home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Немного позже, чем обычно, Степан пришел в редакцию за дополнительными заданиями, бросил Пальмину беспечальное: «Привет, старик!» — и не получил ответа. Пальмин поднял на него взгляд, выразивший тысячу чувств, среди которых самым гуманным была жажда крови.

— Кто такой Стрельцов, который трижды упоминается в твоем нудном отчете и один раз в передовой Дробышева? — спросил он так тихо, что Степан скорее угадал, чем услышал его вопрос.

В сердце остро щелкнуло.

— Стрельцов — это Стрельцов, и никто другой, — попробовал пошутить Степан. — Это инженер-строитель. Я видел его в первый раз.

— И в последний, потому что такого нет в природе.

— Но… эту фамилию назвал председатель ирригационной комиссии Васин.

— Бред! Бред сивой кобылы! Ты спал, ты ловил мух на совещании… Только что Басин звонил Наумову домой и возмущался тем, что газета исковеркала фамилию видного московского инженера, честного советского специалиста Стрельникова. Ты слышишь — Стрельникова, а никакого там Стрельцова!

Обычно в таких случаях у Пальмина хватало выдержки на первые две-три фразы, затем он взрывался, разражался проклятиями, рацеями о моральной вшивости, о носителях мелкобуржуазной распущенности, которая приводит к подобным безобразиям, стучал кулаком по столу и грозил самыми немыслимыми карами.

На этот раз он имел возможность сказать Степану достаточно неприятного и ледяным тоном:

— Завтра напечатаем поправку с указанием твоей фамилии как прямого виновника ошибки и закатим тебе строгий выговор с предупреждением в приказе по редакции. Еще одна ошибка — и вылетишь из газеты пробкой. Гонорар за отчет не получишь… Идем сейчас же к Дробышеву.

И повел Степана за собой, как на веревочке.

Как-то само собой получилось, что Владимир Иванович, заведующий экономическим отделом «Маяка», стал пока неофициально и заместителем ответственного редактора. Он, а не Пальмин решал все основные вопросы по текущему номеру. Оперативный центр редакции переместился в небольшой и прокуренный кабинет Дробышева, в кузницу светлых мыслей, по торжественному выражению Одуванчика.

— А! Это вы, Киреев. — Дробышев, отложив перо, взглянул на Степана без своей обычной улыбки. — Оказывается, вы наврали в своем отчете и вовлекли в ошибку меня тоже… Борис Ефимович поручил мне напомнить вам, что вы уже не в первый раз подводите редакцию, подрываете авторитет газеты… Борис Ефимович считает необходимым напечатать поправку и назвать в поправке вашу фамилию. — Владимир Иванович помолчал, как бы для того, чтобы дать Степану возможность полнее осознать тяжесть нависшей над ним беды. — Но в последнее время наша газета слишком часто щеголяла поправками. Желательно обойтись без этого сомнительного украшения… Выяснилось, что Стрельников уехал из Черноморска еще до революции и его почти никто в городе не помнит. Ошибка пройдет незамеченной, если мы сами не обратим на нее внимание читателей. Мы договорились с Борисом Ефимовичем, что поправку можно будет не давать, если Стрельников удовлетворится вашим личным извинением. Личным, понимаете ли, не иначе. Но выговор в приказе все же будет вам объявлен и гонорара за отчет вы лишитесь.

Теперь уж Пальмин взвился.

— Скажи еще спасибо! — заорал он. — Ты помнишь хоть одну ошибку Нурина, ты помнишь? У него не бывает ошибок, потому что он работает честно. А ты вчера ночью прибежал в редакцию, как цуцик, с разорванными штанами, чтобы убрать цифровую блоху. Твое счастье, а то мы вышли бы сегодня в свет с двумя грубыми ошибками. Ничтожество! — И он выскочил из комнаты.

— Делю вашу скорбь, но разделяю и возмущение Пальмина, — сказал Владимир Иванович и наконец улыбнулся. — Самое обидное то, что вы плюнули кварту дегтя в наше с вами совместное и неплохое выступление по поводу плотин, изгадили фамилию самого интересного оратора. Возьмите за правило трижды проверять фамилии, прежде чем выпустить их из блокнота. Азбучная истина… Не приучайтесь врать, Киреев, а то никогда не сможете отучиться.

День был отравлен. Степан не нашел в себе сил взяться за работу. Ошибка в его представлении с каждой минутой приобретала размеры все более грандиозные, разбухала, закрывая дневной свет. Ошибка — это не только уничтожающее отрицание способности журналиста работать быстро и четко, это также преступление перед массой читателей и редакционным коллективом. Степан очутился во власти двух безжалостных судей — совести и самолюбия, — и пощады ему не было.

