home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13

На другой день вечером у Стрельниковых был лишь один гость, Степан Федорович Киреев — кажется, тот самый, который несколько месяцев назад впервые явился сюда с повинной головой и получил великодушное прощение, — да, тот самый и в то же время совсем другой. Ныне это был не последний работник зубастой газеты, а замеченный в городе фельетонист и серьезный репортер, ценимый в учреждениях округа. Встретив его, Петр Васильевич уже не позволил себе той фамильярности, с которой относился к Степану еще недавно.

— Вы аккуратны, дорогой, — сказал он. — Аккуратность гостя — лучший комплимент хозяину. Очень благодарен! Вы почти забыли дорогу в мой дом. Газета поглотила вас, газета — Ваал ненасытный! Некогда вздохнуть, некогда подумать: о чем бы то ни было, кроме строчек, строчек и еще раз строчек… — В его голосе звучала усмешка, когда он нажимал на исключительную занятость Степана. — Нетта, где же ты? Степан Федорович пришел.

Нетта вышла из внутренних комнат спокойная, в темном платье, убавившем ей рост, протянула Степану руку, не взглянув ему в глаза. Ее рукопожатие было едва заметным.

— Разрешите сначала об интересных пустяках, о скучных делах потом, — сказал Стрельников, усадив Степана. — Только что я прочитал ваш вчерашний фельетон о Шмыреве, который заставил деревенских ходоков пять раз ездить в город по одному делу. Надо сказать, фельетон резкий, в вашей манере. Читал и ужасался. Как вы решились поднять руку на всемогущего бога местной бюрократии?

— Коль скоро на него подняли руку, значит, он вовсе не всемогущий. Шмырев вообразил себя вельможей, и пришлось поставить его на место.

— А я слышал, что его, напротив, снимают с места, — бесхитростно скаламбурил Петр Васильевич. — Но уверены ли вы, что его преемник будет лучше?..

В этот вечер Петр Васильевич был как-то особенно, поспешно словоохотлив. Он заговорил о бюрократах, пересыпая речь шутками, и не забыл упомянуть, что считает шум по поводу бюрократизма очередной кампанией, которая, как и все подобные не в меру шумные кампании, кончаются ничем.

— Вы опровергаете самого себя, — возразил Степан. — Если Шмырева снимают, то кое-какие результаты уже есть. Остается продолжать борьбу со Шмыревыми и убрать бюрократизм. Так и будет сделано. Этот сорняк не имеет корней в нашем государственном строе.

Они заспорили. Степан следил за каждым движением Нетты, готовившей стол к ужину. Она, кажется, не слушала его. Спор не интересовал ее, но она, конечно, думала о Степане. Кончив чистить яблоко для отца, как всегда это делала, она придвинула блюдце с очищенным яблоком к Степану, встретилась с его удивленным взглядом и смутилась.

— С каких пор ты стала кормить Степана Федоровича очищенными яблоками? — спросил Петр Васильевич. Но, когда Степан хотел исправить эту ошибку, Петр Васильевич остановил его: — Попробуйте очищенное яблоко. Это мед, созревший на ветвях яблони… Что же касается бюрократизма, то должен сказать, что это яблочко неизбежное и даже обязательное на каждом древе иерархии. Власть и бюрократизм — мать и сын, причина и следствие. Есть лишь один способ покончить с бюрократизмом — анархия. Да, именно анархия, черное знамя…

Инженер Стрельников в узком кругу иногда позволял себе такие выходки…

Уже стемнело.

— Посумерничаем! — предложил Петр Васильевич. — Люблю это время между волком и собакой.

Он перешел к своим излюбленным воспоминаниям о Франции, об Италии и высказал надежду, что ему еще удастся побродить по Европе и приложиться к святым камням Парижа и Флоренции.

— Какие мечты!.. — откликнулась Нетта.

— Ну, нет, не мечты, как сказал бы Собакевич, — ответил Стрельников, открывая новую бутылку какой-то минеральной воды. — Еще немного времени — и все устроится. Можно будет покупать заграничный паспорт так же просто, как это было раньше. Десять рублей золотом — и поезжай куда хочешь. Мы причесываем себя на европейский человеческий манер, а Европа готова снизойти к нам, забыв о некоторых политических увлечениях Москвы. Уже сейчас там пишут, что мы быстро приобретаем респектабельность — того и гляди, вернем права гражданства опальным галстукам, визиткам, фракам… Так-то, дорогие мои! Народ закончил революцию. Единственное, что теперь требуется, — это не мешать ему обогащаться. Вы еще увидите удивительные вещи, вам придется ко многому привыкать и приспосабливаться… Кстати, Степан Федорович, как вы представляете себе свою дальнейшую карьеру?

