниночку, старик хотел вспылить, но вместо этого рассмеялся:

— Что ж, быть по-твоему, пускай артист вечерком прибежит, авось разберусь… — Положив трубку, он объяснил: — Скупает тут одна шальная голова бутылочное стекло за стоящий камень, а потом бегает ко мне удостовериться, что дураком родился. А ты барыней не сиди, пей чай! — Он отхлебнул из каменной кружки, разрисованной цветочками, с любопытством посмотрел на побледневшую, окончательно выбитую из колеи Валентину и спросил: — Что ж это Павлуша, значит, в Горнозаводск ездит, а ко мне ни ногой? Как там у него дела?

— Плохо… У него серьезные неприятности по служебной линии.

— Гм, по линии? — встревожился Георгий Модестович. — Ты говори толком, а не по линии…

— Вчера его сняли с работы…

— Что плетешь!

— Снят с работы за служебную халатность, за аварийность на шахте, — повторила Валентина, и ее губы задрожали.

Выслушав ее нескладный, трудный рассказ об авариях, о странном вызове Павла в Горнозаводск, о пожаре, Георгий Модестович вскочил и пробежался по комнате.

— А говорено было, говорено было ему не связываться с Мельковкой! — горестно воскликнул он. — Было дано ему предупреждение. Так нет же, связался с Мельковкой, опоганился… Вот и вышла линия, вот и кашляй помалу, чтоб на весь год стало. Линия!

— При чем тут Мельковка? — равнодушно спросила Валентина.

— Этого ты не знаешь! — отмахнулся расстроенный Георгий Модестович, свернул папироску и закурил. — Велел я ему не связываться с Мельковкой, а как прослышал я, что Павлушу на альмарин послали, тут и все, тут и спонятилось, что без беды не проживет!

Отодвинув недопитую чашку, Валентина собралась уходить, сказав, что нужно разыскать Павла, что, вероятно, он остановился у кого-нибудь из своих товарищей; она искала объяснения непонятного исчезновения Павла и не могла найти.

Старик не слушал ее, не мог отвлечься от своих догадок.

— Знаешь ты, какой человек Никомедка? — спросил он. — Кто Феденьку Пустовалова, редкого гранильщика, на работе смучил? Никомедка! А Федюша ведь гений был, ге-ний! Он камень из самой души, из-под сердца вынимал: на, мол, любуйся! Ты что думаешь? А то ты знаешь, что Халузев с папашей Павлушки компанию по камню альмарину водил? Федюша мне сказывал…

Знакомая фамилия, впервые произнесенная Георгием Модестовичем, остановила Валентину. Она слышала эту странную фамилию, слышала от самого Павла! Когда, при каких обстоятельствах? Память нарисовала вестибюль Горного института, доску с ячейками для писем, Павла, вынимающего письмо из ячейки с буквой «Р», медленно читающего его. Как она надеялась, что это письмо из Москвы, а оказалось, что от неизвестного им Халузева.

— Халузев?.. Этот Халузев прислал Павлуше письмо. Давно уже, перед самым отъездом Павлуши в Новокаменск.

— Что говоришь? — круто остановился Георгий Модестович.

— Да, письмо… Он просил Павлушу зайти к нему, к умирающему… Павел не знал, кто такой этот Халузев. И я не знаю, пошел ли Павлуша к нему.

— А пошел, непременно пошел! — воскликнул Георгий Модестович. — Ночью ко мне прибежал о Халузеве расспрашивать. Как же, непременно пошел!

— Но что общего может быть между Павлушей и Халузевым? Какое отношение это может иметь к неприятностям Павла?

— Та-ак… — протянул Георгий Модестович, решив, что даром тратит время на разговор, и замолчал, озабоченно докуривая папиросу, а когда Валентина, не дождавшись ответа, собралась уходить, ворчливо напомнил: — Ты все ж таки, коли что, зайди сказать. Мне интересно, куда он девался и вообще… Не чужие ведь.

— Да, я постараюсь увидеть вас перед отъездом…

Едва закрылась за нею дверь, Георгий Модестович начал собираться из дому, бормоча под нос о Никомедке и о молодых глупышах, которые ничего в жизни не понимают, но умных людей не слушают.

В этот яркий день после ненастья город был особенно хорош, просторен и кипуч. Георгий Модестович любил Горнозаводск, как только может любить свой город человек, связанный с ним всю жизнь, знающий историю каждого дома и видевший на своем веку замечательные перемены. Но в это солнечное утро мало что замечал Георгий Модестович. Задумчивый, рассеянный, он задержался сначала у дворца пионеров, озабоченно глядя на струйки фонтана, потом незаметно для себя очутился на широкой плотине городского пруда и долго читал объявления театров и кино, длинные списки рабочих квалификаций, необходимых заводам, афиши о приеме студентов в институты и техникумы, наклеенные на рекламные щиты. Поймав себя на этом занятии, он невнятно пробормотал что-то под нос и зашаркал дальше.

Никакого плана действий у него не было, мысль бросалась из стороны в сторону. Только тогда, когда заныли ноги, он огляделся и увидел себя в самом конце бульвара, соединяющего улицу Ленина с металлургическим заводом. Как далеко он забрел!.. Но в мыслях, в воспоминаниях он был значительно дальше — в прошлом, в тех временах, когда бурлила потаенной преступной жизнью Мельковка, когда на Мельковке ему, мастеру-гранильщику, приходилось видеть шныряющего остроглазого, приторно мягкого Никомеда Халузева… Так добрался Георгий Модестович до конечной остановки трамвая на площади у завода.

Эту окраину он любил. Сердцевина поселка осталась такой же, какой была в далекие времена, когда заводские станы катали знаменитый нержавеющий кровельный лист, ценившийся на вес золота колонистами Северной Америки. Деревянные дома почетно почернели от заводского дыма, дворы сохранили многое от крепкой сибирской стройки, улицы самими своими названиями славили металлургов и металлистов: листокатальщиков, плавильщиков, модельщиков, литейщиков, токарей. Эти названия в старый поселок принесла революция, и мало кто помнил, что раньше это были улицы горькой нищеты.

За толстой, почти крепостной стеной старый завод шумел молодо. Над трубами мартеновского цеха вился рыжий дымок, и от шихтарника доносился серебристый звон разгружаемых чугунных штыков; грохотал крупносортный цех.

Георгий Модестович вошел в вагон трамвая с передней площадки и начал путешествие к Мельковке.


предыдущая глава | Зелен камень | cледующая глава