home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Цветок пустыни

Кругом было тихо, в палатке безопасно, под одеялом тепло, но несмотря на позднее время сон не шел к Лине. Впервые в жизни она ночевала не дома, спала не в кровати, а прямо на земле, прикрытой рыжим войлоком. Впервые в жизни она попала в пустыню, оказалась среди многих незнакомых людей. Ей пока нравилось все — и тряская езда в машине, и жаркое солнце, и пыль, и чаи на свежем воздухе; не понравился только спор, очень ожесточенный, бесполезный, ненужный. Она заметила, что и отцу этот спор не нравился.

— Папа, ты спишь? — тихо окликнула она отца.

— Нет еще…

— Ты думаешь, что Юрий Сергеевич не прав?

— Он сам точно не знает, в чем он прав. Под конец я заметил, что ему просто нравится спорить с нами, и все. И не стоило так кричать всем нам и зря сотрясать спокойный воздух пустыни.

— Здесь мне очень нравится.

— Пока мы еще не в пустыне, а на краю ее. Завтра доберемся до места. Меня беспокоит — найдем ли там воду?

— Вы будете копать колодец?

— Разумеется.

— А если не будет воды?

— Должна быть. Пока не найдем, придется возить воду из Сыр-Дарьи.

— Это далеко?

— Километров тридцать-сорок. Используем для этого верблюдов.

— Папа, разреши мне завтра ехать на верблюде?

— Пожалуйста. Только пожалеешь потом. На машинах мы через два часа будем на месте, а тебе придется ехать под зноем, на ветру, в пыли целый день. Но я не возражаю. Привыкай ко всему. Только не вздумай ехать в этой безрукавке — сгоришь.

— Узнает мама, что я езжу в пустыне на верблюде — ужаснется…

— Ради этого не стоит ехать.

— Узнает, что мы спим на земле, а рядом змеи, — с ума сойдет.

— Да, с ними шутить нельзя. Я как-то забыл о них… Хорошо, что Жакуп с нами.

— Он, кажется, очень хороший. Но почему, папа, он предупредителен только к тебе, а с другими даже не разговаривает?

— Может быть, потому, что я однажды оказал ему помощь…

— Расскажи, папа.

— Когда-нибудь в другой раз. Уже поздно, спи. Если ты и впрямь хочешь ехать с Жакупом, надо хорошо отдохнуть. Караван выйдет очень рано. Просыпайся и сама иди к Жакупу, меня не беспокой. Скажи старику, что я разрешил. Он тебя напоит чаем, и вообще — если с ним, я не буду беспокоиться. Только не вздумай расспрашивать его о том, какую услугу оказал ему твой отец. Он ни слова не скажет и еще обидится. Жакуп считает оскорбительным для себя разговор ради того, чтобы удовлетворить чье-то любопытство.

Лина спала крепко, как может спать здоровый человек на вольном воздухе, не обремененный никакими заботами, и чуть не проспала.

Жакуп поднялся еще до солнца. Разбудил Алибека. Вдвоем они начали вьючить верблюдов. Жакуп, наконец, счел нужным спросить кое о чем своего спутника.

— Ты чей?

— Джетымов. Из Сыр-Дарьинского района, аул Биркуль.

Старик склонил голову, задумался.

— Твоего отца звать Джетым?

— Нет, я рос без отца и долго не знал его.

— У тебя не было родственников, чтобы усыновить?

— Не знаю… Говорят, они не хотели…

— Как же звали твоего отца?

— Абукаир.

Старик быстро взглянул на Алибека, и его узкие глаза вдруг расширились, брови приподнялись, отчего на лбу удвоилось количество морщин. Он, казалось, был страшно удивлен, но не сказал ни слова, отвернулся и занялся тюками, однако руки плохо слушались его, дрожали…

Алибек не заметил ничего, занятый своим делом. Да и что могло значить для Жакупа имя «Абукаир»?

