home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Нож басмача

— Я должен поговорить с тобой, Алибек, сын Абукаира аль-Хорезми, — по-казахски, свободно и твердо, внушительно как старший сказал Жакуп. — Надо уйти подальше, чтобы никто не видел нас и не помешал большому важному разговору. Идем!

Жакуп повернулся и пошел, не оглядываясь, уверенный, что Алибек последует за ним. И в самом деле Алибек молча пошел следом. Глупостью было бы сейчас догонять Лину, пытаться объяснить, что нет причины так сердиться, — она и слушать не захочет. Поговорить с ней надо после, когда она успокоится. Так подумал Алибек и в то же время чувствовал, что Жакуп приобрел какую-то таинственную власть над ним. Из его слов «сын Абукаира аль-Хорезми» сразу стало ясно, что старик знает отца Алибека, пожалуй, больше, чем сам Алибек. Что означает «аль-Хорезми»? «Будет большой важный разговор», сказал Жакуп. Обычно молчаливый, загадочный, этот старик вел сейчас за собой Алибека, как на веревочке. После глубокого огорчения и недоумения, вызванного резкой переменой Лины, в душу Алибека вкралось гнетущее предчувствие большой неприятности, почти страх.

Пройдя берегом столько, что лагерь, расположенный в русле, остался позади, Жакуп спустился в Куван-Дарью, пересек дно ее, вскарабкался на западный берег. Алибек шел за ним, как привязанный. Теперь он понял, что старик держит направление к старым развалинам. Предчувствие неприятности уступило место любопытству: зачем ведет его Жакуп к этим развалинам, почему он хочет вести «большой важный разговор» именно там? Да, видимо, старик знает о сокровищах Джунаид-хана и будет говорить именно о них… Только почему он выбрал для разговора такое неподходящее время, помешал объясниться с Линой?

«Нет, слово «басмач» ее не испугало. Она подумала, что я алчный на деньги, ставлю их выше любви, — такова была догадка Алибека. — Но она ошибается, я постараюсь объяснить ей все. Мне не деньги нужны, мне нужно честное имя, на которое не падала бы тень отца… Жаль, помешал старик, я все объяснил бы ей. Пусть она знает, что я никогда и ни в чем не обману ее.»

Разлад с Линой стал представляться ему как размолвка — результат чего-то недопонятого ею. Алибек уже не сердился на Жакупа за его бесцеремонное вмешательство в сугубо личное дело.

«Не ведет ли меня старик к сокровищам? — думал Алибек. — Ведь Жакуп не один раз бывал у развалин, исходил все вокруг в поисках своего верблюда. Возможно, и наткнулся на их, да не в силах взять… Но почему он так зло сказал о серьезном разговоре? И при этом смотрел на меня точно так же, как тогда, когда сказал: «басмач». Абукаир аль-Хорезми? Непонятно, странно… Однако, если старик задумал недоброе против меня — узнает, что я его не боюсь. Я ничего плохого не сделал ни Жакупу, ни кому другому, и не о чем мне долго разговаривать. Мне сегодня непременно надо увидеть Лину, поговорить с ней, объяснить все…».

Старик шагал прямо к уцелевшей на одну треть, стене, под которой было подземелье. Алибек поверил в свою догадку.

«Может быть, сокровища действительно там, засыпаны песком… Им негде больше быть, как только в этом месте. Веди, веди, старик, посмотрим, послушаем, что ты скажешь».

Не дойдя до стены шагов десять, Жакуп остановился возле большого плоского камня, на который раньше Алибек не обращал внимания, и снял шапку.

— Сними и ты свою шляпу, — строго сказал старик, и Алибек, пожав плечами, тоже обнажил голову.

Жакуп взглянул на небо, поднял руки и опустил их: он будто просил внимания у неба, призывал его в свидетели. Алибек с недоумением и усмешкой смотрел на старика:

«Что он, чудак, сотворяет молитву или с ума сошел?»

Жакуп указал на камень рукой:

— Его надо приподнять он тяжелый — я один не могу…

Что-то загадочное, должно быть, лежит под этим камнем, и оно, конечно, имеет отношение к сокровищам! Алибек с готовностью подошел и, наклонившись, ухватился за край камня, напряг все силы. С помощью Жакупа он поднял камень и поставил его на ребро.

— Держи так, — приказал старик.