После бесцельного блуждания по городу он явился в редакцию осунувшийся, мрачный и бессильно опустился на стул. Пальмина не было. За своими столами работали Одуванчик и Нурин.

— Значит, вы вчера выловили не всех блох из информации, — сказал Нурин, заклеивая конверт за конвертом и подкладывая их под себя на сиденье стула, чтобы лучше схватился клей. — Ничего, ничего, юноша, нет никакого смысла впадать в отчаяние и надевать траур по своей молодой жизни. Ошибки — детская корь каждого уважающего себя журналиста. Неизбежно и не смертельно. О вашей ошибке забудут, как только ляпнет ваш сосед. Сегодня ты, а завтра он…

— Оставьте, пожалуйста! — хмуро откликнулся Степан. — Лучше бы вы исправили информацию о заседании комиссии. Дежурный выпускающий обязан читать свежую информацию, а вы…

— Вы даете себе отчет в том, что говорите, Киреев? — Нурин, смеясь, развел руками. — Нет, это восхитительно!.. Слышишь, Одуванчик?.. Да, я прочитал ваш отчет. Да, я сейчас пошлю в Москву информацию для моих газет, сделанную по вашему отчету. Но откуда я мог знать, что Стрельцов — это… как вы говорите? — что это в действительности Стрельников? Вы всерьез считаете меня ясновидящим? Польщен, но вынужден отклонить комплимент.

— Вы не знали инженера Стрельникова? Вы не знали Стрельникова, который жил в Черноморске до революции и работал над проектом плотины на реке Бекиль? Вы, король репортеров, знающий всех и вся, не знали этого человека?.. Ну и ладно, вопрос исчерпан.

— Да, исчерпан! — Нурин вскочил и стал распихивать пакеты по карманам. — Если бы я уважал себя меньше, я… я просто дал бы вам по морде, — сказал он, глядя на Степана исподлобья. — Но я ограничусь тем, что назову вас мальчишкой и пачкуном. Да, пачкун, сопливый щепок!.. Какое право вы имеете обвинять меня в том, что я подсадил вас?

— Я этого не говорил.

— Но вы подумали именно это.

Старый журналист тяжело принял незаслуженное оскорбление. Он не только оскорбился, но и опечалился, отвернулся к стене, высморкался, горько вздохнул раз и другой. Степан сидел как в воду опущенный, сгорая от стыда. Нурин поймал его мысль, вытащил ее на свет, и она оказалась невероятной, постыдной. Да, постыдной для Степана, который ни с того ни с сего обвинил невинного человека в низости. Еще минута — и он попросил бы прощения.

Сгорбившись, разбитой походкой Нурин прошаркал через комнату и ушел, даже не закрыв за собой дверь.

Наступила тишина.

— Итак, он не знал Стрельникова? — спросил Одуванчик в пространство, скрестив руки на груди.

— Ты же видишь… Жалею, что заговорил об этом.

— Итак, он не знал Стрельникова? — повторил Одуванчик, не изменив позы.

Странная нотка, прозвучавшая в голосе Одуванчика, заставила Степана поднять голову.

— Держи дверь! — приказал поэт, вскочив с места. — Быстрее двигайся, Степка! Держи дверь зубами!

Одуванчик бросился к столу Нурина, как коршун на добычу, и выхватил из-под вороха газет записную книжку в два пальца толщиной, в вечном парусиновом переплете — знаменитую записную книжку Нурина, о которой ходило не меньше рассказов, чем о нуринской коллекции ворованных карандашей.

— Брось, Колька! — потребовал покоробленный и в то же время заинтересованный Степан. — Положи на место. Он сейчас вернется.

— Ты с ума сошел! — ответил счастливый поэт. — Я охочусь за нею два года. Я знал, что она когда-нибудь попадет в мои руки. О миг блаженства! Держи, держи дверь! Без щепетильности, чудак, — грех на моей ангельски чистой душе. Так этот трагик не знал Стрельникова? — Одуванчик стал лихорадочно листать странички. — Эн, О, Пэ, Эр, Эссе! Дверь, держи дверь! Теперь слушай и запоминай, Степка. — Он прочитал, как читают журналисты вслух при сверке ответственных материалов, указывая все знаки препинания и отмечая особенности орфографии: — «Стрельников через ять и с твердым знаком, Петр Васильевич, дврн, то есть дворянин, инжнр-строит., кончил Политехн. инст. в СПБ. Жена Анна Александровна. Крестик… Это значит умерла в 190… году при родах. Дочь Анна (Нетта). Роман: жена акцизн. чн-ка Марфа, написана через старорежимную фиту, Ступкова. Проект Бекильского оросительного сооружения, 1-я премия на конкурсе земства. Адрес в Ч-ке: Семеновская, 12, собств. дом. Адрес в Москве: Арбат, №… Возвратился в Ч-ск в 192… г. Адрес прежний». Видишь, видишь, Степка? Он знает, что Стрельников вернулся в Черноморск и устроился в своем доме на бывшей Семеновской улице, ныне улица Марата. Последняя справка написана нашими редакционными чернилами. Нурин таскает их домой в бутылочке, чтобы сэкономить на чернилах…

— Положи книжку на место! — крикнул Степан.