В это время из палатки выскочила Лина. Она бежала, придерживая левой рукой широкополую шляпу, а правой застегивая пуговицы короткой, до талии, куртки.

— Дядя Жакуп, голубчик, — кричала девушка, — я с вами поеду, мне отец разрешил.

Жакуп уже хотел было садиться на переднего верблюда; он посмотрел на Лину, как ей показалось, недружелюбно и не обмолвился ни словом в ответ.

— Мне отец разрешил, — повторила она.

Жакуп подошел к предпоследнему верблюду, заставил его опуститься на землю, поправил вьюки так, что между горбами можно было сидеть как в кресле, свесив ноги на одну сторону. Лина села. Жакуп отрывисто произнес какое-то слово, и верблюд медленно поднялся.

— О, как высоко! — весело воскликнула девушка. Алибек, наблюдая за ней, и радовался тому, что Лина поедет с ними, и досадовал: она не обратила на него никакого внимания.

— С добрым утром… Лина, — поприветствовал он девушку.

— Доброе утро, Алибек! Как хорошо!

Караван медленно двинулся берегом Куван-Дарьи.

Утро только началось. Солнце еще не взошло, но восток уже пылал ярко, алел морем тюльпанов, и все небо просветлело. Подул прохладный ветерок, он освежающе бодрил, и ничто пока не напоминало о скором наступлении утомительной изнуряющей жары. Внизу, в сухом русле, заросли саксаульника были покрыты дымчатым полумраком. От кустов джиды, редко разбросанных по берегу русла, тянулся сладковатый запах. Песок не резал глаза, как в полдень, сухой сверкающей белизной, он лежал внизу мягко-желтый, слегка затушеванный синим сумраком.

Лине было весело, она болтала ногами, улыбалась сама себе. Ей вспомнились ахи и вздохи матери, провожавшей ее в дорогу и наказывавшей отцу не отпускать от себя дочь ни на шаг, и это казалось смешным. Лина была довольна, что выскользнула из-под удручающей опеки матери и очутилась на просторе и свободе. В Москве она не могла сделать лишнего шага. Институт в часы занятий, квартира, изредка театр и кино вместе с матерью или с подругой из соседней квартиры, вместе с отцом купание в бассейне — вот все, что она знала, видела, чем жила до сих пор.

Мать при всяком удобном случае говорила о благоразумии, о том, что позволительно и что непозволительно, причем оказывалось, что почти все непозволительно — даже пройти по улице вдвоем с однокурсником или потанцевать на студенческом вечере, — и постоянно напоминала, что она дочь профессора и, значит, должна быть какой-то особенной девушкой… Но какой — мать, кажется, сама плохо понимала.

Сейчас мать была далеко, и Лина чувствовала себя свободной, а это уже само по себе счастье.

Правда, рядом был отец, но это совсем другое дело. Отец в щекотливых вопросах нравственного воспитания дочери всецело положился на мать и больше интересовался успехами Лины в учебе, видел в ней задатки будущего научного работника. Впрочем, он поощрял занятия физкультурой, но постоянно сталкивался с сопротивлением матери, которая внушала, что полуобнаженные тела физкультурников развращают. Дома отец ратовал за простые, здоровые, без фальши отношения. Он часто повторял, что самое главное в воспитании молодежи — говорить ей правду о том, что ожидает ее впереди.

Стольниковы не испытывали материальных затруднений, тем не менее Николай Викентьевич был решительно против всякого подобия роскоши. Единственно, на что он не жалел денег и в чем поощрял дочь, — были книги. Их выписывали, покупали ежедневно — книгами был забит весь кабинет профессора, и в каждой комнате стояли книжные шкафы и этажерки.

Николай Викентьевич напоминал дочери при всяком удобном случае, что ее ждет впереди работа, работа и работа — независимо от того, поступит ли она в аспирантуру или пойдет по линии практической деятельности. И Лина знала это, и платила отцу той же прямотой и искренностью. Но это касалось только дела — учебы, будущей работы, в повседневную жизнь дочери Николай Викентьевич почти не вникал, положившись тут на жену.

