home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Чуть в стороне от пласта обнаружился большой валун, в тени которого компаньоны и отпраздновали успех мясными консервами, фасолью, фруктами и шоколадом, запивая нагревшейся водой из фляг. Сперва они увлеченно обсуждали перспективы, начав с практических вопросов — способов добычи и вывоза руды, возможной стоимости рабочего труда (включая обеспечение рудокопов, ведь на остров придется завозить не только еду, но, возможно, и воду) и транспортировки. Однако вскоре на них, как и на крохотный клочок золотой пленки в электроскопе, начала действовать неощутимая, но вездесущая радиация, заточенная в глубине огромной черной скалы. Они почувствовали пьянящий вкус победы. Они сделали сказку былью. Они перемахнули через полмира и попали в яблочко. Звонили колокола, трубили трубы, реяли флаги. Опьянение от успеха сменилось расслабленной негой, в которую погружается отдохнувшее тело после тяжелой физической работы, заставляющей изрядно попотеть. Час-другой назад на них жалко было смотреть, они еле ковыляли по скользким камням, продираясь сквозь колючие заросли, — ни дать ни взять неуклюжие насекомые, а не люди. Теперь же они вознеслись над людьми, превратившись в богов, отдыхающих под сенью дерев. В самой их оторванности от остального мира было что-то присущее небожителям: они владели тайной, равной магическому дару, делающему их вершителями судеб. Слово за слово, все трудности исчезали, словно погашенные долговые расписки, оставались сущие пустяки, о которых и говорить-то не стоило, тем более когда есть более достойные внимания небожителей вопросы, а вокруг трубят фанфары. Их голоса звенели все громче, наполняясь торжеством победы, изливая восторг, переполняющий душу и сердце. Сейчас, хоть и опьяненные, они были больше самими собой, чем когда-либо прежде. Над головой завывал ветер, с остервенением терзающий склон, и небо стало цвета старинной бронзы, но даже коммандера уже не беспокоили подобные пустяки. Они беседовали, словно трое демиургов, только что сотворивших мир и решающих, как теперь с ним поступить. К этому времени тонны руды в подсчетах перевалили за миллион, и извлеченный радий, унция за унцией, в невиданных доселе объемах поступал на службу человечеству. Оставалось решить, куда именно его направить.

Стоит им шепнуть лишь пару слов, и какой ажиотаж поднимется там внизу, среди простых смертных! Зазвенит радиоэфир, застучат телеграф и печатные машинки, захлебнутся звонками телефоны! От этого тоже захватывало дух, но не так сильно, как от единоличного обладания тайной, которым они наслаждались добрый час. Теперь же настала пора обсудить, что можно и нужно сделать. В их руках дары джинна из арабских сказок. Как ими распорядиться? Каждый из компаньонов высказался, как подсказывало сердце, потому что опьянение вымело из головы все посторонние путаные мысли, позволив сознанию воспарить и развернуться.

У Рамсботтома сомнений не было.

— Главное, друзья, не продешевить. Руда стоит целое состояние, и мы это состояние получим. Нужно выяснить, где самый высокий спрос, и продать ее по максимально возможной цене. Мы имеем полное право на вознаграждение за риск. Иначе весь куш сорвет кто-нибудь другой, кто все это время просидел в теплом кресле, пока мы надрывались, и останемся мы несолоно хлебавши. Уж в этих делах я разбираюсь, поверьте мне, чай, не первый день на свете живу.

Коммандер считал по-другому.

— Я много над этим размышлял, признаться честно, просто не хотел забегать вперед — пока мы не нашли руду и не убедились, что она урановая. Я не хочу заводить пламенные патриотические речи, вы сами знаете, это не в моем духе. Но мы все трое — англичане. И мы в долгу перед своей родиной, от этого никуда не деться. Поэтому руду непременно должна получить Англия.

— Вы забываете про мисс Райли, — огорошил его Рамсботтом. — Она ведь тоже участвует, но она не англичанка.

— Ее долю можно выкупить, — нашелся коммандер. — Что скажете, Дерсли?

Уильям задумался.

— Я, пожалуй, не разделяю ни вашу точку зрения, ни вашу. Безусловно, риск, хлопоты, потраченное время заслуживают награды…

Компаньоны согласно закивали.

