home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Давние друзья

Стольников сидел в палатке один и думал о дочери. Время было далеко за полдень, а Лина не появлялась. Не видно было в лагере и Алибека. Конечно, они где то вдвоем и, пожалуй, любят друг друга. Пусть даже Алибек и расскажет о своем отце, — а он так и сделает: он честный, — это не изменит положения. Лина отлично понимает, что дети не выбирают отцов, это невозможно, и Алибек не виноват.

И все же сердце протестовало против Алибека, хотя Николай Викентьевич и чувствовал, что правда не на его стороне. Мешать им, противодействовать — значит, признать, что он не такой, каким считает его дочь, дать понять ей, что он до сих пор лицемерил, превознося честность и правдивость превыше всего.

Он стал думать об Алибеке только хорошее, находил его красивым, все поступки его благородными, и этим старался подготовить себя к тому, чтобы спокойно встретить сообщение Лины и Алибека о взаимной любви, когда она или они оба скажут ему об этом. И он уже готов был поверить в их счастье, если бы не беспокойная мысль о своей жене, о матери Лины, — она никак не согласится, что дочь может найти свое счастье где-то в пустыне… Жена обвинит во всем его, Николая Викентьевича, который не предостерег дочь.

В палатку, нагнувшись, шагнул Жакуп. Он не спросил, можно ли войти, даже не поздоровался с профессором, бросил к его ногам нож с желтым скорпионом на ножнах, и, присев, сказал нехотя, будто речь шла о погоде:

— Мало-мало не убил Алибека…

И полез за бутылочкой с насом.

Николай Викентьевич изумленно смотрел на него, взглянул на нож и снова уставился на Жакупа.

Отсыпав на ладонь немного мелкого табаку, старик заложил его за нижнюю губу, спрятал за пазуху бутылочку, подвигал языком, сплюнул и теперь счел нужным произнести еще несколько слов к пояснению сказанного:

— … Алибека, сына Абукаира аль-Хорезми… Помнишь, Бикентиш, того басмача, на белой лошади? Ты гнался и стрелял в него, тут, возле развалин? Это он приказал убить Сарсека и меня, Сарсека они убили, а меня спас ты…

Старик взял нож, выдернул его из ножен.

— Вот этот нож был возле моих глаз. Абукаир приказал выколоть мне глаза и отрезать язык… Я об этом рассказывал двадцать пять лет назад. Ты забыл, Бикентиш?

Сунув нож в ножны, Жакуп бросил его в угол палатки.

— Расскажи спокойно, старый дружище, что все это значит! — наконец задал вопрос изумленный Стольников.

— Э, Бикентиш! Жакуп слишком стар, чтобы волноваться. В моих жилах кровь давно течет ровно и спокойно. И ум мне светит так же ровно, как электрическая лампочка — на нее дуй любой силы ветер, она не будет мигать и ярче не разгорится.

— У кого ты взял этот нож?

— У его хозяина.

— Дружище Жакуп! Ты меня удивляешь все больше и больше. Не можешь ли ты хоть кратко рассказать, что произошло. Не тяни, у меня и так нервы напряжены до предела. Может быть, необходимо что-то сделать, предпринять?.. Рассказывай кратко — хоть по-казахски, хоть по-русски — как удобнее. Ну, я слушаю, начинай по порядку…

— Нет, Бикентиш, — вздохнул старик. — Ты не волнуйся, ничего принимать не надо… А рассказывать мне трудно. Я сегодня выпустил из рта, столько слов, сколько за год не выпускал. Я говорил так много и сильно, как ты говорил, помнишь, на митинге, когда вы уезжали на железных лодках обратно в Аральск… Я устал от слов.

— Зачем же ты пришел ко мне? — не выдержав, вскричал Стольников. — Жакуп, дорогой, говори…

Николай Викентьевич все-таки раскачал старика и выжал из него самое главное, старик коротко передал разговор с Алибеком.

— Ты видел мою дочь? — задал Николай Викентьевич щемящий сердце вопрос. — Что с ней?

— Видел. Плачет…

— Где она?

— В степи. Отдыхает. Придет…

— Ты имел серьезное намерение убить Алибека?

Старик поднял глаза, расширил насколько мог, и Стольников заметил в них глубоко затаенное страдание.

— Эти глаза видели, как убивали моего единственного сына… Бикентиш, если бы при тебе твою единственную дочь схватил насильник, ты что чувствовал бы?

У Стольникова задрожали руки, сами собой сжались кулаки.

— Не знаю… Сейчас боюсь сказать… Но, дружище, я чувствую, мне надо пойти к дочери. Где она?

— Не надо, Бикентиш. Она скоро придет. Не волнуйся, верь старому Жакупу, ничего опасного нет…

Немного успокоившись, Стольников сказал:

— Значит, ты не имел намерения убить Алибека? Это хорошо. Но как ты мог решиться угрожать ему ножом? Он мог подумать, что ты не шутишь, мог, обороняясь, выхватить нож и ударить тебя.

— Я сказал, что нож отравлен ядом каракурта и маленькая царапина смертельна. Но сказал это для страха…

— Как я понял, все сводилось к тому, чтобы напугать Алибека?

— Нет, — твердо сказал старик. — Мои глаза видели смерть сына от руки его отца, и я сказал Алибеку, что должен убить его. У меня было такое желание. Но не убил. У него в голове еще много глупостей, он хоть и ученый, а плохо понимает, что делает. Он сказал мне: «хочешь — убивай, я от жизни ничего хорошего не жду!». Я плюнул и сказал: «Глупый!»