Вопрос был задан обычным, несколько небрежным тоном между двумя глотками минеральной воды, но в тоне бородача Степану послышалось нечто большее, чем простое любопытство. Силуэт девушки рисовался на фоне открытого окна, и Степан заметил ее неожиданное, тотчас же сдержанное движение. Это было движение человека, протестующего против того, что он услышал.

— Свою карьеру? — переспросил Степан.

— Заклейменное словечко? — засмеялся Петр Васильевич. — Не бойтесь слов, мой дорогой! Любое слово, подобно бурдюку, равно приемлет и воду и вино, в слова можно вкладывать любое содержание. Давайте условимся понимать под карьерой путь человека в обществе… ну, и конечно, его место на жизненном пиру, его долю за столом, Только и всего…

— Нет, не принимаю это словечко. Жизнь не пир, а труд и борьба. И я не думаю о своей карьере, я отрицаю какую-то специальную заботу о своем месте на «пиру» жизни.

— Почему? Но почему же, ради бога?

— В определении своего места среди единомышленников, соратников человек не должен, не имеет права целиком доверяться личным желаниям и аппетитам… — стал развивать свою мысль Степан. — Его единомышленникам, соратникам, его обществу виднее, на каком участке он принесет больше пользы. Я говорю о нашем обществе равных и бескорыстных людей, преданных благородной идее… Моя личная задача — одна: трудиться и учиться, расти, повышать свою ценность. Само общество оценит мою полезность, и…

— Но, позвольте, разве вы шахматная пешка, которая с шапкой в руках терпеливо ждет, пока ее не передвинут на другое поле?

— Нет, я член общества… И я вижу, что общество следит за моим ростом, не дает остановиться, подталкивает меня, заставляет работать больше и лучше, повышает мою ответственность. Меня передвигают с клетки на клетку, но я вовсе не чувствую себя пешкой, далеко нет, так как мои желания и воля общества совпадали и совпадают… И я ненавижу карьеристов, стремящихся захватить видное положение, завладеть теплым местечком во что бы то ни стало, оттесняя людей, которые имеют большее право, но менее ловки и более совестливы…

— Вы абсолютно отвергаете элемент личной заинтересованности в вашей карьере, да-да! Это непростительно…

— Извини, папа, но ты плохо слушаешь Степана Федоровича, — немного нетерпеливо вмешалась Нетта. — Степан Федорович хочет перейти на другое поле, но перейти честно, благодаря накопленным знаниям. И он уверен, что этот переход совершится без его стараний.

— Если же я увижу, что мои способности и знания не применяются нашим обществом в полную меру, я, как говорится, начну бузить, — продолжил Степан, обрадованный ее поддержкой.

— Ребенок, беспечный ребенок! — решил Петр Васильевич. — Общество, обществу, обществом… Общество — лицо не юридическое, общество может преспокойно и безнаказанно для себя вас забыть в той войне, имя которой жизнь, если вы будете вести себя убежденным простаком… Кто-то сказал, что единственная разумная цель всякой войны — это выдвижение новых генералов и раздача орденов. Недурно!

— Нет, целью всякой войны является победа. Каждый солдат прежде всего должен добиваться победы, а не почестей.

— Победы может и не быть, а ордена всегда найдутся, — изрек Петр Васильевич. — Признаться, я люблю читать биографии так называемых карьеристов. Такое чтение бодрит, укрепляет. Борьба за лучшее место в жизни — это лучший метод отбора сильнейших. Кто такой карьерист?

— Тот, кто хочет отхватить кусок пожирнее на «пиру» жизни, — вставил Степан.

— Нет, не согласен с вами! Решительно не согласен! По-вашему, выходит: не шевельнись, пальцем не пошевели ради своего дела. Но ведь если я добиваюсь осуществления проекта Бекильской плотины, разве мои желания расходятся с интересами, с волей общества?