— Однако руда, мне кажется, должна стать общечеловеческим достоянием. То есть мы отдадим ее миру в целом. Да, мы англичане, но в первую очередь мы люди, человеческие существа, земные создания. Из этого — и только из этого — и нужно исходить. Вы согласны, Рамсботтом?

— Как бы не так. По-моему, вы оба рассуждаете как наивные дети. Послушайте-ка меня. Я старше вас, Дерсли, а что до вас, коммандер, то я, хоть и младше, но в определенных вещах разбираюсь получше. Это неудивительно, ведь вы провели всю жизнь на флоте, на государственном довольствии, поэтому в практических вопросах вы все равно что школьник. Если хотите заработать, нужно крутиться, выходить на рынок, прицениваться, вот тогда у вас появятся какие-то представления о действительности. У вас, Дерсли, я тоже особой практической хватки не наблюдаю. Только, пожалуйста, без обид, я говорю для вашей же пользы. Вы оба сейчас играете в благородство и великодушие и ужасно довольны собой. Так вот, имейте в виду: когда мы возьмем максимальную цену за эту руду и каждый получит свою долю, тогда на здоровье, раздайте свои хоть до последнего пенни. Но сперва нужно позаботиться о себе. Если мы этого не сделаем, то другие и подавно. Вот вы, коммандер, говорите, что руда и радий должны достаться Англии. То есть вы хотите вручить ее правительству вроде как в дар. Зачем? Думаете, оно будет вам благодарно? Вы слышали когда-нибудь, чтобы правительство — или страна — благодарили таких, как мы с вами? Нет, и не услышите! Обратись мы к ним заранее и расскажи, что намереваемся сделать, думаете, нам бы хоть чем-то помогли — британское правительство, какое угодно другое, да хоть Лига Наций? Вы не хуже меня понимаете, что нам бы просто рассмеялись в лицо. А представьте, если бы у нас что-то не заладилось, стали бы они нас вытаскивать? Черта с два! Так что заботиться о себе нужно самим. Если им нужен радий, пусть раскошеливаются — сколько можно спускать деньги на всякую ерунду? Людям нынче слишком многое достается даром, а доставшееся даром никто не ценит. Поэтому пусть платят. Чего вы добьетесь, если принесете им сокровище на блюдечке? Обычная ошибка всяких изобретателей и благодетелей — они не думают о себе. А потом у них кончаются силы на полдороге, и народ шепчется за спиной: «Вон, смотрите, тот старый дурень, что похвалялся горы свернуть, а вышел один пшик!» Вот и давай им что-то задаром… Я не верю в Англию, гуманизм и высокие идеалы. Я верю в Джонни Рамсботтома, вас двоих и других моих друзей, и заботиться буду лично о них. Если мы не подумаем о себе, то остальные и подавно. Только не нужно считать меня скрягой и выжигой, я не из таких. Но я хочу сперва получить свое, а потом уже распоряжаться им как заблагорассудится. И вы, если хоть что-то смыслите, тоже не станете разбазаривать сокровище зазря. Мы продадим всю руду до последней унции тому, кто предложит самую высокую цену.

— Но в таком случае она может уйти за границу — в Россию, например, — возразил коммандер.

— Значит, туда ей и дорога. А Англия пусть пеняет на себя за скупость, — гнул свое Рамсботтом. — Уверяю вас, альтруизм и сантименты в таких делах лишние. Потом будете сентиментальничать, когда получите свою долю и прокормите себя досыта. Вот тогда можете радовать британский флаг. Это обычная торговая операция, и наша первостепенная задача — найти лучшего покупателя.

