home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 2О

Гибель Санни Корлеоне словно молнией поразила весь преступный мир Америки. А когда прошел слух, что дон Вито Корлеоне восстал одра болезни и взял в руки кормило власти, а соглядатаи, воротясь с похорон, донесли, что он, вероятно, вполне поправился, главы Пяти семейств предприняли экстренные меры для укрепления обороны, опасаясь кровавой мести, В том, что Семья Корлеоне обязательно совершит какой-нибудь страшный акт возмездия, ни у кого не имелось сомнений. Дураков, полагающих, что отныне с доном Корлеоне можно не считаться, в Большой Пятерке не было. Даже с учетом свалившихся на него бед Вито Корлеоне не утратил авторитета. Было хорошо известно, что он, как и каждый, допускал в своей жизни какие-то ошибки, но, в отличие от большинства, умел из каждой ошибки извлечь основательный урок.

Только Хейген догадывался об истинных намерениях дона, и поэтому нимало не удивился, когда к Пяти семействам были посланы посредники с предложением мира. Более того, Вито Корлеоне призывал все нью-йоркские семейства провести большой совет, пригласив на него семейные кланы из других американских городов, если только они посчитают полезным для себя присутствовать на таком совете.

В Нью-Йорке сосредоточились крупнейшие Семьи страны, так что ясно было, что их взаимоотношения оказывают влияние на благоденствие всего теневого мира. Об этом не говорилось вслух, но это подразумевалось само собой.

Поначалу Большая Пятерка отнеслась к идее дона Корлеоне подозрительно. Что это? Какая-нибудь сверх хитроумная ловушка? Или Вито Корлеоне надеется таким образом усыпить бдительность неприятеля, чтобы застать его врасплох? Они пойдут на мирные переговоры, а он перережет всех, как курят, отомстив тем самым за убийство старшего сына.

Но дон Корлеоне последовательно, одно за другим, рассеял сомнения противников. Он не только пригласил на встречу остальные семейные кланы Америки, но наглядно доказал, что не делает никаких попыток поставить под ружье подданных своей империи. Не спешил он и вербовать себе сторонников.

Следующий шаг окончательно подтвердил серьезность намерений дона Корлеоне и убедил Большую Пятерку, что безопасность ее представителей на общем совете гарантируется. Дон Корлеоне заручился поддержкой Семьи Бокиччио.

Семья Бокиччио являлась единственной в своем роде. Когда-то на родине, в Сицилии, она отличалась необычайной даже в тех суровых местах кровожадностью и беспощадностью. Перенесенная целиком на благодатную почву Америки, Семья, неожиданно для всех, превратилась в оплот мира в преступной среде. Если когда-то они кормились убийством и насилием, то теперь они взяли на себя миссию миротворчества. В клан входили исключительно люди, связанные с семейством кровным родством, и на первое место выдвигался принцип преданности роду, редкостной даже в среде, где преданность Семье всегда ставилась выше, чем верность собственной жене.

В Семье Бокиччио все были связаны узами родства. Как правило, эти узы доходили до третьего и более поколения. На юге Сицилии, где они единовластно господствовали в старые времена, основой их доходов служили три-четыре мукомольных предприятия, которые, хоть и не являлись общей собственностью, но помогали всем без исключения членам, числом около двух сотен Бокиччио, иметь свой кусок хлеба. А имея хотя бы кусок хлеба, можно сохранять нерушимость союза и, следуя давним традициям, поощрять браки между кузенами и кузинами, делая Семью полностью замкнутой, как королевскую династию.

В результате в их уголке Сицилии никто не рискнул бы взяться за строительство мельницы или плотины, которая дала бы энергию мукомольному заводику конкурента. Нарушать экономический баланс Семьи Бокиччио было смертельно опасно. Как-то один влиятельный помещик вздумал построить собственную мельницу. Она незамедлительно сгорела. Помещик вызвал карабинеров и обратился за помощью к властям, арестовавших трех представителей семейства Бокиччио. Но еще не был объявлен день суда над поджигателями, как синим огнем полыхнула вся усадьба незадачливого помещика. Суд не состоялся, арестованные вышли на волю.

В другой раз некий высокопоставленный правительственный чиновник прибыл в Сицилию с задачей решить проблему плохого водоснабжения острова. Он предоставил правительству проект возведения мощной дамбы. Проект одобрили, и из Рима были направлены инженеры, которые добросовестно принялись производить замеры под мрачными взглядами аборигенов, носящих фамилию Бокиччио. Полиция заранее заняла все стратегические точки, наводнив остров своими людьми до такой степени, что пришлось специально оборудовать жилые бараки. Казалось, сооружению дамбы ничто не может воспрепятствовать: в Палермо уже поступало необходимое оборудование и строительные механизмы. Но не тут-то было. Бокиччио обратились за помощью к местной мафии. На строительстве начался отчаянный саботаж. Все, что можно было взять и унести, разворовывалось подчистую. Депутаты итальянского парламента, находящиеся на жаловании у мафии, начали серьезное наступление на проект, нащупывая его уязвимые места. Дебаты тянулись несколько лет, пока власть не перешла к Муссолини. Диктатор издал особый приказ о немедленном строительстве плотины.

Но и указ не помог.

Почувствовав, что мафия наносит урон его единовластию, диктатор направил своего посланца с чрезвычайными полномочиями на юг Сицилии, где тот предпринял самые простые и действенные меры, отправив всех, до кого дотянулся, в тюрьму или на принудительные работы. За каких-то несколько лет власть Муссолини взяла верх над властью семейных кланов, потому что аресты стали массовыми и за решетку попадали не только члены Семей, но и те, кто подозревался в связях с мафией. Тысячи ни в чем не повинных крестьян были загублены.

Семья Бокиччио оказалась достаточно здравомыслящей, чтобы понять, что существует сила более мощная, чем их собственная. Бессмысленно пытаться пробить головой каменную стену. Половина способных держать в руках оружие мужчин погибла в вооруженных стычках, остальные отбывали наказание на каторжных работах. Чтобы сохранить род, оставшаяся горстка людей из клана Бокиччио эмигрировала по одному из нелегальных каналов в Канаду, а оттуда — в Америку. В Штаты прибыло всего два десятка человек. Они обосновались в долине Гудзона и стали добывать хлеб в поте лица, так что спустя некоторое время в распоряжении семейства имелась уже большая мусороуборочная фирма с парком автомашин. Дело Бокиччио стало разрастаться, росли и доходы, потому что конкурентов у них не было. А конкурентов не находилось по одной причине: стоило кому-то попробовать свои силы на ассенизаторском поприще, как его машина загоралась прямо с мусором. На таких условиях подыскать шоферов для мусоровозок, не относящихся к фирме Бокиччио, было проблемой. Один упорный молодой предприниматель попробовал все-таки вступить в соперничество с сицилийским кланом и лично сел за руль машины, но утро был найден закопанным в куче того самого мусора, который успел собрать в последний день своей жизни.

Естественно, что мужчины из клана Бокиччио обзаводились семьями, женясь исключительно на итальянках. Подрастало новое поколение, и уборка мусора перестала удовлетворять потребности разросшегося клана. На хлеб, конечно, хватало, но обеспечить своих близких массой соблазнительных благ, которыми полна Америка, было невозможно. Тогда Семья Бокиччио избрала своей профессией посредничество в деле примирения конфликтов, постоянно вспыхивающих между различными кланами мафии.

Надо сказать, что в семье Бокиччио народ был в основном ограниченный, достаточно примитивный по складу ума. Звезд с неба они никогда не хватали. Но их ума все же доставало на то, чтобы оценить собственную неполноценность и не стремиться отвоевать себе место под солнцем в таких изощренных формах бизнеса, как контрабанда, проституция, азартные игры или шантаж. Бокиччио были простосердечные люди, фантазии которых еще хватало на то, чтобы всучить взятку полицейскому, но подступиться к чиновнику они уже не решались. Собственно, характерных черт у них имелость всего две: врожденная жестокость и благоприобретенная честность. В Семье Бокиччио существовало суровое правило, запрещающее ложь. Да это им и давалось сложно, ведь ложь предполагает определенное вдохновение, изобретательность, умение сводить концы с концами. Так что Бокиччио не пытались укрыться за завесой неправды, но и не прощали обмана или оскорбления. Причем страх перед грядущей расплатой никогда не останавливал их. Таким образом, сама судьба предначертала на их знамени лозунги уникальной профессии — миротворцев. Когда воюющие кланы заходили в тупик и хотели пойти на мировую, они связывались с Семьей Бокиччио.

