home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Уильяму не удалось поставить стремительный мат, игра затянулась, и в половине десятого конца еще не предвиделось, хотя на доске остались лишь два растревоженных короля, один загнанный конь, два рвущихся в бой слона, три полуразрушенные ладьи и несколько растерянных пешек. Гринлоу только этого и надо было, а Уильяму, как обычно, уже наскучило.

— Шах! — объявил Гринлоу, делая ход ладьей.

Уильям не вздохнул, но с шумом втянул воздух, так что получилось похоже на вздох. Ему уже в третий раз объявляли шах этой ладьей. Он вывел короля из-под удара едва заметным тычком.

Гринлоу оторвался от доски, вскинув густые брови высоко над оправой очков.

— Партия — петля, чтоб заарканить совесть короля! — провозгласил он, атакуя второй ладьей.

Уильяму вдруг захотелось перевернуть доску и смахнуть фигуры. Но он ограничился малым — просто сделал глупейший ход.

— Что это у нас тут? — протянул Гринлоу, с раздражающим чмоканьем посасывая трубку. — Глазам своим не верю.

Чуя подвох, он битых несколько минут раздумывал над следующим ходом, и Уильям, которого совершенно не волновали последствия собственной опрометчивости, унесся мыслями в туманную даль. Успел поразмышлять о банковской системе, о варенье, о грузовиках, о священнослужителях, об угле и сыне миссис Герни, работавшем на лондонском Главпочтамте.

— Шах! — провозгласил Гринлоу.

Весь день Уильяма согревало предвкушение шахматной игры после ужина, однако теперь никакой радости он не чувствовал. И это удручало. Он вяло потянулся к беспомощному королю.

— Там тупик, — предупредил его Гринлоу. — Ты подставляешься под шах.

Утомленный и расстроенный, Уильям пожертвовал оставшейся ладьей.

— Плохой ход, Уильям, из рук вон плохой. — Гринлоу заграбастал свою. — Снова шах.

Да, снова шах. Уильяму стало жаль себя, и, как многие другие более авторитетные и, видимо, более мудрые особы, он напустил на себя глубоко философский вид. Всю жизнь ему ставят шах за шахом, одни сплошные шахи. Почему он торчит здесь, в этом кабинете, в этом доме, в Бантингеме, и играет в какие-то скучные игры? Он упивался жалостью к себе, а Гринлоу, вообразив, будто приятель продумывает пути спасения своего обреченного короля, терпеливо ждал, хотя в глубине души уже праздновал победу. И тут уютный покой нарушили какие-то странные звуки непонятного происхождения, источником которых никак не могла быть экономка, миссис Герни.

— Эй, это еще что? — Уильям поднял голову.

Гринлоу, почувствовав, как ускользает почти завоеванная победа, недовольно поморщился.

— Ерунда какая-нибудь. Твой ход.

— Нет, ты подожди.

Уильям выбрался из кресла и только обернулся на дверь, как она открылась, впуская миссис Герни. Глаза экономки над пухлыми щеками, заметными, казалось, даже со спины, как всегда, таращились на мир с младенческим изумлением.

— Мистер Дерсли, прошу прощения, там джентльмен, — выдохнула она. — Говорит, что приехал в гости, при нем багаж и все такое.

— Какой джентльмен?

— Это я! — пробасили в ответ.

Уильям подскочил и невольно развернулся всем корпусом к двери, задев доску и рассыпав веером фигуры.

Дверной проем закрывал собой коренастый пожилой мужчина, обширную фигуру которого делал еще обширнее толстый плащ-крылатка, покрытый каплями дождя. Дополняли облик венчик седых волос, орлиный нос, набрякшие пунцовые щеки и маленькие, но яркие, словно бриллианты, глаза. Они уставились на Уильяма, и в них тут же мелькнуло узнавание, а из посиневших от холода губ вырвался рев:

— Ты и есть Уильям Дерсли! Конечно же! Сразу тебя признал. Ты ведь меня помнишь? Ну, разумеется, помнишь!