— Я не согласен, — беззлобно начал коммандер. — Ни в чем вас не виню, Рамсботтом, но и позицию вашу не принимаю. Мы не лавочники и не торгаши, которым лишь бы выгоду не упустить да пенки снять. Это слишком серьезное дело. Мы сделали невероятное, грандиозное открытие, и наш долг — отдать его в распоряжение родины. Если Англии нужен радий — а он ей, несомненно, нужен, — значит, Англия его и получит. Вы, Рамсботтом, рассуждаете, словно человек без корней, а вы, Дерсли, словно перекати-поле. Будь у нас троих разная родина, я бы так не говорил, но ведь мы соотечественники. Мы англичане! И если бы такие же англичане столетиями, испокон веков, не жертвовали собой во имя родины и не дарили ей своих открытий, где были бы сейчас мы трое? Возможно, вовсе не здесь. Не вернись дядюшка Дерсли на родину доживать последние дни, мы и не услышали бы про этот остров. Я тут потому, что дядюшка Дерсли хотел отблагодарить меня за давнюю услугу. Но ведь я помогал ему как соотечественнику, по-товарищески. Ни один из нас троих не согласен жить за пределами Англии. Мы-то сами не стеснялись всю жизнь пользоваться ее дарами, и теперь, джентльмены, ей-богу, теперь, когда у нас появилась возможность отблагодарить ее, предоставив монополию на ценное сырье, грех такую возможность упускать. Хотя бы из чувства долга, если не можем почтить это за честь. Мне лично совесть не позволит выставлять грандиозное открытие на аукцион. Я буду чувствовать себя выжигой. Рамсботтом считает, что мы в долгу лишь перед самими собой, однако в случае настоящей опасности и он бы стал искать спасения у родной страны, ведь «она за нас в ответе». Так вот, мы тоже за нее в ответе. Вы же, Дерсли, полагаете, что мы обязаны всему человечеству в целом — на том лишь основании, что ходим на двух ногах и разговариваем. Этого я тоже не понимаю. Отвечать за всех сразу — значит не отвечать ни за кого. Если вы не видите разницы между долгом народу собственной страны и долгом — если таковой вообще имеется — русским, испанцам или китайцам, мне с вами говорить не о чем. Для меня все предельно ясно. Разговоры о международном братстве — сплошная демагогия. Те, кто призывает любить весь мир, не любят на самом деле никого, они лишь тешат собственное тщеславие. Человек, у которого чувство долга простирается отсюда до Гренландии, не имеет чувства долга вовсе. Он попросту снимает с себя ответственность, не желая служить никому. Простите, Дерсли, я не вас лично имею в виду, разумеется, но вы, кажется, не представляете, куда могут завести подобные легкомысленные заявления. Что до вас, Рамсботтом, то вы лишь притворяетесь циником, пытаясь показать, будто, в отличие от меня и Дерсли, знаете жизнь. Вы это не всерьез.

— Серьезнее некуда! — заявил Рамсботтом.

— Согласитесь, долг так или иначе велит нам объявить этот остров территорией Британской империи. А значит, и руда — или радий, если мы будем извлекать из нее радий, — тоже должна перейти к нашей стране и нашим соотечественникам. Мы или любим свою страну, или нет. Вы любите?

— Люблю.

— И я тоже, — ввернул Уильям.

— Тогда Бога ради, — воскликнул непривычно разгорячившийся коммандер, — хоть раз в жизни сделайте что-нибудь для нее!

— Пра-авь, Брита-ания, моря-а-ами… — затянул Рамсботтом.

— Оставьте, — осадил его коммандер. — Не нужно паясничать.

— Хорошо. Как вам будет угодно. — Рамсботтом подмигнул Уильяму. — Теперь ваша очередь, юноша. Трибуна ждет, вставайте.

— Ну уж нет. — Тем не менее Уильям все же начал излагать свои соображения и вскоре, сам того не замечая, действительно встал и принялся ораторствовать. — Я не согласен с вами обоими, — признался он честно. — Нам выпала уникальная возможность — единственная на всю жизнь — сделать что-то для целого мира. Я предлагаю передать все залежи международному фонду, подконтрольному Лиге Наций. Мы, разумеется, потребуем некоторую компенсацию — за труды, потраченное время и так далее, но это легко уладить. Я категорически против того, чтобы продавать руду с аукциона. Если она представляет ценность для человечества, то шайка финансовых воротил в два счета приберет ее к рукам и обогатится на людском горе. Вот что нам грозит, и это просто подлость. Представьте, что вам срочно понадобился врач, а он сидит и рассчитывает, насколько у вас неотложный случай и как в этой связи побольше содрать.

— Что ж, я знавал и таких.