— Ни за что на свете! Интересно, увековечил ли он роман Пальмина с его женой… Степа… ну, Степа, только через мой труп, изверг!

Изловив Одуванчика, бегавшего вокруг столов, Степан силой отобрал книжку, сунул ее под ворох газет на столе Нурина и занял свое место, растерявшийся, убитый… Да, несомненно Нурин знал Стрельникова уже давно, знал все о жизни этого человека, знал, что он проектировал Бекильскую плотину, — все, все знал! Знал — и мелко, подло нагадил Степану. Знал — и только что разыграл слезливую мелодраму. Шут, лгун! Ощущение, близкое к физической тошноте, охватило его. Он в упор столкнулся с лицемерием, притворством, трусливо затаенной враждой.

— Теперь ты понимаешь, что это за человек? — спросил Одуванчик. — Он еще вчера прочитал и перечитал твой отчет, похихикал, высосал его до самой шкурки и послал в Москву корреспонденции о строительстве плотин в нашем округе. Золотой материал! Скоро прочитаешь его в московских газетах. И заодно тебя же угробил. Два зайца на одну пулю. Удачный день у короля репортеров, а?

— Низость!.. Не смей больше напоминать об этом…

— Ты… — начал Одуванчик, но вгляделся в лицо друга, побежал в кабинет редактора, вернулся со стаканом и пролепетал: — Степа, попробуй воды… Зачем так принимать, бедняга… Охота была!

В передней стукнула дверь, послышались торопливые шаги. Нурин прямо от порога бросился к своему столу; перерыл газеты; захлебнувшись, вздохнул, как-то воровато сунул записную книжку в карман; не доверяя себе, ощупал ее в кармане и лишь после этого метнул взглядом в Одуванчика и Степана.

Поэт, скрестив руки на груди, многозначительно посвистывая, с равнодушным видом смотрел в окно. Степан закрылся газетой.

Не сказав ни слова, Нурин вышел.

— Никогда еще ты не был так близок к смерти, старый негодяй! — патетически произнес Одуванчик. — Эх, зачем мы не утопили эту книжку в бухте! Ты плохой компаньон в благородном деле мести, Степка! Ну ничего, я подстерегу ее еще раз и уж тогда сделаю то, что нужно… Я спрячу ее и буду читать по ночам.

— Слушай! — Степан тяжело положил руки на узкие плечи друга. — Ты веришь, что я человек? Говори прямо: веришь?

— Почти всегда… — начал Одуванчик, но, заглянув в глаза Степана, перестал паясничать: — Верю, Степа, особенно с тех пор, как ты заставил весь округ декламировать твою поэму о филлоксере.

— Так слушай же!.. У меня сейчас такое настроение, будто я вор, которого только что отхлестали на базаре по щекам. Да, вор! Ты бы слышал, как говорил со мной сегодня Дробышев, как обливал меня грязью Пальмин! Ты понимаешь мое настроение?.. Запомни, Колька!.. — Он встряхнул Одуванчика. — Запомни! Никто и никогда не найдет в моих материалах ни одной ошибки! Никогда больше Нурин и Пальмин не получат такого удовольствия, какое получили сегодня! Ни одной ошибки! Ни одной и никогда! Если… если ты узнаешь, что я, не заходя в редакцию, поступил в ассобоз горкомхоза, это будет означать, что я не сдержал своего слова, что я действительно ничтожество, как сегодня заявил Пальмин. Ты запомнил? Ну, вот и все!

— Степа, ты молодец! Ты человек с большой буквы, ты парень, набранный шрифтом кегль сорок восемь в рамку! Я пожалею, если ты бросишь редакцию и поступишь в ассобоз, но ты везде будешь на месте.

— Смейся, если тебе угодно. Я плюю на твои шуточки.

— Степа, это не смех, это дурацкий способ выражать восхищение. Разреши пожать твою руку!.. Вот так, и еще раз, и еще крепче. Я горжусь тобой!

Они обнялись. Степан надел кепку.

— Куда ты?

— Принести личные извинения Петру Васильевичу Стрельникову, проживающему в собственном доме номер двенадцать по улице Марата.

Одуванчик напутствовал его советом съесть по пути два-три пирожных, что, по его наблюдениям, благотворно влияло на нервы.


предыдущая глава | Безымянная слава | cледующая глава