Далее все шло по уже сложившемуся ритуалу. Глава Семьи Бокиччио организовывал безопасность переговоров на первой стадии. Например, когда Майкл Корлеоне шел на встречу с Солоццо, Бокиччио посылали своих заложников, как гарантию его неприкосновенности. Если бы Майкл оказался в западне, Корлеоне убили бы заложника-Бокиччио, а его Семья незамедлительно и самым свирепым образом отомстила бы Солоццо, поскольку в из глазах он стал бы причиной смерти сородича. Поскольку Бокиччио были бесхитростны и целеустремленны, не существовало силы, способной помешать им осуществить акт возмездия. Они положили бы еще массу людей, если понадобилось бы, но расплата в этом случае была неотвратима, как рок.

Так что гарантии безопасности, которые выдавала Семья Бокиччио, котировались очень высоко. И как только дон Вито Корлеоне обратился к их клану с просьбой обеспечить неприкосновенность всех, без исключения, участников мирных переговоров, сомнения в искренности дона отпали сами собой. Тут уж о коварных замыслах речь не могла идти. При посредничестве Бокиччио встреча враждующих семейств становилась не более опасной, чем свадебное застолье.

Бокиччио согласились принять участие в организации переговоров и обещали направить необходимое число заложников. Местом встречи глав преступного мира страны стал небольшой актовый зал в одном из банков, коммерческий директор которого был многим обязан дону Вито Корлеоне. Часть акций, числящихся за этим директором, в действительности принадлежала Семье Корлеоне. Причем одним из самых сильных впечатлений в жизни этого человека было воспоминание о том, как он хотел выдать дону Корлеоне письменную расписку о владении акциями, а тот только замахал руками.

— Помилуйте, дорогой мой, — сказал дон изумленному директору, — какие могут быть формальности между добрыми друзьями? Я бы доверил вам все свое состояние. Больше того, я готов вверить в ваши честные руки свою жизнь и благополучие своих детей. Никак не может быть, чтобы вы обманули мои ожидания! Если бы случилось такое, я утратил бы веру в людей. Конечно, для себя, на память, я записал сумму, которая будет лежать у вас, чтобы наследники, если Господь неожиданно призовет меня к себе, знали, где хранится их достояние. Но я совершенно уверен, даже если покину этот мир, вы останетесь верны моим интересам и нашим добрым отношениям.

Директор банка не был сицилийцем, но обладал чутким складом ума. Он отлично понял дона Корлеоне, и теперь любая просьба Крестного отца воспринималась им как приказ.

Вот почему в назначенное субботнее утро актовый зал банка с его удобными кожаными креслами и прекрасной изоляцией от внешнего мира оказался в распоряжении преступных американских синдикатов, собравшихся из разных штатов страны.

Для охраны выставили вооруженную гвардию, переодетую в униформу банковских служащих. Встреча назначалась на десять часов утра, и ее участники прибывали с достойной уважения точностью. Кроме нью-йоркских Семей, сочли своим долгом присутствовать на общем совете все десять американских кланов из разных городов, за исключением Чикаго. Вотчина Аля Капоне держалась белой вороной в пределах преступного мира, и все уже оставили любые попытки цивилизовать чикагские банды. Приглашать же костоломов на мирное совещание просто не имело смысла.

Для удобства участников переговоров в зале работал небольшой бар. Каждый из глав семейств мог иметь при себе одного помощника или советника. Как правило, брали советника, поэтому средний возраст собравшихся оказался много выше среднего. Том Хейген в этой компании был самым молодым. И единственным несицилийцем, что вызывало на совете всеобщее любопытство. Впрочем, Том отлично знал свою роль. Он не высказывался, не проявлял эмоций, а весь всецело отдавался услугам, которые оказывал дону, ведя себя при этом, как вышколенный царедворец, со всем уважением и преданностью прислуживающий своему монарху.

Он подавал дону напитки, подносил огонь к его сигаре, пододвигал поближе пепельницу — и все это без тени угодливости, корректно и с достоинством. Один Вито Корлеоне мог по-настоящему ценить своего советника. Куда до него было прочим, путь они хоть трижды сицилийцы по крови! Например, никто из присутствующих, кроме Тома, не мог был сказать, чьи портреты развешены по стенам актового зала. А это были портреты кистей именитых мастеров, и изображали они известные исторические лица. В их числе, например, висел портрет министра финансов мистера Гамильтона. Хейген подумал с удовлетворением, что Гамильтон, безусловно, одобрил бы мирную конференцию, собравшуюся под сенью его портрета. Вообще место выбрано удачно: ничто не воздействует на людей так благотворно и умиротворяюще, ничто так не взывает к голосу разума, как дух богатства, витающий в банковских стенах.

Участники прибывали один за другим, но сам дон, как хозяин встречи, счел необходимым явиться первым. Пунктуальность он расценивал в данном случае как проявление вежливости. Но он вообще любил пунктуальность.

Вторым подъехал Карло Трамонти, чья держава занимала весь юг Соединенных Штатов. Он выглядел не просто внушительным, но и красивым, с ровным южным загаром, обаятельной улыбкой, высокий и стройный для сицилийца. Трамонти одевался у лучших портных и очень заботился о своей прическе, поэтому походил скорее на одну из фотографий в американских иллюстрированных журналах, изображающую миллионера с удочкой на борту собственной яхты, чем на итальянского эмигранта, не более чем тридцать лет назад прибывшего за океан.

Семья Трамонти тоже владела игорным бизнесом, хотя по виду дона Карло вряд ли кто-нибудь мог заподозрить, какими средствами пользовался этот не старый еще и щеголеватый джентльмен, чтобы создать собственное дело.

Эмигрировав из Сицилии в детском возрасте, он попал во Флориду, вырос там и стал работать на американский синдикат. Хозяева синдиката — южане, активно занимающиеся политикой в местных органах власти, попутно контролировали все игорные заведения округи. Они были смелыми и упорными людьми, умело опиравшимися на поддержку полицейских чинов и действовавшими очень решительно. Если бы кто-нибудь предупредил их, что малолетний эмигрант из Сицилии приберет к рукам всю отлаженную ими систему, они только рассмеялись бы в ответ.

Но никто не оказался готов к той звериной жестокости, которую взял на вооружение приблудный щенок Трамонти. Они просто не могли отомстить ему той же монетой, потому что прибыль от игорного бизнеса явно не стоила кровавых слез. А полицию Трамонти попросту перекупил, увеличив ее долю в доходах, так что убрать с пути всех, кто пробовал помешать триумфальному шествию его власти, теперь было совсем не сложно. Очень скоро он уложил на обе лопатки тех противников, которых не посадил на нож несколько раньше.

Следующим шагом Трамонти стало содружество с диктаторским режимом Батисты на Кубе. Он вложил капитал в игорные дома и публичные заведения Гаваны, стал щедрой рукой выдавать кредиты всем, желающим повеселиться на острове развлечений. Под ростовщические проценты, разумеется. Прожигателей денег среди американцев оказалось немало. Куба славилась проститутками и казино. А Трамонти нажил на этом несколько миллионов и приобрел один из самых шикарных отелей в Майями-Бич.

Он появился в зале заседаний вместе со своим советником, таким же загорелым, как он сам, порывисто обнял дона Корлеоне, всем своим видом выражая сочувствие отцу, потерявшему первенца, и сказал несколько подобающих случаю слов.

Главы семейств хорошо знали друг друга. Им не раз доводилось встречаться за эти годы то в общественных местах, то для выработки позиций по тому или иному вопросу. Они всегда старались подчеркнуть уважение, какое питают к коллегам, а при случае даже оказывали мелкие любезности.

Следом за Трамонти прибыл Джозеф Залуччи из Детройта. Его Семья, заручившись поддержкой местных властей, нелегально содержала крупнейший ипподром. Семья не гнушалась, разумеется, и более мелкими статьями доходов, но на Детройтском ипподроме хозяйничала полностью. Лицо Залуччи постоянно светилось благодушнейшей из улыбок. Оно напоминало полную луну. Стопятидесятитысячный особняк дона Джозефа размещался в самом фешенебельном квартале города. Его сын и наследник женился на девушке из знаменитого в Америке рода политиков и предпринимателей.