— Личности в споре исключаются, — напомнила Нетта и протянула руку зажечь свет.

— Погоди немного… — удержал ее Петр Васильевич. — Но, кроме шуток, дорогой, если от теории обратиться к практике, то как скоро вы сумеете передвинуться на редакторскую клетку хотя бы в провинциальной газете вроде «Маяка», если подойдете к задаче трезво, без наивной щепетильности?

Решительно это было не простое любопытство.

— Подобной задачи я себе не ставил и ставить не собираюсь, — ответил Степан, подавляя раздражение. — В моих желаниях я не иду дальше того, чтобы стать приличным журналистом, и больше ни о чем не думаю.

— А вы думайте, думайте, друг мой! — проговорил Петр Васильевич назидательно. — Думайте упорно, думайте каждый день, изучайте вопрос, как становятся генералами журналистики в наше время… Если жизнь война, то лучше воевать в чине генерала, чем прапорщика армейского… Ах, молодость, как она беспечна, в конце концов!

Нетта вышла из комнаты.

Часы пробили.

— Однако как поздно! — спохватился Петр Васильевич. — В десять тридцать меня примет товарищ Прошин. А мне еще нужно поговорить с вами…

Он зажег свет. Только сейчас Степан увидел, что лицо Петра Васильевича нехорошо изменилось, как-то припухло, отекло; под глазами обозначились мешочки. Стала понятна и немного нервная говорливость Петра Васильевича, и то, почему он время от времени берется руками за поясницу и почему он пьет так много минеральной воды. «Пьянка», — подумал Степан.

Петр Васильевич похлопал его по плечу:

— Не догадываетесь, в чем дело, всезнающий? Не смущайтесь! Почти весь Черноморск в таком же положении. Ха-ха!.. Я пригласил вас, уважаемый товарищ, для того, чтобы поделиться через вас с общественностью округа весьма приятным известием. Вчера специальная комиссия республиканской конторы сельхозбанка закончила в Бекильской долине работу по поводу моего проекта. Выводы комиссии безусловно положительные. Можно сказать совершенно уверенно, что республиканская контора сельхозбанка — именно республиканская, а не наша, окружная — возьмет на себя финансирование строительства Бекильской плотины. Учитываете оттенок? Без никакого напряжения баланса окружной конторы сельхозбанка наш округ получит маленький подарок, целую плотину. Недурно, а? Как видите, и для меня нашлось местечко под банковским солнцем… Теперь, как мне кажется, было бы своевременно снять наш обет молчания — помните? — и дать несколько слов в «Маяке». Если вы согласны, то я познакомлю вас с проектом плотины, покажу все материалы и дам записку с экономическим обоснованием проекта. Приступим?

В то время, когда они работали в кабинете Петра Васильевича, вошла Нетта в шляпке и жакете, собравшаяся из дома.

— Куда ты? — через плечо спросил Петр Васильевич. — Так поздно…

— Пойду к Симе Прошиной на час… Вчера и сегодня я не выходила из дому. — И она села в уголке большого кожаного дивана.

Едва заметно пожав плечами, Петр Васильевич вздохнул и, пробормотав «Да-да», продолжил объяснения. Степан делал заметки в блокноте и слушал внимательно, если только он мог быть внимателен сейчас, когда он чувствовал на себе взгляд девушки.

— Надеюсь, все ясно, уважаемый товарищ? — спросил Петр Васильевич, взглянув на часы. — Если у вас нет вопросов, то конференция кончена… Мы готовы, Анна Петровна.

Они проводили Нетту до большого дома в нагорной части города, где жил Прошин. Затем Степан на бульваре попрощался с Петром Васильевичем и бегом вернулся к дому, в котором скрылась Нетта. Тотчас же она выскользнула из-за тяжелой двери парадного хода, и они свернули на безлюдную улицу.

— Какой ты догадливый! — сказала она, взволнованная их военной хитростью. — Я почему-то была уверена, что ты вернешься.

— А я почему-то был уверен, что найду тебя здесь.

— Но я должна поскорее вернуться домой…

— Почему?