Он шагнул в комнату, потянув за собой промозглый уличный холод и ощутимый запах бренди. Уютный покой разлетелся вдребезги, словно весь внешний мир вдруг вломился в комнату разом, с ревом и топотом.

Уильям отодвинул кресло, не сводя глаз с незнакомца.

— Вы дядя Болдуин, да?

— Точно! — сипло восторжествовал гость. — Твой дядя Болдуин! Болдуин Тоттен. А где Люси? То есть твоя мать. Уже легла?

— Мама? — Уильям растерялся. На одно безумное мгновение ему показалось, что все летит кувырком, время обратилось вспять, и связь событий порвалась. Потом его осенило, что пожилой дядюшка, видимо, страдает потерей памяти. — Вы же знаете… Мама умерла.

— Что?!

— Почти год назад.

Дядя Болдуин схватился за отодвинутое Уильямом кресло и внезапно рухнул в него, тяжело дыша. Щеки еще больше запунцовели, губы посинели. Дар речи, кажется, его покинул.

— Я ведь писал вам, — напомнил Уильям осторожно.

Минуту дядя Болдуин отчаянно сражался с каким-то невидимым врагом, затем наконец выдохнул:

— Я ничего не получал, ни словечка. От чего она умерла?

— Сердце. Как-то все внезапно случилось.

Это дядю Болдуина не удивило.

— Семейное. У самого та же беда. Сердце как гнилое яблоко. Оттого и страдаю. У тебя найдется бренди?

Миссис Герни, которая слушала и смотрела на происходящее из-за порога комнаты, немедленно отправилась за бренди.

— Я, наверное, пойду, Уильям, — подал голос Гринлоу, собиравший все это время рассыпанные шахматные фигуры и потому ушедший в тень. — Нет, провожать не надо. Спокойной ночи. И вам, сэр.

Глоток бренди вернул дяде Болдуину связную речь.

— Письма я не получал, но чему тут удивляться. Наверное, не догнало меня. Вот удар так удар… Возвращаешься, значит, — продолжал он с горечью, обращаясь уже будто не к Уильяму, а к Всевышнему или силам, управляющим вселенной, — возвращаешься повидаться с сестрой, которую не видел восемнадцать лет, а тебе говорят, что она умерла. Скончалась и похоронена. Она ведь к тому же младше меня, твоя мать, на четыре года младше. Как она меня любила, души во мне не чаяла — в детстве, до встречи с твоим отцом. Про его кончину я в курсе. Это письмо я получил. Пять лет назад, да?

— Четыре. Хотя да, уже почти пять.

— Он изрядно сдал перед смертью, насколько я помню? Старше меня был. Мне шестьдесят восемь. Год назад я себя и на пятьдесят не чувствовал. А теперь вот, как вернулся — ох, какая же адская здесь холодина зимой, — так мне уже вся тысяча, а то и миллион, истинный Мафусаил, и сердце как гнилое яблоко. И к тому же… — Дядя принялся выпутываться из своего тяжелого плаща, и Уильяму пришлось ему помочь. — К тому же, чем старше становишься, тем все вокруг омерзительнее. Сплошное расстройство, куда ни глянь. Разорение, немощь, смерти одна за другой.

— Двигайтесь поближе к огню, — пригласил Уильям, уже оправившийся от изумления. — Я повешу пальто. Вы что-нибудь ели?

— Еще как ел, сынок, спасибо. За стол не хочется. Вот и еда туда же, перестает радовать. — Он вытащил трубку и кисет. — Зато покурить я не прочь. Не следовало бы, понятное дело, но ведь, черт возьми, чем-то надо заниматься. Не сидеть же весь день совиным чучелом. Да, у меня там кое-какой багаж. — Дядя указал большим пальцем за плечо, на дверь.

— Хотите, я схожу? — предложил Уильям.