Как и Вито Корлеоне, Залуччи предпочитал разумные действия преступным. Среди городов, контролируемых мафией, Детройт занимал последнее место по проценту преступлений. За последние три года ребятам дона Джозефа лишь дважды пришлось приводить в исполнение смертный приговор. Кроме того, Залуччи не одобрял наркотиков.

Он тоже приехал с советником, и оба сочли своим долгом высказать соболезнование дону Корлеоне. Раскатистый бас Залуччи звучал совершенно по-американски, еле уловимый акцент придавал его речам бархатистость. Он выглядел типичным американским бизнесменом, несколько старомодным и консервативным, но деловитым и подкупающе внимательным к собеседнику. Судя по его поведению, Залуччи склонялся к позициям Вито Корлеоне. Он даже подчеркнул это, произнеся с большой сердечностью:

— Я приехал сюда только на твой зов.

Дон Корлеоне склонил голову в знак признательности. Значит, он мог не сомневаться в поддержке Залуччи.

Еще два дона прибыли с западного побережья вместе. Они приехали в одном автомобиле и вообще, поскольку работали сообща, предпочитали держаться вдвоем. Их звали Фрэнк Фальконе и Энтони Молинари, обоим было только по сорок лет — младше всех прочих донов. Их отличала не только молодость, но и манера вести себя: Голливуд налагал свой отпечаток даже на подпольный мир. И чувствовали себя куда раскованнее, чем прочие главы Семей в такой щекотливой ситуации. Фрэнк Фальконе занимался в основном профсоюзами и казино в пределах Голливуда, прирабатывая мимоходом поставками живого товара в дома терпимости на Дальнем Западе — из числа совсем пропащих кинозвездочек. Молинари держал в руках все побережья в пределах Сан-Франциско и контролировал все игорные заведения, связанные со спортивными играми. Помня о своем сицилийском происхождении, а предки его сплошь рыбачили, Молинари открыл лучший в Сан-Франциско ресторан «Дары моря», славящийся своей кухней. Про него сплетничали, что он скорее потерпит убыток, чем пожертвует качеством блюд. Ресторан был предметом особой гордости для Молинари, хотя по виду он куда больше походил на профессионального игрока. Что, впрочем, было недалеко от истины: его караваны не раз переходили мексиканскую границу, провозя контрабанду. Наркотиками он тоже не брезговал.

Советники голливудских донов более походили на телохранителей, но, конечно, они не посмели бы явиться на подобное сборище вооруженными. Правда, ходил слух, будто телохранители Фальконе и Молинари владеют приемами каратэ. Это обстоятельство могло только позабавить остальных глав Семей, не больше, в общем-то, чем если бы кто-нибудь из гостей явился на встречу, увешанный ладанками и охраняемый благословениями папы Римского. Хотя в большинстве своем все они отличались набожностью и религиозностью.

Следующими прибыли представители бостонской мафии. Бостонский дон, единственный из всех, не пользовался уважением соратников. Было известно, что он жесток со своими подданными и норовит вырвать у них изо рта последний, трудно заработанный кусок. Конечно, у всех бывают недостатки, и жадность относится к их числу, но раз это сказывается на порядке в империи, извинить порок невозможно. В районе Бостона частенько происходили немотивированные убийства, много находилось одиночек, действующих на свой страх и риск, слишком часто случалась грызня между своими. Все это вместе бросало вызов правопорядку. Если в Чикагской мафии орудовали головорезы, то в Бостоне просто хамы и всякое мелкое отребье. Да и сам бостонский дон Доменик Панца — невысокий, приземистый, быстроглазый, больше смахивал на ворюгу, чем на уважаемого главу Семьи.

Кливлендский клан представлял престарелый дон благообразной внешности, с тонкими, интеллигентными чертами лица под венчиком белоснежных волос. Под контролем кливлендской Семьи находилась, пожалуй, самая разветвленная система игорных домов, и действовала эта машина безукоризненно, как часы. Дона Винсента Форленцу за глаза называли евреем, потому что среди его помощников и приближенных евреев было куда больше, чем сицилийцев. Злые языки утверждали, что Форленца, если б осмелился, и советника выбрал бы из жидов, во всяком случае, если семейство Корлеоне из-за одного Тома Хейгена называли «ирландской бандой», то уж тут определение «еврейской кодлы» подходило к семейству Форленцы, как приклеенное. Но при всей утонченности своего облика и манер дон Винсенто управлялся со своим огромным хозяйством железной рукой в бархатной перчатке. Про таких как раз говорится, что стелет мягко, да спать жестко. Во всяком случае, никто никогда не видел, чтобы дон Винсенто упал в обморок при виде крови.

Последними подъехали представители Большой нью-йоркской пятерки, и Тому бросилось в глаза, насколько внушительнее и серьезнее смотрятся эти пятеро донов рядом со своими провинциальными коллегами. Могучие, плотные, ибо сохраняли верность старой сицилийской традиции, согласно которой дон даже внешне должен выглядеть величественным, быть «в теле», они подавляли плотью: массивные львиные головы, крупные черты лица, словно вырезанные из камня, похожие на хищные орлиные клювы носы, щеки в тяжелых складках морщин. Этих не волновала изысканность одежды или красота прически. Достаточно было посмотреть на всех пятерых, чтобы любые мелкие заботы отошли на второй план.

Среди пятерых был Энтони Страчи, господствовавший в районе Нью-Джерси и на причалах Манхэттена. У него имелись связи с демократической партией, которая в настоящее время занимала большинство в Конгрессе. Целые караваны фургонов-грузовиков бороздили дороги Америки, не подвергаясь риску угодить под проверку дорожных инспекторов, потому что ими владел Энтони Страчи. Груженные до отказа, эти машины буквально вдавливались шинами в дорожное покрытие, нанося ему непоправимый урон. Впрочем, поправлять положение бралась дорожная фирма, тоже имеющая отношение к Энтони Страчи. Она брала подряд на ремонт искалеченной грузовиками дороги, а доллары текли все в тот же карман. Кому бы не понравилось исправлять одной рукой то, что другой разрушаешь, и драть с одной мышки две шкурки?

Страчи тоже относился к приверженцам добрых старых традиций и никогда не пачкал рук проституцией, например. Но поскольку все его перевозки так или иначе связаны с портами и доками, волей-неволей он вынужден был заняться наркотиками. Из всех пяти Семей, объединившихся против Корлеоне, его клан выделялся благополучием и наименьшей агрессивностью.

Над северными районами штата Нью-Йорк господствовал Оттилио Кунео, специализирующийся на перевозке итальянских эмигрантов из Канады в Америку. Кроме контрабанды, Семья понемножку баловалась игорным бизнесом в пределах севера. Без содействия дона Оттилио не открывался ни один ипподром, ни одна букмекерская контора. Сам Оттилио Кунео внешне походил скорее на безобидного пекаря или бакалейщика. У него и впрямь имелась молочная ферма, большая и процветающая. И молочная кампания, вполне легальная. Кунео постоянно таскал в карманах всевозможные сласти для ребятни, получая искреннее удовольствие от самого процесса угощения. Дети, включая его собственных внуков, доверчиво тянулись к добродушному ласковому дедуле. В этом не было ничего удивительного, многие взрослые отдали бы отрезать руку в уверенности, что Кунео никакого отношения к мафии не имеет. Ходил Кунео в мягкой широкополой шляпе, вроде панамки от солнца, и его круглая физиономия, выглядывающая из-под примятых книзу полей, сама напоминала радушной улыбкой солнышко, правда, испещренное морщинами от времени. Один из немногих донов, он ни разу не попадал за решетку. У окружающих даже мыслей не возникало о роде его деятельности. Это доходило до такой степени, что он постоянно избирался во всевозможные комитеты компаний и общественных организаций, а однажды даже удостоился звания «Лучший бизнесмен года в штате Нью-Йорк», о чем и сообщалось в очередном бюллетене Министерства финансов.