Алибек удерживал плоский, как жернов, камень в вертикальном положении. Жакуп нагнулся и разгреб песок.

Его ногти царапнули о что-то жесткое. Показались два кирпича, старик отложил их в сторону. Под ними была выкопана яма. Жакуп опустил руку в яму и осторожно достал что-то легкое, как пустая бутылка. Алибек присмотрелся. Нет, это была не бутылка, а старая солдатская фляжка, сделанная, вероятно, из алюминия. Она, видать, очень долго лежала в земле — металл настолько подвергся окислению, что фляга развалилась в руках Жакупа, как только он, сжав ее, попытался открыть пробку. В фляжке ничего не было, кроме листка бумаги, свернутого в трубочку. Старик сунул бумагу в карман и сделал Алибеку знак, чтобы он опустил камень.

Не надевая шапки, Жакуп направился к стене. Сильно заинтересованный всем этим, Алибек пошел за ним. Старик указал на три выбоины в кирпичной стене.

— Видишь?

— Вижу, — ответил Алибек, не понимая. — Что это?

— Узнаешь.

Старик повернулся и зашагал за развалины. Алибек заметил, что он бросил мимоходом взгляд влево, на входное отверстие в подземелье, и понял, что Жакупу известно о существовании этого подвала.

Жакуп остановился, положил шапку на землю и молча указал место напротив, в двух шагах от себя; выражение лица его было суровое, на Алибека он подчеркнуто не хотел смотреть, снова приобрел над ним какую-то непонятную, магическую силу власти.

Все это можно бы посчитать очень забавным, если бы дело касалось каких-нибудь пустяков, а не разговора о сокровищах…

Жакуп полез в карман, глухо проговорил:

— Я плохо читаю, а по-русски совсем не могу. Прочитай это вслух, громко. — И подал скатанную в трубочку бумагу.

Это была плотная бумага, по формату ее можно было догадаться, что листок был вырван когда-то из блокнота. Алибек развернул его.

Написано всего с десяток строчек. Буквы крупные, выведены твердой рукой смоченным чернильным карандашом; в некоторых местах фиолетовая краска поблекла, вылиняла, в верхнем правом углу расползлась от сырости, но все же Алибек прочитал отчетливо и громко, как того и требовал старик, только под конец его голос задрожал:

Я, Жакуп Иманкулов, клянусь над могилой своего сына, без всякой вины зверски убитого басмачами из банды Джунаид-хана, что буду, пока жив, мстить им за твою, Сарсек дорогой, смерть, за их издевательства надо мной, за грабежи, насилия и убийства трудового народа. Я иду вместе с теми, кто спас мне жизнь, буду в одном ряду с ними сражаться под красным знаменем до тех пор, пока ни одного басмача не останется на свободной казахской земле.

За неграмотного расписались

командир отряда Н. Стольников

Краснофлотцы-десантники

В. Разинкин

М. Фахрутдинов

И. Корниенко

— Что это значит, Жаке? — пробормотал Алибек, возвращая листок.

Жакуп поднял голову и в упор посмотрел из-под нахмуренных бровей на Алибека.

— А вот что! — резко и четко сказал он. — Ты, Алибек, сын басмача Абукаира аль-Хорезми, должен ответить мне за преступление своего отца…

Алибек вздрогнул, отступил на шаг.

— Жаке, что с вами? Вы в своем уме?

— Да, — невозмутимо холодно отозвался Жакуп и стал медленно расстегивать, пуговицу за пуговицей, халат.

У Алибека путалось в голове: «Что задумал старик? Пусть он знает моего отца, но я-то причем? Неужели он полезет драться? Ведь я ударом кулака сшибу его с ног. Он думает воспользоваться тем, что я по возрасту не смею сказать слова поперек казаху преклонных, почтенных лет? Я не намерен терпеть оскорбления…»

Старик справился с последней пуговицей, распахнул и снял халат. Алибек опять вздрогнул, увидев оправленную медью блеснувшую рукоятку ножа в кривых ножнах, сунутых за пояс.

У Жакупа был нож басмача, заживо погребенного вот в этом подземелье!

«Ах, вот что! — догадался Алибек. — Старик следил за мной, он после меня лазил в подземелье, тоже за сокровищами, и не нашел их, и подумал, что они в моих руках, а на его долю остался только этот нож. Старик угрожает местью, нагоняет страх, хочет доли. Чудак несчастный, как и я. Но при чем тогда эта бумага с его клятвой?»