— Папа просил меня реже встречаться с тобой… (Степан остановился от неожиданности.) — Она объяснила: — Вчера у нас был неприятный разговор. Оказывается, ему со всех сторон прожужжали уши, что нас видели и там, и тут, и везде вместе. Какие противные люди!.. И папа просил меня, требовал… (Его сердце враждебно шевельнулось.) — Она закончила: — Словом, папа просил меня реже встречаться с тобой и лишь в нашем доме…

— Он против меня, я так и знал! — воскликнул Степан.

— Нет, как ты не понимаешь… Ведь он не против того, чтобы мы вообще виделись. Он не против тебя, он говорит, что ты способный журналист и, вероятно, займешь видное положение, когда вступишь в партию… Но он боится сплетен, болтовни… Так не хочется говорить с тобой об этом…

— Нет, постой!.. Зачем он вмешивается в наши отношения? Это наше, только наше дело!

— Ты забываешь, что он мой отец и у него на свете есть только я, если не считать сестры в Симферополе, моей тети…

— Но ведь ты моя, ты моя, и ничья больше!.. И никто не смеет становиться между нами…

— Глупенький… — шепнула она. — Не хочешь ничего понять… Будто мы встретились на необитаемом острове. Если бы…

Они очутились на пристани, у кирпичных складов Внешторга, сели на скамью под тем самым тополем, который некогда был свидетелем тяжелых переживаний Степана после первой встречи со Шмыревым, с бывшим Шмыревым, как выразился сегодня Одуванчик, читая фельетон Степана. Он взял руки Нетты, целовал их, и она гладила его щеки и вдруг поцеловала в щеку, вскочила.

— Нет, пойдем отсюда, — проговорила она изменившимся голосом, в котором прозвучали глубокие нотки, ослепившие его. — Нет! Не трогай меня, у тебя железные руки. Ты тоже сумасшедший! Как здесь темно… И скоро папа вернется домой. Идем же, а то я убегу!

Все же она согласилась взять его под руку, прижалась к нему и пошла, ступая неуверенно, точно земля колебалась. Она оперлась на его руку всей тяжестью — может быть, умышленно, стараясь утомить его, оставить ему усталость как память о сегодняшней встрече.

Забыв обо всем, они прошли к лестнице.

— Смотри, уже лестница… Как скоро… Помнишь, как ты тогда нес меня вверх? — спросила она, будто речь шла о стародавнем событии. — Какая у тебя толстая рука вот здесь… А ты мог бы и сегодня? (Он подхватил ее с земли; она уперлась в его лицо и вырвалась.) Нет, ты хочешь, чтобы у тебя был порок сердца!.. Возьми меня под руку, и пойдем медленно, медленно… Пусть каждая ступенька будет как год… Нет, как тысяча лет!

— Пусть будет так… Но смотри, сколько их уже осталось позади. Девять, десять… И это только десять секунд, не больше. Как остановить время? Зачем ты спешишь?

— Еще много ступенек впереди. Перед нами бесконечная лестница, да? Ты счастлив, мой, мой… — И она не нашла, как назвать его.

— А ты?

Она прижалась щекой к его щеке и кивнула головой.

— Когда я увижу тебя? — спросил он. — Когда?.. Завтра?

— Нет… Не знаю, ничего не знаю… Завтра у нас гость, инженер из Москвы. Но мы встретимся, встретимся… Если мы не увидимся, я умру, слышишь?

— Значит, до завтра?

— Когда ты напишешь заметку о плотине?

— Очерк? Я напишу его сегодня ночью.

— Так быстро? Напиши к послезавтрашнему и приходи.

— Все равно я буду писать ночь напролет, чтобы дольше остаться с тобой сегодня.

— А я увижу тебя во сне… Что ты скажешь мне во сне? Скажи что-нибудь очень хорошее… Смотри, лестница все-таки кончилась, а я не сосчитала ступени. Хотела сосчитать и загадала: если разделится на два, значит, мы всегда будем вместе.

— Я сейчас сделаю это.

— Нет, не надо… А что, если ступенек нечет? Уходи!.. В доме темно, папа еще не вернулся. Не столкнись с ним на улице… — И вдруг обхватила его за шею, поцеловала в щеку, в губы, еще в щеку, оттолкнула его и побежала через двор.

Степан стал спускаться по лестнице, считая ступеньки, сбился, поднялся и повел счет снова.

«Шестьдесят две — чёт!» — воскликнул он мысленно.


предыдущая глава | Безымянная слава | cледующая глава