Дон Эмилио Барзини ближе других примыкал к главному противнику Семьи Корлеоне — клану Таталья. За его спиной стояло многое: и игорные дома, и дома терпимости в Бруклине и в Куинсе. Отряд отборных головорезов функционировал в Статен-Айленде в качестве наемных убийц, способных по заказу клиента убрать любого. Дон Эмилио Барзини обладал широким кругом интересов: спортивный тотализатор Бронкса и Вестчестера, торговые связи с синдикатами Кливленда и Западного побережья, торговля наркотиками, доля в прибылях от эксплуатации живого товара на курортах Майами-Бич и Кубы. Он упрямо не желал отказываться от влияния на казино в Лас-Вегасе и Рено, хотя открытые города Невады всячески уклонялись от вмешательства в их территориальные дела. После Семьи Корлеоне Семья Барзини считалась самой крупной и влиятельной в Нью-Йорке, а значит, и во всей стране. Рука дона Эмилио достигала даже берегов Сицилии. Он не пропускал ни одного вида подпольной деятельности, из которого можно извлекать барыши. Поговаривали, что и на Уолл-стрите у Барзини свои люди. То, что с самого начала разногласий среди семейств Барзини оказался на стороне Татальи, оказывая поддержку людьми и деньгами, показывало его личную заинтересованность в результатах гангстерской войны. Для него свержение дона Корлеоне и ослабление его империи было заветной мечтой. Тогда на первое место, безусловно, выходила Семья Барзини. Они, кстати, внешне очень походили друг на друга, и в характерах имелось много общего: несомненная властная сила, умение подчинить других своему авторитету, широкий взгляд на вещи. Но деловая хватка Барзини, несомненно, имела другую основу. У Корлеоне на первом месте стоял престиж, уважение, оказываемое окружающими. Барзини не считал необходимым затруднять себя заботой о ближних, теплыми отношениями, сердечностью. Показателем уважения для него служил исключительно доллар. На этом фундаменте он и построил свою Семью. Он же стал основой того, что на сегодняшний момент в Большой пятерке Барзини явно лидировал.

Последним прибыл дон Филипп Таталья, глава рода, который своей поддержкой «турка» Солоццо развязал междоусобную войну. Бросив открытый вызов Корлеоне, Таталья почти преуспели в достижении поставленной цели, но не смогли добиться, как ни странно, уважения от прочих семейств. Их откровенно презирали и за то, что Солоццо, по сути дела, позволил себе втянуть Семью Таталья в собственную авантюру, а ведь именно эта авантюра и шумиха вокруг нее ударила по карману всех, без исключения, дельцов преступного мира. Сколько начинаний остались незавершенными, сколько доходов было упущено, сколько лишних взяток пришлось переплатить чиновникам и полицейским, чтобы совсем не провалить имеющиеся предприятия!

К тому же в свои шестьдесят лет Филипп Таталья молодился и таскался по бабам. Потворствовать слабостям ему было легко — при том, что Семья Таталья зарабатывала на женщинах. Основой бизнеса у них всегда являлась проституция, точнее, сутенерство, только в широких и организованных размерах. Кроме того, Таталья прибрали к рукам практически все ночные увеселительные заведения Нью-Йорка, и поэтому легко могли помочь начинающим исполнителям и также легко прижать любого из удачливых певцов или комиков, оказывая влияние на фабрикантов грампластинок. Но во главе угла для Семьи Таталья все равно оставалась проституция.

Как личность Филипп Таталья тоже не вызывал особых симпатий у собратьев. Он причитал и жаловался на нескончаемые расходы, утверждал, что счета из прачечных за стирку полотенец и белья для сотрудниц съедают львиную долю доходов, хотя все знали, что Семья Таталья владеет целым комплексом прачечных комбинатов. Скулил, что девицы ленивы все, как одна, и норовят сбежать или того пуще, покончить жизнь самоубийством. Что сводники — пропойцы и жулики, понятия не имеют о верности — продадут от делать нечего. Толкового работника ни за какие пряники не сыщешь. А сицилийские парни воротят нос от такой работы, считают ниже своего достоинства сутенерство, тоже — чистюли, небось, перерезать горло ни секунды не засомневаются.

Таталья обычно охотно делился своими трудностями со всеми, кому не лень было его слушать, даже если не находил в своих собеседниках ни внимания, ни сочувствия. Наоборот, его разглагольствования вызывали только насмешки и брезгливость. Может быть, оттого-то даже победа над Семьей Корлеоне не принесла Таталье ни авторитета, ни популярности. Все знали, что свою силу Таталья черпал сначала в турке Солоццо, а потом — в опоре на головорезов Барзини, и значит, победу нельзя было считать почетной и заслуженной. Да и то, что Таталье не удалось воспользоваться преимуществом первого удара, который мог бы стать единственным, будь они более ловкими и решительными, тоже не служило им на пользу. Ведь смерть дона Корлеоне развязала бы гордиев узел и война окончилась бы, еще не начавшись.

Но дон Корлеоне остался жив и сидел во главе стола. Обе Семьи — и Таталья, и Корлеоне — потеряли сыновей в междоусобной войне, поэтому при встрече они обменялись только вежливыми кивками, подтверждающими, что признали друг друга. Дон Вито Корлеоне притягивал к себе взгляды собравшихся уже потому, что все старались рассмотреть признаки недавней немощи, слабости, горечи от поражений в его спокойном и властном лице. Тот факт, что великий дон ищет мира после недавней гибели горячо любимого сына, вызывал недоумение и настораживал. Что это? Расписка в собственном бессилии?

Конечно, Семье Корлеоне не просто пришлось, и могущество ее, наверное, поослабло. Но нынешнее совещание тем и любопытно, что должно расставить все по своим местам.

Пока все обменивались приветствиями и перебрасывались дружескими репликами, пока выпили по первой рюмке, прошло почти полчаса. Наконец дон Вито Корлеоне уселся поудобнее за ореховым полированным столом, Том Хейген пристроился за его спиной, слева от дона — и все остальные восприняли это как сигнал к началу. Доны тоже разместились вокруг стола, а сопровождающие их телохранители и советники — рядом, чтобы быть в случае необходимости под рукой у хозяина.

Дон Вито Корлеоне заговорил. Заговорил так, будто ничего не изменилось с того времени, когда Семья Корлеоне заслуженно признавалась первой среди равных. Будто он сам не перенес тяжелого ранения, а старший сын не убит из-за угла, будто империю его не раздирают на куски, число подданных не уменьшилось, а остальных сыновей не разбросало по свету, одного — на запад, под защиту Молинари, другого— в сицилийскую глушь, под покровительство старых друзей.

Дон говорил сдержанно и ровно, на сицилийском диалекте.

— Спасибо всем, что приехали, — сказал он. — Я считаю приезд каждого как услугу, оказанную вами мне лично, и теперь я перед вами в вечном долгу, — он сердечно улыбнулся. — Скажу сразу, что я не хочу ни ссориться, ни выяснять отношений. Моя единственная задача — поговорить трезво и разумно, как подобает серьезным людям. Я со своей стороны готов сделать все возможное, чтобы мы разъехались отсюда друзьями. Поверьте моему слову, — это искреннее слово. И те, кто знает меня, знает и цену моим обещаниям. Так что давайте сразу перейдем к делу. Мы люди честные и порядочные, и нам ни к чему выдавать друг другу векселя. Пусть этим занимаются юристы, — он замолчал.

Все кругом тоже молчали. Одни дымили сигарами, другие прихлебывали из бокала, но никто не торопился высказываться. Что-что, а слушать эти люди умели, и терпение их было неистощимо.

Кроме того, имелись у них и другие общие черты характера. Ведь каждый по-своему сумел отказаться от власти государства над собой, отказался признать законы организованного общества. Тем более не считали они нужным подчиниться власти над собой других людей. Не существовало на свете силы, способной подчинить их помимо их собственного желания. Все они сохранили свободную волю, выбрав путь насилий и убийств. Противостоять им могла только смерть. Или здравый смысл.

Дон Вито Корлеоне вздохнул.

— Как мы все могли допустить, чтобы дело зашло так далеко? — задал он риторический вопрос и не стал дожидаться ответа. — Ну, теперь уже все равно. Слишком много наделано безрассудства. Много бед бессмысленных и никому не нужных. Я хотел бы систематизировать ситуацию, какой она видится мне, если не возражаете? — он замолчал, давая возможность высказаться, но никто не произнес ни слова.