Потом он рассказал мне, что искал тут сокровища Джунаид-хана. Помнишь, Бикентиш, те бандитские тюки, которые вы нашли в развалинах? Я тогда ничего не знал о них и не спрашивал, что там спрятали басмачи: дело военное, не мне знать. Теперь можно спросить. Может быть, правда там было золото?

Многое сразу же стало понятно Стольникову. Покачав головой, он с горечью в голосе сказал:

— Так, так… Выходит, Григорий Петрович был прав. Алибек пошел в экспедицию с целью найти клад. Я был о нем лучшего мнения… Что, спрашиваешь, было в тех тюках? Золото, ценные вещи, награбленные Джунаид-ханом. Басмачи не могли все увезти с собой и спрятали в подземелье этих развалин. Тогда я не сказал никому, что в тюках, — внутри свернутых ковров было золото. Я не мог выделить много людей из отряда, чтобы сопровождать катер в Аральск. Охрана была малочисленной, и если бы пошел слух, что на катере везут золото, бандиты напали бы на него и ограбили… Да, да, тогда я придумал просто и хитро — никто ни о чем не знал, и большие ценности были сданы в казну государства… Почему басмачи непременно хотели убить тебя и Сарсека, мне ясно было и тогда: никто не должен знать о спрятанных сокровищах. Но теперь мне ясно и другое: Джунаид-хан, этот Абукаир и другие басмачи считали тебя, Жакуп, покойником, который ничего не скажет. А ты остался в живых и сказал нам.

— Разве я говорил о золоте? — пожал плечами старик. — Я о нем ничего не знал. И знать не хочу. Зачем мне золото? Разве оно заменит Сарсека?

— Теперь-то я все хорошо помню: ты сказал только о вьючных лошадях, которых привели с собой басмачи. А когда они удирали, вьюков мы уже не видели. Стали искать и нашли их… Значит, Абукаир перед своей смертью сказал Алибеку о запрятанных сокровищах, и Алибек искал их.

— Искал не только Алибек, а и хозяин этого ножа, — кивнул в угол палатки Жакуп.

— Сколько, думаешь, старина, лежит этот труп в подземелье?

— Пятнадцать лет, — уверенно ответил Жакуп.

— Значит это произошло примерно в тридцать втором-тридцать третьем году. Мне вспоминается одна заметка в Кзыл-Ординской газете… Да, это было в тридцать втором году, я приезжал из Москвы в командировку. Тогда и прочитал заметку. В ней рассказывалось, что возле города был обнаружен труп мужчины с глубокой ножевой раной в спине. Убийцу не нашли, но странно было не это, а то, что никто не узнал убитого. Было только установлено, что неизвестный человек приходил к мулле просить отпущение грехов, а на другой день был найден мертвым. Уверен, что Григорий Петрович, если рассказать ему эти факты, будет утверждать, что убитый был сообщником того, чьи останки догнивают здесь, в подземелье, и убит этим ножом…

— Они грызлись из-за сокровищ, которых нет, как голодные собаки из-за кости, — Жакуп рассмеялся и сплюнул. — Но, Бикентиш, я не хочу такое говорить про Алибека, он не виноват. Убивают врагов, а на Алибека у меня не поднялась бы рука…

Старик помолчал, взглянул на Стольникова, снова опустил глаза, опять посмотрел. Что-то ему хотелось спросить, но он не решался. Наконец он заговорил:

— Бикентиш, есть одна просьба. Надо откопать Сарсека и отвезти на кладбище. Я сам откопаю. Пусть только Митриш делает гроб…

— Да, да, я скажу. У нас есть доски. Сделаем гроб и отвезем на машине.

— Я выполнил клятву. Пусть я не убил ни одного басмача, но я помогал вам, водил по пустыне, и бандиты всюду попадали под огонь ваших винтовок. На нашей земле не будет больше басмачей…

— Да, да, — подтверждал Стольников и в то же время думал: какие неожиданные повороты бывают в жизни. Несколько минут назад он готовил себя к тому, чтобы признать Алибека самым близким человеком своей семьи. Вдруг заявляется Жакуп — «Мало-мало не убил Алибека». Потом тот же Жакуп говорит: «На Алибека у меня не поднялась бы рука». Можно ли человека, которого знал и считал хорошим, сразу же возненавидеть как только его назвали плохим? А когда сказали, что он не виноват, можно ли быстро заставить себя снова уважать его? Трудно ответить на эти вопросы.

Между тем разговорившийся Жакуп продолжал:

— Еще хочу сказать, Бикентиш, — не надо говорить никому здесь, кто был отец Алибека — зачем это? Алибек не виноват. Не надо говорить, что искал он…

— И это правильно.

— Я тебе одному скажу, Бикентиш, для чего искал сокровища Алибек. Он рассказывал мне, и лицо его было белое, как солончак, — это не от страха, а от горя, — и он говорил правду…

Старик умолк и прислушался. Стольников посмотрел на брезент, закрывавший вход в палатку, — слышны были легкие, медленные шаги. Жакуп поднялся.

— После расскажу… — и вышел.

Прошла минута, вторая. Лина не показывалась. Конечно, она догадывалась, что отцу все известно: ведь только что вышел Жакуп, а он все знает… Но вот она откинула брезент, и Стольников ужаснулся при виде дочери — так она изменилась. Глаза были красные от слез, щеки бледные, нос заострился, губы припухли, волосы смяты. Она не скрывала перед отцом своего страдания, села возле него и прошептала:

— Папа, ты все понимаешь… Я хочу уехать. Мне очень тяжело.

— Ложись и отдыхай, — сказал Николай Викентьевич и подумал: «Не буду говорить ей о том, что рассказывал сейчас Жакуп. Хватит пока и того, что знает…»


Двадцать пять лет назад | Старое русло | Самое ценное