— Не беспокойся, он в доме, ничего с ним не сделается. Иди сюда, садись. — Он подождал, пока Уильям усядется во второе кресло. — Значит, теперь ты тут хозяин? Как солодильня, процветает?

Уильям кивнул.

— Дом, имущество?

— В сохранности, — ответил Уильям.

— Да ты богаче меня. — Дядя Болдуин попыхтел трубкой. — А ведь я почти всю жизнь без продыха… Но ты, наверное, гадаешь, зачем я пожаловал.

Уильям неопределенно улыбнулся, не сводя взгляда с внушительного дядюшкиного носа, на котором отблески огня играли, словно закатные лучи на вершине горы.

— Приехал повидаться, сынок, — объявил дядя Болдуин. — Не писал, потому что никогда не пишу, разучился уже. В тех краях, где я живу, никто никого не предупреждает. Всем рады. Не трудись объяснять, что здесь принято по-другому, сам знаю. Но я думал, твоя мать будет рада встретиться со старшим братом, через восемнадцать-то лет.

— Непременно, — заверил Уильям. — Она много мне о вас рассказывала, дядя.

— Да? Рассказывала? — Дядя Болдуин, умилившись, принялся ерошить кончиком трубки седой венчик на голове. — Эх, она единственная из всех, кем я дорожил, дороже ее у меня никого не было. Остальные пусть пропадают пропадом. Ты дядю Эдварда часто видишь?

Уильям признал, что дядю Эдварда не видит годами.

— Вот ведь святоша длинноносый! И ничего, жив-здоров, дела идут. Встретился с ним в Лондоне, часа мне за глаза хватило. У него сейчас три лавки, деньги заколачивает без устали. Заколачивать-то заколачивает, — дядя Болдуин глухо рассмеялся, — а тратить ни-ни, не дождешься! Он с детства такой. Сколько раз я пинал его под зад, просто чтобы расшевелить — не сосчитать! И в этот раз хотел его пнуть. Уже и ногу занес. Он даже словом не обмолвился о Люси — о твоей матери то есть, — ни словечка… Только о своих лавках и талдычил. Но я ведь не за этим приехал, — посерьезнел дядя, — совсем не за этим…

Уильям посмотрел на него вопросительно. Он еще не освоился со своим загадочным родственником, свалившимся как снег на голову с другого края света. Последний раз Уильям видел дядю в свои двадцать два, зеленым робким юнцом, много лет назад, еще до войны, когда мир был совершенно другим…

— Разговор, значит, у меня к тебе такой. Теперь ты тут хозяин, Уильям. Перед тобой твой дядя Болдуин, но хоть он тебе и дядя, ты ему ничего не должен, потому что он для тебя ничего не сделал. Вот он тут, и он собирался погостить — неделю, месяц, а может, три. Если ты против, только скажи, и он уйдет. Там, конечно, промозгло и сыро, но это пустяки, ты только скажи, и он уберется восвояси, прямиком туда, откуда прибыл. У него тут кое-какие пожитки, но они тоже исчезнут, как не было. Вот такие дела.

Судя по торжествующему тону завершающей фразы, он считал, что изложил все предельно ясно.

— Ну, разумеется, гостите, сколько пожелаете, дядя, — радушно заверил его Уильям.

Дядя немедленно протянул ему руку, и Уильям пожал его широкую крепкую ладонь.

— Погоди-ка, — спохватился дядя. — Ты, часом, не женат?

Уильям ответил, что нет.

— Хорошо, — кивнул дядя. — То есть для тебя еще бабушка надвое сказала, а вот для меня — хорошо. Будь ты женат, супруга могла бы возразить. Они любят оставлять за собой решающий голос в таких вопросах. Уж это мне известно.

— Вы ведь, дядя, тоже так и не женились?