Тогда дон продолжил:

— Теперь, когда я опять, благодарение Господу, здоров и принял на себя руководство делами Семьи, может быть, смогу отыскать разумный выход из совершившегося. Наверное, мой сын был слишком горяч и действовал чересчур прямолинейно. Что скажешь против этого? Но началось все с того, как ко мне обратился с деловым предложением Солоццо, которому понадобились мои деньги и мое влияние, чтобы наладить свой бизнес. Он сразу оговорил, что его поддерживают Таталья. Речь шла о наркотиках, а наркотики меня не интересуют. Я человек спокойный, а такие дела, на мой вкус, излишне взбудоражили бы жизнь Семьи. Я так и объяснил Солоццо, причем проявил должное уважение и к нему, и к семейству Таталья. Я отказал ему с максимальной любезностью и заверил, что его бизнес никак не пересекается с моим, и что хотя такие дела меня не интересуют, я желаю ему всяческих успехов на избранном поприще. Я не знаю, почему Солоццо воспринял мой отказ как личное оскорбление и зачем он навлек столько горя на всех нас. Что поделаешь, каждый сам кузнец своей судьбы. Уверен, что любой из присутствующих здесь может поведать собственную грустную историю о невзгодах. Но мы собрались все-таки не для этого.

Дон Корлеоне остановился, показал глазами Тому Хейгену на бутылку с минеральной водой, и Том немедленно подал ему бокал. Дон сделал глоток.

— Я предлагаю мир, — сказал он. — Довольно крови. Таталья потеряли сына. Я тоже потерял своего первенца. Мы в расчете. Что даст нам в будущем бесконечная резня, поможет ли она уменьшить боль от постигшей нас утраты? Как выжил бы род людской, если бы кровная месть диктовала законы? Вендетта всегда была проклятьем нашей Сицилии. Если все мужчины заняты исключительно кровной местью, им некогда добывать хлеб для семьи. Это неразумно. И поэтому я призываю сейчас: оставим все, как есть. Я не предпринял никаких шагов, чтобы найти предателя и убийц своего сына. Если мы заключим мир, я и не стану делать этого. У меня есть другой сын, который не может вернуться домой. Если вы гарантируете мне его безопасность, я смогу уладить дело с властями. Это мое единственное условие, и уладив с ним, мы сможем прийти к любому соглашению по другим интересующим всех нас проблемам, — Вито Корлеоне выложил ладони на стол перед собой и закончил: — Я все сказал.

Речь прозвучала отлично. Все увидели, что перед ними прежний дон Корлеоне. Разумный. Рассудительный. Мягкий в выражениях, но умеющий убеждать. И каждый отметил про себя, что дон объявил о своем полном выздоровлении. Этого факта нельзя было недооценить. Значит, несмотря на все горести, свалившиеся на Семью Корлеоне за последнее время, дон считает себя в полной силе и отнюдь не собирается шутить.

Не пропустили и участники встречи и то условие, которое оговорил дон, дав понять, что иначе мирные переговоры не имеют смысла. И призыв оставить все, как было, тоже не ускользнул от внимания. Семья Корлеоне не собиралась идти на уступки или поступаться своим достоянием, как будто империя Корлеоне не пострадала больше всех от междоусобной войны, как будто оставалась все еще в расцвете былого могущества.

После паузы дону Корлеоне ответил — не Таталья, как следовало из логики встречи, а Барзини. Дон Эмилио был краток и говорил только по существу, не допуская бестактности или личных выпадов.

— Все сказано верно, но не все сказано, — начал он. — Дон Корлеоне поскромничал. Он не упомянул о том, что Таталья и Солоццо попросту не могли заниматься своим новым предприятием без поддержки Семьи Корлеоне. Именно в этом, а не в тоне отказа, усмотрели они оскорбление себе и ущерб своему делу. Возможно, дон Корлеоне действительно не хотел вставать поперек бизнеса, но факт остается фактом: только от дона Корлеоне судьи и политики приняли бы знаки внимания, даже если речь зашла бы о наркотиках, Солоццо не мог начать действовать без надежды на снисхождение властей к его людям. Мы все отлично понимаем это. А сейчас, когда срок за торговлю наркотиками стал совсем уж несуразный, судьи и прокуроры буквально звереют, если им удается схватить наших ребят. Двадцать лет тюрьмы сломят даже сицилийца. До такого нельзя доводить. А машина правосудия— в руках дона Корлеоне. И если он не хочет помочь нам — значит, не ценит нашу дружбу. Он вынимает кусок хлеба изо рта у наших жен и детей. Сейчас не те времена, когда каждый мог сам по себе заниматься своим делом. Раз все органы правосудия в Нью-Йорке принадлежат дону Корлеоне, он должен поделиться с нами или хотя бы предоставить возможность пользоваться его услугами. За плату, разумеется, мы ведь не коммунисты, чтобы требовать уравниловки. Но дать нам напиться из колодца, из которого черпает ведрами, дон Корлеоне просто обязан. По-моему, это ясно.

После слов Барзини опять воцарилась тишина. Его слова не оставляли место недомолвкам. К старому возврата уже быть не могло. Фактически Барзини объявил, что если соглашение не будет достигнуто, он всецело на стороне Татальи. Все они во многом зависели друг от друга, от взаимной поддержки и взаимных услуг. Поэтому отказ помочь и вправду мог восприниматься как враждебный акт. Ведь никто не стал бы беспокоить без крайней нужды, а значит, рассчитывал на помощь, как на последнее возможное средство. И не так просто давалась этим гордым донам просьба об одолжении.

Дон Корлеоне опять заговорил:

— Друзья мои, не из гордости и не по злой воле не пошел я навстречу пожеланиям Солоццо. Вы хорошо знаете меня. Когда и кому отказал я в помощи? Не в моем характере это, но тут пришлось сказать «нет». Почему? Да потому, что я считаю наркобизнес предприятием гибельным. Наркотики опасны и для тех, кто их употребляет, и для тех, кто делает на них деньги. Недаром в стране так ополчились против них. Одно дело — азартные игры, даже публичные дома. Кроме денег, человек на этом ничего не теряет, а свои потребности может удовлетворить. Но наркотики — совсем другое. Это смертельный яд для человечества. И хоть мне и лестно, что вы уверены в моем могуществе, боюсь, что никакое мое влияние в данном случае не поможет. Те самые высокие чиновники и судьи, которые сегодня относятся ко мне с уважением, завтра в негодовании перестанут подавать мне руку, если я начну покровительствовать наркобизнесу. Они побоятся испачкаться в грязи, в которой оказывается всякий, кто прикасается к наркотикам. В обществе против наркотиков существует четкое предубеждение, и я разделяю его. Даже полицейские, которые сейчас охотно закрывают глаза на тотализатор и лотерею, наверняка откажутся делать это в отношении наркотиков. Поэтому обращаться ко мне за подобной услугой — значит предлагать мне оказать дурную услугу самому себе. Тем не менее, если таково будет общее решение, я готов поступить в ущерб собственному делу — ради общего блага.

Когда дон Корлеоне кончил, по залу прокатился шепоток. Все обменивались впечатлениями, ведь Вито Корлеоне уступил в самом важном, с их точки зрения, пункте: обещал свою поддержку организованной торговле наркотиками. То есть, он согласился на то, что Солоццо предлагал с самого начала — при условии, если совет, собравшийся со всей страны, сочтет это необходимым. Предполагалось, что в самих операциях Семья Корлеоне участвовать не станет и деньги вкладывать тоже не будет, но обеспечит легальную защиту нелегальных действий. Со стороны дона был сделан широкий жест.

Вслух высказался дон из Лос-Анджелеса Фрэнк Фальконе:

— Что же делать, если наших людей все равно не удержать от наркобизнеса? Они начинают рисковать в одиночку и еще хуже залетают на этом. Слишком большой барыш сулит это дело, чтобы можно было устоять перед соблазном. Так что, если мы все дружно откажемся от него, выйдет только хуже. Мы-то хоть сумеем наладить систему и принять меры предосторожности. Если уж говорить всерьез, ничего такого страшного мы совершать не собираемся. Мы же не навязываем товар тому, кому он не нужен. А кому нужен, все равно отыщет, где взять. Поэтому, чтобы прекратить инициативу снизу, идущую от наших работников, нужно взять дело в свои руки, обеспечить его надежность. Нельзя работать без организации, мы же не анархисты.

Даже дон из Детройта, безусловный сторонник Вито Корлеоне, высказался в защиту наркобизнеса.