— Вы хотите мстить мне, Жаке? — спросил Алибек, — За что?

— У нас будет долгий разговор, — сурово сказал старик и указал на кучу кирпича. — Садись! — и сам сел напротив. — За что, спрашиваешь? — Он кивнул головой на остатки стены. — Я показывал тебе ямки на кирпичах. Это следы пуль, пронзивших грудь моего сына; он похоронен там, где лежит камень. Убийцами были басмачи, твой отец. Они хотели вот этим ножом выколоть мне глаза и отрезать язык. Меня спас Бикентиш со своими бойцами…

Алибек не мог усидеть, поднялся, зубы его стучали.

— Позвольте, Жаке… Но я… при чем? Я не знал отца, жил в детдоме, воспитывался без отца. Почему я должен отвечать за его грехи? Советская власть ему все простила.

— А мне ты ответишь, — упрямо сказал старик, — я простить не могу. Сядь, говорю, и слушай. Ты не отвечал бы за него, если бы шел другой дорогой. Ты шел правильной дорогой до встречи с отцом, я знаю… Зачем тебе понадобился труп басмача — убийцы моего сына? Я видел, как ты ходил сюда.

«Старик не имеет понятия о сокровищах, — догадался Алибек. — Я не должен проговариваться», — и сказал:

— Я не знал, что там труп. Зачем он мне нужен? Я полез в этот подвал, потому что увидел вход. Просто из интереса полез и очень напугался, когда увидел труп.

— Врешь, — стиснул зубы старик. — Ты бы рассказал об этом и не скрывал. Только стервятники летят туда, где лежит труп. Ты дважды ходил в этот подвал…

«Он следил за мной, но не знает, зачем я ходил туда, — повторил про себя Алибек. — Надо держать ухо востро». Притворно удивившись, он воскликнул:

— Не понимаю, чего вы от меня хотите, Жаке?

— Не называй меня «Жаке», — прогремел старик. — Я должен убить тебя.

— Что? — Алибеку вдруг стало весело: ему угрожает древний старик! Что из того, что у него за поясом нож? Одно движение — и нож вылетит из его рук. Это смешно даже — бороться со стариком!

Жакуп как будто понял, о чем подумал Алибек, и сказал, тронув рукоятку ножа:

— Я смазал острие ядом. Не змеиным, а ядом, взятым от самки каракурта. Одна царапина и — смерть… Я бы мог отомстить иначе — пустить спящему каракурта, и тебя не было бы в живых. И ты не узнал бы, от чего умер, и никто не догадался бы об убийстве: укус каракурта — случай не редкий в пустыне, эти ядовитые твари гнездятся там, где и не ожидаешь, могут за одну ночь соткать паутину в сапоге. Но мне хотелось, чтобы ты знал, кто и за что тебя наказывает.

Тут уж Алибеку стало не по себе: старик не шутит, у него продуманные намерения.

— Но все-таки мне непонятно, чем я, — Алибек ткнул себя в грудь, — чем я провинился перед вами, за что вы хотите меня убить?

Старик потупился, угрюмо проговорил:

— Я дал клятву — отомстить за сына: ты сам читал. Я ездил вместе с Бикентишем и его бойцами по степи, мы гонялись за басмачами, но мне не удалось убить ни одного. Я не был приучен убивать — мое дело было пасти скот. Я плохо стрелял, и мои пули пролетали, не задев басмаческой головы. Когда Джунаид-хан, твой отец и оставшиеся в живых басмачи убежали за границу, а Бикентиш со своим отрядом снова сел на железные лодки, которые, когда идут по воде, стреляют часто, как пулемет, я сказал Бикентишу и всем краснофлотцам: «Поезжайте в Арал и дальше в Москву. В наших степях не будет басмачей. А если придут, я сам рассчитаюсь с ними, они виноваты в смерти моего сына, и я отомщу за него. А пока не отомстил — не подниму камня на его могиле и не выну клятвы, которую вы подписали за меня, Жакуп не подведет вас. Только когда отомщу, отрою могилу сына и перенесу прах его на кладбище и там поставлю ему надгробие с надписью…»

— Но за что должен погибнуть я?! — воскликнул, рассердившись Алибек. — Чем я виноват?! Вы все говорите о прошлом, когда мне было от роду один год. Убили бы лучше тогда.