— По здешним законам — нет. А там с этим проще, так что, Уильям, если поищешь по островам, пара-тройка двоюродных у тебя найдется, только на Рождество их не пригласишь. Ох, видел бы их твой дядя Эдвард! Он бы от такого удара забыл бы думать о своих магазинах часа на три. Я и сам порой диву давался, какие природа шутки шутит. — Дядя хохотнул игриво, но тут же закашлялся, а потом, когда приступ прошел, спросил обеспокоенно: — Ты ведь не ханжа, а, сынок?

— Нет, — ответил Уильям, поразмыслив. — Пожалуй, нет.

— Я так и предполагал, — кивнул дядя Болдуин. — Никогда ведь не знаешь, кто каким вырастет. За восемнадцать лет много воды утекло, вдруг ты успел в святоши записаться. А ты совсем не изменился.

— Бросьте, — не поверил Уильям. — В последнюю нашу встречу мне было двадцать два, а сейчас все сорок.

Дядя Болдуин окинул критическим взглядом тонкое, серьезное, чисто выбритое лицо племянника — с высоким лбом, довольно резко очерченными скулами, прямым носом, скользнул глазами по худощавой фигуре в темно-синем саржевом костюме.

— Ты для меня все тот же мальчишка, — заключил он. — Наверное, здешняя тихая жизнь так действует. Наведаешься на солодильню, потом обратно в уютный дом, поиграешь в шашки-домино и баиньки, ни кутежей, ни женщин. Еще бы тут не быть молодым и свежим.

— Вот теперь я, наоборот, чувствую себя замшелым стариком, — вспыхнул Уильям.

Дядя кивнул понимающе.

— Неудивительно. Положим, такая жизнь позволяет хорошо сохраниться, но вот зачем, что в этом проку, бог весть.

— Согласен. Хотя… Мне ведь пришлось повоевать. Потом несколько лет тихая жизнь казалась мне раем.

— Да, это я упустил из виду, — признал дядя Болдуин. — Хотя, скажу честно, не представляю, Уильям, какой из тебя солдат.

— Солдат из меня никудышный, — подтвердил Уильям, вздрогнув от воспоминаний. — Однако так уж сложилось.

— Да, что-что, а нас война обошла стороной, — продолжил дядя, мысленно уносясь в прошлое. — Нам на островах, конечно, хватило и своих встрясок, особенно поначалу. Но в основном громыхало где-то далеко. Оно и правильно. Здесь, думаю, знали, за что сражаются, а я там, хоть убей, не мог разобраться, хотя душой, конечно, был за старушку Англию. Помню, занесло меня на один из островов Тонга (а война уже несколько месяцев как началась), и встретил я там немца — здоровяк с длинной рыжей бородой, звали его Штенкель или Хенкель, мы с ним пересекались когда-то до этого на Раротонге… Он и не слышал, что война идет, ни сном ни духом, я ему рассказал, у нас с ним долгий спор завязался. Я ему о кайзере Вилли, о Бельгии, а он мне о русских, о бурах и Индии — не один час толковали. Потом я его снова встретил, этого Штенкеля или Хенкеля, уже после войны, и при очень странных обстоятельствах. Сейчас расскажу, сынок, — ты можешь мне не верить, но это чистая правда.

Он умолк, чтобы перевести дух, и отчасти — повинуясь инстинкту опытного и искусного рассказчика.

— Продолжайте, дядя, — попросил Уильям.

И дядя Болдуин продолжил, увлекая племянника за собой на тихоокеанские просторы. По комнатам собеседники разошлись без четверти час. Перед глазами Уильяма еще резали волну шхуны, идущие на волшебные острова; альбатрос, раскинув широченные крылья, парил над южным горизонтом, летучие рыбы выпархивали из воды на экваторе, незнакомые голоса звенели сквозь грохот прибоя, улыбчивые смуглые лица мешались с радужными рыбками в лагунах, а в небе сияли непривычные сказочные созвездия. Такого восхитительного вечера у Уильяма не было уже давно. Он чувствовал себя окрыленным, счастливым непонятно от чего и немного пьяным.


предыдущая глава | Затерянный остров | cледующая глава