— Я не верю, что наркотики столь уж перспективны, — сказал он, — и вообще противник их распространения. Я даже специально доплачивал своим людям, чтобы они не лезли на операции с наркотиками. Но ничего не получается. Регулярно кто-нибудь рискует, потому что не может отказаться. Представьте себе, что вам предлагают вложить три-четыре тысячи в какой-то там порошок и заработать на его продаже тысяч пятьдесят. Кто способен не понять такую арифметику? А раз они включаются в собственный доходный промысел, работа, за которую плачу им я, отходит на второй план. Наркотики дают много больше, спрос на них все увеличивается, и это — как снежный ком, покатившийся с горы. Мы не остановим начавшийся процесс, если не сможем поставить дело. Например, я не хочу, чтобы наркотики попадали в школы, чтобы к ним привыкали с детства. Это позор, и у себя я не допущу подобного безобразия. Думаю, что в основном мы займемся сбытом наркотиков в цветных районах. Там самые лучшие покупатели, с ними меньше проблем, да и заботиться о них нужно куда меньше, эти черные что с порошком, что без него все равно полуживотные. Достаточно посмотреть, как они живут. Так жить — самому себя не уважать. Словом, надо решать что-то. Больше пускать наркотики на самотек просто немыслимо. Если наши ребята и в будущем станут заниматься самодеятельностью, всем нам только хуже будет.

Слова Джозефа Залуччи попали на благодатную почву. Все одобрительно заговорили разом. Он высказал общую позицию. Раз наркобизнес все равно невозможно остановить, невозможно удержать людей от участия в сбыте. Конечно, никому наркотики не нравятся, штука скверная. Но еще хуже отдавать их в чужие руки. Что же касается детей, то нельзя, конечно, допускать, чтобы их приучали к подобной гадости. Да и откуда детям взять деньги, товар-то дорогой. Замечание же о неграх вообще прозвучало вхолостую. Стоит ли делать ставку на цветных, много ли с них толку? Негров никто особенно не принимал в расчет.

Все доны высказались один за другим. И все соглашались, что выхода нет, кроме как заняться наркотиками всерьез, поставить дело на широкую ногу. Иначе все равно найдутся люди, которые не упустят свой шанс. Такова уж человеческая порода. Была бы наживка, а рыбка сама приплывет.

Наконец достигли согласия: распространение наркотиков больше не считалось чем-то неприемлемым. Дон Корлеоне брал на себя функции прикрытия перед властями в восточных штатах, по мере возможности, конечно. Организацией этой новой деятельности в крупных масштабах предполагали заняться семейства Барзини и Таталья, само собой вытекало, что им дается и львиная доля прибыли, хотя не вся.

Покончив с принципиальным вопросом, совет перешел к другим, помельче, но достаточно актуальным. Определили, что Лас-Вегас и Майами остаются свободными городами, где никому не возбраняется орудовать, но вести себя в рамках допустимого, не прибегать к грабежам и насилиям. Тех же, кто не знает меры, просто изгонять из этих благодатных мест. Все сошлись во мнении, что за подобными курортными территориями с казино и веселыми домами — будущее подпольного бизнеса.

Решили также, что, когда возникнет необходимость убрать кого-то, что может вызвать излишнюю шумиху в прессе и вообще негативную общественную реакцию, следует обсудить это со всеми членами Большого совета. Желательно и предостерегать рядовых членов семейств от кровавых расправ, не допускать случаев личной мести.

Условились, что Семьи будут оказывать друг другу помощь, когда понадобится, как людьми, так и техническими средствами, если, например, нужны специалисты-снайперы или возникла необходимость подкупить присяжных в чужом штате.

Разговор грозил затянуться, но дон Барзини вовремя предложил поставить точку.

— Похоже, мы обо всем сумели столковаться, — сказал он. — Мир заключен, и посему позвольте мне выразить свое безмерное уважение дону Корлеоне. Честь и слава ему. Теперь, когда общий язык найден, по отдельным вопросам мы всегда сможем сговориться, не так ли? Лично я уверен, что успеха сможем достичь только на мирном пути. Я рад, что все кончилось благополучно.

Только Филипп Таталья не чувствовал себя полностью обнадеженным: убийство сына Корлеоне делало его позиции наиболее уязвимыми. Теперь он впервые заговорил:

— Меня тоже устраивает мир и все, о чем здесь решалось. Но мне хотелось бы услышать от дона Корлеоне лично, что он не намерен искать отмщения. Где гарантии этого? Не получится ли так, что, укрепив свои позиции, дон Корлеоне позабудет о наших дружеских клятвах. Можем ли мы сейчас быть уверены, что через три-четыре года ему не покажется обидным сегодняшний договор и он не попытается свести личные счеты? Ведь сейчас он соглашается против воли. Не придется ли нам теперь всегда опасаться, что у кого-то лежит камень за пазухой? Можем ли мы разойтись с миром, не остерегаясь друг друга? За себя я готов поручиться. А сделает ли это перед всеми дон Вито Корлеоне?

И тогда дон Корлеоне ответил словами, которые всем надолго запомнились, подтвердив свою славу дальновидного политика.

Он встал при этом, и хотя болезнь оставила свой отпечаток, хотя явно видно было, что он не молод и утомлен заботами, никто не усомнился в его силе и могуществе.

— Что мы будем за люди, — сказал он, — если не внемлем разуму? Чем мы тогда отличаемся от диких зверей? А если у нас есть разум, значит мы способны договориться друг с другом. Как можно предположить, что я могу заново развязать войну, которая всем нам обошлась так дорого? Мой сын мертв, это горе, которого не изменить, и мне суждено жить с этим горем до конца своих дней. Имею ли я право из-за этого причинять горе другим людям? Должны ли неповинные страдать вместе со мной? Нет, клянусь честью, я не стану искать возмездия, никогда не попытаюсь выяснить, кто виновен в несчастье. Я уйду отсюда с легкой душой и чистой совестью. Позвольте мне напомнить вам, что главное — интересы дела. Здесь собрались люди, которые не любят считать себя болванчиками в чужой игре, марионетками, которых дергают за ниточки те, кто сверху. Нам повезло в этой стране: мы нашли себе бизнес, а наши дети смогут жить лучше нас. У некоторых уже сейчас сыновья выучились на юристов, ученых, музыкантов. Может быть, наши внуки станут крупными политическими деятелями. Во всяком случае, никто из сидящих здесь не хотел бы, наверно, чтобы дети пошли по его стопам, слишком трудное и опасное у нас ремесло. Пусть живут спокойно, как все обычные люди, мы добыли для них эту возможность, вложив в дело всю свою душу и все свое мужество. У меня уже есть внуки, и я надеюсь, что их дети спокойно могут стать губернаторами или, может быть, даже президентами, ведь в Америке нет ничего невозможного. Надо только идти в ногу со временем, а эпоха кровной резни и поножовщины должна остаться в далеком прошлом. Нам надо научиться пользоваться приемами обычных деловых людей всего мира — умом, гибкостью, точным расчетом, ведь бизнес сегодня гораздо выгоднее, чем война. Ну, а если даже власти опять захотят распоряжаться нашими жизнями, навязав стране кровавую бойню, мы-то с вами не станем слушать этих безумцев. У них на этот счет могут быть свои выгоды, а у нас — свои интересы, и лежат они в другой плоскости. Никто не в силах заставить нас, потому что свой мир мы создали для себя сами и сами установили в нем законы. Так что нам лучше держаться вместе, объединившись против всех, кто захочет вмешиваться в наши дела со стороны. Это наше дело, — сказал дон Корлеоне, — Sonna cosa nostra. А если каждый из нас останется сам по себе, они найдут способ вдеть кольцо нам в ноздри и повести своим путем, как водят бычков. С миллионами наших соотечественников, неаполитанцев и других итальянцев так и произошло. Но я не хотел бы такой судьбы себе и своим близким. Поэтому я добровольно предаю забвению месть за своего убитого сына — для пользы нашего общего дела. Я клянусь, что до тех пор, пока несу ответственность за дела своей Семьи, никто из моих людей не причинит вреда никому из здесь собравшихся, если, конечно, нас не вынудят к действиям новыми провокациями или еще чем-нибудь чрезвычайно серьезным.