— Дурак, — обиделся Жакуп. — Только басмачи убивают младенцев… Как ты не поймешь! Ты пошел по следам отца, как ходит волчонок за матерым волком. Я тебе говорил, что Бнкентиш спас мне жизнь. Ты знаешь, что это за человек! Я обязан ему своей жизнью. И что я вижу? Сын басмача, убийцы моего Сарсека, оскорбляет дочь Бикентиша, хватает ее… Насильник! В тебе кровь басмача, ты должен сегодня умереть. Я видел, как она бежала от тебя вся в слезах, видел разорванную одежду на груди, слышал, как она с презрением кричала тебе… Я давно слежу за тобой, знал, какой дорогой ты идешь, но пока молчал. А тут кончилось мое терпение…

Эти слова ошеломили и возмутили Алибека. Сумасшедший старик — что он выдумал! Но попробуй убеди его в обратном, он это же скажет Стольникову и всем… И Алибек как можно почтительнее, с вынужденной улыбкой, прижимая руку к груди, сказал:

— Жаке, вы ошиблись. Клянусь, я говорю правду. У нас с Линой любовь…

Жакуп сухо саркастически рассмеялся, закашлялся и сплюнул в сторону.

— Кха, любовь! Девушка бежит от него, чуть не кричит — спасите! — а он — любовь… Не дурачь меня.

— Вы старый человек, вы не поняли, могли не понять, что произошло между нами, — попробовал образумить старика Алибек. — Я вам объясню.

— Ну, скажи!

«Но мне нельзя говорить о сокровищах», — напомнил себе Алибек и замялся. Жакуп злорадно усмехнулся:

— Ты не придумал, что сказать. И не думай. Меня не обманешь, я тебе не поверю. Только за то, что ты так обидел дочь Бикентиша, тебя надо бы посадить в тюрьму. Но я говорю сыну басмача, который пошел по пути своего отца — да не будет ему никогда прощения ни здесь, на земле, ни на том свете! — что он должен ответить мне и за смерть моего Сарсека… Я должен убить тебя, Алибек Абукаиров.

Жакуп выдернул из ножен нож, тронутый ржавчиной, Алибек вскочил, бледный, с кривой стыдливой усмешкой на губах, сжал кулаки.

— Я по праву невиновного буду защищаться, — крикнул он. — У нас нет закона на самосуд.


Старое русло

Старик смотрел на кончик ножа, покрытого чем-то темным.

— Невиновным был сын мой, а его убили возле этой стены, на глазах у отца. Но ты трижды виновен: ты ступил на путь басмача, ты обманывал нас всех, ты смертельно обидел дочь Бикентиша, одного волоса которой не стоишь… Ты говоришь, нет закона на тебя. Врешь, у меня есть три закона: первый — право отомстить за сына; второй — ненависть к врагам, истязавшим наш народ, к трижды проклятым басмачам, а ты — ветка от них; третий — преданность Бикентишу и его друзьям, я их не дам в обиду. Вот как! А ты говоришь — нет закона.

Алибек совсем растерялся. Броситься бежать? Но куда? Только в лагерь. Но разгневанный Жакуп придет и туда и если не убьет его отравленным ножом, то опозорит перед всеми, расскажет то, что говорил здесь. Сумасшедший старик! Скрутить бы его… Но опасно подступиться: достаточно царапины ножом, который держит он наготове, — и смерть неминуема… Он, охваченный жаждой мести, не будет дорожить жизнью, которая вся позади, но Алибеку еще так хочется жить. Сколько же несчастий опрокинулось на голову его! Да, верно — на пути Джунаид-хана только трупы…

И надеясь на что-то еще не придуманное, что выведет из-под смертельного удара, который может быть всего только комариным укусом, он попросил Жакупа рассказать, что тут произошло во времена этого проклятого Джуиаид-хана, чтобы хоть, умирая, знать.

Жакуп бросил на него невидимый под наплывшими в морщинах веками взгляд, усмехнулся, сунул обратно нож — он вошел в ножны со стуком — и указал на кирпичи.

— Садись, расскажу. Ты прав, тебе это надо знать. Только знаю ли я столько слов, чтобы рассказать все это? Но ведь такое приходится рассказывать всего один раз в жизни, и слушать тебе тоже один раз. И я попытаюсь сделать это.


Обман | Старое русло | Двадцать пять лет назад