— Да, и они врезались вам в память именно как позорное исключение из правил, как недостойные звания врача. Я не меньше вашего люблю деньги, Рамсботтом, и, разумеется, требую достойной платы за хлопоты, однако тут нельзя руководствоваться исключительно финансовыми соображениями. Слишком важна и велика наша находка.

— Я согласен, — кивнул коммандер. — Ну же, Рамсботтом, подумайте, и вы тоже согласитесь.

— Ни за что, и я уже сказал почему. Сперва получите деньги, а потом играйте в филантропов и благодетелей человечества. Раздайте хоть все, ваше право.

— Но тогда будет слишком поздно, руда уже попадет в руки дельцов, — вскричал Уильям, вскакивая на ноги. — Мы снова загоняем себя в ту же отвратительную ловушку, и все наше замечательное приключение идет коту под хвост. Торговать сырьем я могу и у себя в конторе, а сюда я приехал, чтобы совершить что-то на порядок выше. Судьба нам благоволит. Теперь и мы должны проявить щедрость. Мы рискуем прогадать? Пускай! Давайте рискнем. Если все будут бояться прогадать, то прогресс невозможен в принципе. Отправляясь в путешествие, мы уже рисковали остаться в дураках… При этом, заметьте, коммандер, я не принимаю и вашу точку зрения. Если находка слишком ценна, чтобы становиться предметом купли-продажи, то и для передачи в руки одной-единственной страны она тоже слишком велика. Задумайтесь! Раковые заболевания не знают государственных границ, значит, и радий, которым можно лечить рак, должен быть общим. Какая разница, на кого обрушилось несчастье — на англичанина, француза, итальянку, — все мы люди, и не важно, что записано у нас в паспортах. Наша находка поможет науке, а наука — слава Богу! — международное достояние. И еще одно. Попирая государственные границы — да, Рамсботтом, можете улыбаться сколько угодно, пусть я сейчас разглагольствую как оголтелый космополит, но я верю — а я мало во что верю нынче, — так вот, я верю, что, попирая государственные границы, мы хоть на шаг, но приближаем мир, счастье и благополучие во всем мире. Мы уже знаем, что бывает, когда верх одерживает националистическая ересь. Война показала. Полмира в руинах, миллионы погибших — а за что сражались, никто уже не знает. Да, я англичанин и я люблю Англию не меньше вашего, коммандер. Я многим ей обязан. Однако миру я обязан больше. Я всецело за то, чтобы англичане оставались англичанами, французы — французами, а китайцы — китайцами. Ненавижу космополитов, тех, кто действительно лишен корней. Но ведь отчасти все культурные различия — это ерунда. Разные головные уборы, разные десерты, разные кровати, вот и все. Есть вещи слишком глобальные и слишком серьезные, чтобы принадлежать одному народу. Они принадлежат человечеству в целом. Все по-настоящему важные достояния не признают границ. Передав руду международному фонду, подконтрольному Лиге Наций или какой-нибудь международной научной организации, мы еще немного сплотим народы и создадим лишний заслон раздорам и военным действиям. Вы, коммандер, призываете хоть раз сделать что-то для Англии. Но давайте поднимем выше и хоть раз сделаем что-то для цивилизации. Нам представился уникальный случай. Не будем его упускать. Давайте покажем хороший пример. Сделаем благородный жест, даже если пойдем после этого по миру. Что скажете?

— Ерунда на постном масле! — высказался Рамсботтом.

— Я остаюсь при своем, — покачал головой коммандер.

Уильям смотрел на них молча. Наступившую тишину нарушал только вой ветра, в котором теперь чудилась насмешка. Они обнаружили разногласия, обсудили их, все равно не сошлись во мнении, а ветер как выл, так и воет. Уильям, чьи силы подорвали сперва пережитый на Таити удар, затем болезнь, затем утренний поход, дошел в своей пламенной речи до эмоционального предела и теперь, иссякнув, готов был зарыдать. Но вместо этого, к изумлению обоих компаньонов, он расхохотался. Подступившие к глазам слезы полились по щекам.

— Что с вами такое, Дерсли? — встревожился коммандер.

— Не знаю, — выдавил Уильям. Но остановиться смог не сразу.


предыдущая глава | Затерянный остров | cледующая глава