Я готов пожертвовать своими коммерческими интересами, раз все хотят этого. Я сделаю это, мое слово тому порукой, а большинство из присутствующих здесь знают цену моему слову. Но у меня есть личный интерес, и прошу вас всех отнестись к нему с вниманием. Мой младший сын вынужден скрываться на родине, потому что над ним висит обвинение в убийстве полицейского капитана. Мне необходимо добиться, чтобы власти сняли это ложное обвинение — он вернется домой чистым перед лицом закона. Я это сделаю, это моя забота, как. Или придется самому найти истинного виновника, или убедить полицию, что свидетели и информаторы дали ей ложные сведения. Как бы то ни было и чего бы это ни стоило мне, я найду способ вернуть сына домой. Однако я человек суеверный, и, хотя суеверие кому-то может показаться смешным, признаюсь вам сегодня в этом. Что поделаешь? Поэтому если вдруг с моим сыном произойдет любой несчастный случай: полицейский или офицер его застрелит или сам он повесится в следственной камере, когда неожиданно объявятся новые свидетели, показывающие на него, скажу откровенно, мое суеверие подскажет мне, что во всех этих бедах следует искать злую волю кого-то из здесь присутствующих. Более того, даже если в него ударит молния, я стану винить вас. Если самолет, на котором он полетит, упадет в море, и пароход утонет среди океана, если он подхватит смертельную лихорадку или на его автомобиль наедет поезд, то мне, при моем суеверии, невозможно будет отделаться от мыслей, что дело нечисто, что кто-то из членов нашего сообщества желает мне зла. А такого зла, уважаемые джентльмены, такого нового горя я никогда не прощу никому на свете. В остальном же — клянусь невинными душами моих дорогих внуков! — я буду верен мирному договору, который мы заключили здесь. В конце концов, если даже те ненормальные, которые втянули в войну полмира, нашли возможность договориться между собой, уж мы-то не уступим им.

С этими словами дон Корлеоне вышел из-за своего места и направился туда, где сидел дон Филипп Таталья. Тот поднялся ему навстречу, и они обнялись и расцеловали друг друга. Остальные дружно зааплодировали. Все находящиеся в зале повставали со своих кресел, стали пожимать руки дону Вито и дону Филиппу, поднимать тосты в их честь. Каждый понимал, что объявленная сейчас дружба не будет самой горячей и нежной, что едва ли дон Вито Корлеоне и дон Филипп Таталья с этого момента начнут посылать друг другу рождественские подарки. Но они хотя бы не станут подсылать друг другу убийц, чего вполне достаточно, чтобы отныне считать их друзьями. Только это и требовалось, объективно говоря.

Поскольку Фредди все еще находился на Западе, под защитой Семьи Молинари, дон Корлеоне немного задержался с доном из Сан-Франциско, когда общий совет закончился, чтобы выразить свою признательность за оказанную в трудный час услугу. Молинари в нескольких словах сообщил, что Фредо в полном порядке, вполне прижился в Сан-Франциско и, кажется, стал даже пользоваться симпатиями у тамошних красавиц. Возможно, у него призвание быть менеджером. Дон Корлеоне с сомнением покрутил головой, не предполагая подобного рода талантов за средним сыном. Впрочем, не зря же говорят в народе: не было бы счастья, да несчастье помогло. Оба собеседника поулыбались, вспомнив эту народную мудрость.

Вито Корлеоне постарался всячески подчеркнуть свою благодарность Молинари. Он обещал позаботиться о том, чтобы ребята из Сан-Франциско всегда первыми получали информацию о курсе ставок на скачках, независимо от любых изменений в структуре организации. Для дона Молинари такой подарок являлся чрезвычайно ценным, потому что приоритет тут всегда держали чикагцы, ревностно оберегая его. Только дон Корлеоне, чей авторитет имел вес даже в варварском городе Аля Капоне, мог сделать столь щедрый жест.

Уже стемнело, когда, наконец, дон вместе с Томом Хейгеном в своем автомобиле, за рулем которого сегодня сидел Рокко Лампеоне, въехал на площадь между восьмью домами в Лонг-Бич.

По дороге в дом дон Корлеоне обронил мимоходом:

— Тот парнишка, что вез нас, Рокко Лампеоне, — похоже, годится для большего. Ты возьми его на заметку, пожалуйста.

Хейген удивился: за всю дорогу Лампеоне не сказал ни слова, даже не обернулся ни разу на сидящих сзади боссов. Он только распахнул дверцу перед доном, как и полагается приличному водителю, и вообще работал так, как надо работать профессиональному шоферу, но не более того. Что же ускользнуло от глаз Хейгена, но произвело впечатление на дона?

Они расстались у дверей с тем, чтобы Том зашел поработать после ужина, а пока передохнул немножко. Возможно, придется засидеться допоздна. Клеменца и Тессио тоже дожны прибыть, часам к десяти, не раньше. Надо, чтобы Хейген подробно ознакомил доверенных с решениями совета и вообще проинформировал о состоянии дел.

К десяти они и сошлись все вместе в угловой комнате— кабинете дона, где стеллажи по-прежнему были уставлены юридическими справочниками, а в шкафу за дверцей прятался специальный — тайный — телефон. Дон уже ждал их за своим письменным столом, где на подносе стояли бутылки с виски, лед и содовая.

— Мы заключили мир, — сразу же сказал дон, едва все расселись вокруг стола. — Я поручился своим честным словом, и думаю, этого достаточно для всех вас. К сожалению, союзники знают меня гораздо меньше, поэтому надо держаться настороже. Никакие неожиданности нам сейчас не нужны. — Дон обернулся к Хейгену. — Бокиччио отпустили?

— Я велел это сделать Клеменце, как только мы вернулись домой, — сказал Том.

Корлеоне вопросительно посмотрел на своего могучего доверенного. Тот кивнул головой:

— Отпустил, разумеется. Интересно, как это может человек быть настолько тупым? Или эти Бокиччио только придуряются? Как считаешь, Крестный отец?

Вито Корлеоне улыбнулся:

— Чтобы загребать денежки, у них ума хватает. Чего же еще от них требовать? Не их вина, что мир настолько несовершенен. Хотя, конечно, голова у них варит не так, как у сицилийцев. Тут Господь что-то напутал.

Все четверо испытывали подъем и расслабленность одновременно, ведь резня кончилась. Вито Корлеоне сам смешал напитки и подал каждому. Потом отхлебнул глоток из своего бокала, закурил сигару и сказал:

— Я действительно не хочу, чтобы вы искали тех, кто убил Санни. Забудем это раз и навсегда и похороним вместе с ним. Надо сейчас действовать в полном согласии с остальными Семьями, даже если их притязания будут излишними. Не хочу, чтобы из-за чьей-то жадности или глупости отношения порушились, во всяком случае, до тех пор, пока Майкл не вернется домой. Его возвращение должно стать главной вашей заботой. Мне нужна стопроцентная гарантия его безопасности. Причем Таталья и Барзини не кажутся мне более опасными, чем полиция. Настоящих показаний против него немного: официант да еще один свидетель, мы их знаем и они знают нас, так что едва ли они выступят в суде против Майкла. Страшнее всего, если полиция решится на фальшивку и сфабрикует показания на основе подложных улик. Ведь осведомители, разумеется, убедили полицейский департамент, что Майкл Корлеоне — истинный виновник. Что ж, в таком случае нам придется настоять, чтобы все пять Семей всеми доступными им средствами убедили полицию в обратном. Их стукачи, сотрудничающие с полицией, должны подложить новую версию. Я думаю, после нашего сегодняшнего совета они сами понимают, что содействовать нам — в их интересах. Но давайте думать дальше. Надо придумать вариант, при котором Майклу не надо будет опасаться суда и следствия по этому делу уже никогда. Иначе возвращение теряет всякий смысл. Тут есть над чем поразмыслить, но это — главная наша с вами забота.

— Главная, но не единственная, — продолжал дон, — каждый имеет право ошибаться, но свое право на ошибку я уже использовал. Больше не хочу. Потому необходимо скупить всю территорию вместе с жилыми домами в Лонг-Бич и вокруг. Чтобы даже за милю отсюда никто не мог заглянуть хоть одним глазком в мой сад. Надо обнести всю усадьбу оградой и установить круглосуточную охрану. Внутри зоны и на воротах. Говорят же: мой дом — моя крепость. Вот с этого дня я и намерен сделать свой дом крепостью. В городской конторе я больше работать не буду. Возможно, вообще понемножку отойду от дел. Лучше уж повожусь в собственном саду, если потянет работать. Недавно, например, я размечтался о том, что сам приготовлю вино, когда созреет виноград. Короче, жить буду у себя дома, а выезжать — только когда захочу отдохнуть и сменить обстановку. Или уж когда совсем некуда будет деваться. Но если деваться будет некуда, придется утроить бдительность. Поймите меня правильно. Я ничего излишнего не замышляю, сами знаете, насколько благоразумно и осторожно я вел наши с вами дела. Ничего более противного для меня, чем расхристанность и безалаберность, не придумаешь. Может быть, это позволительно детям и женщинам, но не мужчинам. Давайте и впредь соблюдать разумную осторожность. Никакой видимости лихорадочной спешки, никакой гонки быть не должно. Все — шаг за шагом, без суеты, чтобы со стороны выглядело вполне естественно.

Учтите, что я полностью полагаюсь на вас троих. Сам я буду в стороне. Отряд Сантино расформируйте, а его ребят возьмете в свои команды. Пусть это станет еще одним подтверждением того, что я стремлюсь к миру. Ты, Том, подберешь группу ребят, которых можно заслать в Лас-Вегас. Их задача приготовить подробный отчет о тамошних делах. Кстати, не мешало бы узнать, как там Фредо. То, что мне рассказывают о нем, непохоже на моего сына. Вроде он там стал менеджером и только и щупает девок, что неприлично взрослому уважающему себя человеку. Раньше он, наоборот, на все смотрел чересчур серьезно, и я всегда сомневался, что он пригоден для наших дел. Но все-таки разобраться, как там обстоят дела в действительности, не мешает.

Том осторожно спросил:

— Может быть, послать туда вашего зятя? Ведь он уроженец Невады. Ему легко сориентироваться там.

— Нет, — ответил дон Корлеоне. — Жене и так тоскливо без детей. Пусть Констанция с мужем перебираются сюда. Карло необходимо пристроить куда-нибудь. Возможно, я слишком сурово обошелся с ним, — дон Корлеоне сделал нетерпеливый жест, прищелкнув пальцами: — Да мне и самому без детей пусто в доме. В общем, пристройте его по профсоюзной части, что ли, бумажки-то он писать сумеет и языком болтать горазд, а там это сгодится. Самая по нему работа, — в голосе дона прозвучал едва уловимый оттенок презрения.

Хейген подтвердил кивком, что понял задачу:

— Ясно. Клеменца и я все сделаем, людей в Лас-Вегас пошлем, А не позвать ли Фредди сюда на несколько дней?

Дон с неожиданной жестокостью сказал:

— А зачем? С хозяйством моя жена и без него управляется. Пусть остается на месте.

Все трое неловко переминались в своих креслах. Раньше Фредди не был у отца в такой немилости. Может быть, за этим кроется что-то, чего они не знают?

Вито Корлеоне сказал мечтательно:

— Как посажу огород, да как соберу урожай… Столько выращу помидоров и перцев, что и на вашу долю хватит. Всех оделю, Господи, много ли мне надо для счастья? Мира и покоя и тишины, я ведь уже не молод. Ну, я все сказал. Наливайте-ка себе еще, на здоровье.

Все поняли, что разговор окончен, и поднялись. Хейген проводил капитанов к автомобилям и назначил встречу каждому, чтобы проработать детали. Потом вернулся в кабинет, зная, что дон ждет его.

Вито Корлеоне уже снял пиджак и галстук и прилег в кабинете на кушетке. Жесткие линии его лица расслабились, и видно было, как он устал за этот длинный и трудный день. Он махнул рукой, указывая Хейгену на кресло рядом, и спросил негромко:

— Ну как, Том, с точки зрения советника, одобряешь ли ты мои сегодняшние решения?

Том Хейген ответил не сразу.

— Да, — сказал он, — хотя все это не похоже на вас. Вы поклялись, что не будете выяснять обстоятельства убийства Санни и что не собираетесь мстить за него. Я не верю вашей клятве. Тому, что постараетесь сохранить мир, верю, а этому — нет. Не может быть, чтобы вы позволили врагу одержать над собой победу. Наверное, вы задумали что-то, о чем я пока не в силах догадаться. Поэтому мне трудно судить, одобряю я их или не одобряю.

Лицо дона выражало полное удовлетворение.

— Ну, Том, ты и впрямь изучил меня, как никто другой. Хоть по крови ты и не сицилиец, но я сделаю из тебя настоящего сицилийца. Они этого не понимают, дурачье. Ты прав, и ответ на твои недоумения есть, скоро сам его отыщешь. Ты ведь понимаешь, что мне дорого мое слово, а значит, я выполню в точности все, что пообещал. И все мои распоряжения следует принять к неуклонному исполнению.

Но самое главное — вернуть Майкла как можно скорее. Используй все связи, прощупай все возможности. Неважно, во сколько это нам обойдется, не жалей денег. Только получи самые надежные гарантии его безопасности. Подключи к делу лучших адвокатов, судей — я назову тебе их имена, пусть действуют в частном порядке. И соблюдай особую осторожность, хуже всего сейчас — предательство.

Хейген заметил;

— Настоящие свидетели мне, как и вам, не кажутся опасными. Вот лжесвидетелей не остановишь, потому что не вычислишь. А если полиции удастся арестовать Майкла, они из себя вылезут, но постараются прикончить его — либо руками уголовников в камере, либо под предлогом побега. Так что нельзя допустить, чтобы они его арестовали или предъявили обвинение.

Дон Корлеоне вздохнул:

— Ясное дело. Но и медлить нельзя. На Сицилии тоже не безопасно. Молодежь там теперь не слишком прислушивается к мнению старших, а среди тех, кто вернулся из Америки, попадаются ребята, с которыми и мафии не справиться. Майк там вроде меж двух огней. Я, конечно, предпринял меры предосторожности, убежище у него есть, но оно не вечное, к сожалению. Это тоже одна из причин, которые вынудили меня сегодня мириться с Большой пятеркой. У Барзини нос длинный, он и до Сицилии достает, и там уже вышли на след Майкла. Теперь ты понимаешь, почему я так торопил события. Мне ничего другого не оставалось, если я хочу уберечь от них сына.

Хейген переспросил:

— Барзини? Вы считаете, что это он стоял все время за спиной у Солоццо и Татальи?

— Таталья — сутенер, — брезгливо сказал дон, — ему бы никогда не переиграть Сантино. Потому-то мне и не надо выяснять, кто убил моего мальчика. Я и так знаю, что к этому приложил руку Барзини.

Хейген с минуту молча размышлял. Дон приподнял занавес над истиной, но не все еще стало ясно. Хейген знал, о чем хотел бы спросить, но знал и другое: что не его дело— задавать вопросы. Он задал только один:

— Когда я буду вести переговоры с людьми Татальи, надо ли настаивать на подборе «чистых» кадров? Ведь если кто-нибудь попадется с наркотиками, имея в прошлом судимость, его уже никакими силами не вытащить,

Дон Корлеоне повел плечом:

— Да сами не маленькие, пусть соображают. Упомяни об этом, конечно, а настаивать ни к чему. Сами будут виноваты, мы и усилий в таком случае прилагать не станем. Объясним, что так не договаривались. Но Барзини сам все знает, ему подсказки пе нужны. Он с этой историей вышел сухим из воды, отсиделся за спиной у Татальи.

Хейген внимал каждому слову. Когда он пожелал дону спокойной ночи и собрался уже уходить, Вито Корлеоне еще раз напомнил:

— Помни, что надо обязательно придумать, как вернуть Майкла домой. Думай об этом непрестанно, хорошо? И еще, позаботься, чтобы наш человек с телефонной станции постоянно держал на контроле телефонные звонки Клеменцы и Тессио. Я их ни в чем не подозреваю и готов поклясться на распятии, что они не предадут. Но сейчас ничего нельзя упускать из виду.

Хейген кивнул и молча удалился. «Интересно, мои телефонные разговоры тоже прослушиваются?» — подумал он, но тут же устыдился собственных мыслей. В одном он теперь ничуть не сомневался: в том, что в черепной коробке Крестного отца, среди сложных и никому не доступных мыслей, затаившихся в его извилинах, созревает грандиозный замысел событий, в результате которых нынешнее отступление окажется ничего не значащим тактическим маневром.

Был еще один момент, о котором никто не обмолвился ни словом, Том Хейген не набрался решимости, чтобы спросить об этом, а сам дон полностью проигнорировал. И если свести все выводы воедино, то они безошибочно указывали на приближающийся день расплаты.


ГЛАВА 19 | Крестный Отец (Забелин) | ГЛАВА 21