Таковы были отношения между Линой и отцом.

И потому-то сейчас она, не чувствовавшая глаза матери и хорошо знавшая отца, была беззаботно весела: покрикивала и даже пыталась свистеть на медленно идущего верблюда.

Алибек смеялся, глядя на нее. Девушка была обворожительно хороша. С озорным сияющим лицом, в легкой куртке, туго стянутой в поясе, в широкополой белой шляпе на пышных желтовато-светлых волосах, — какой необычный седок на косматом неуклюжем верблюде, мерно пустыне, залитой теплыми лучами…

[текст утрачен]

— Почему — как никогда? — повернулась к нему Лина.

— Потому, что солнце еще никогда не видело на груди пустыни такого цветка, какой видит в это утро, и оттого оно так радостно улыбается.

— О, Алибек, вы начинаете говорить в стиле восточных поэтов.

— Я говорю от себя, от всего сердца, и не думаю о стиле.

— А что еще подсказывает вам ваше сердце?

— Еще оно подсказывает мне, что этот цветок надо беречь. Солнце может неожиданно рассердиться — оно над пустыней капризно — и может опалить этот цветок горячим иссушающим пламенем. Разрешите продолжать?

— Продолжайте, пока не вывихнется язык, — рассмеялась девушка.

— Еще сердце досадует на то, что эти проклятые животные привыкли тащиться один за другим и их нельзя, как коней, поставить стремя в стремя. Если бы это были кони, я, с вашего позволения, поехал бы с вами рядом и смог бы незаметно прикоснуться к невиданному в пустыне цветку.

— Как хороши эти верблюды, — хлопнула Лина по верблюжьему горбу; она ничуть не обиделась на полушутливо-высокопарные слова Алибека и задорно посмотрела на него. — Попробуйте-ка прикоснитесь!

— Можно? — Алибек приподнялся. — Я прыгну отсюда к вам, — И он встал, оперся одной ногой в горб верблюда, изготовился к прыжку.

— Не сможете.

— Прыгну.

Было невероятно, что он сможет прыгнуть на такое расстояние, но, Лина, угадав безрассудную решимость на его лице, подняла руки, как бы защищаясь:

— Нет, нет, нельзя. Вы шлепнетесь на землю и свернете себе шею.

— Посмотрим, шлепнусь ли [текст утрачен] откинул корпус, готовый прыгнуть [текст утрачен]

— Сядьте…

[текст утрачен]

— А вот и машины идут, — Лина показала на пыль, стелющуюся желтыми шлейфами.

Машины экспедиции нагнали караван. Из «газика» вышел Стольников.

— Ты не утомилась, Лина? — спросил он дочь. — Садись в машину.

— Нет, папа, я поеду и дальше так.

Выглянув из машины, Купавин крикнул:

— После такой езды вы, Лина, два дня не сможете ходить. Садитесь к нам.

— Нет, нет, спасибо.

— Жакуп, — обратился к старику профессор, — достаточен ли у вас запас воды и продуктов?

— Ие, Бикентиш[11], все есть.

— Делайте две остановки — на завтрак и обед. Смотрите за следом машин и к вечеру постарайтесь быть на месте.

— Так делаем, Бикентиш, — кивал головой в высокой меховой шапке Жакуп.

Машины тронулись. Купавин, прежде чем закрыть дверцу, помахал Лине рукой, она ответила тем же. Алибек следил за выражением ее лица, оно было безудержно веселым.

Караван продолжал путь.

День наступал ясный и жаркий. Дул слабый ветерок, он не поднимал песчаных вихрей, и горизонт не застилала желтая мгла. Тени от верблюдов и всадников становились все короче и короче, шевелясь, они скользили по песчаным барханам.

Часов около одиннадцати Жакуп остановил караван.

— Надо пить чай, — сказал он.

Бидоны с водой были приторочены к верблюжьим горбам, саксаул рос вокруг в изобилии, разложить костер и приготовить чай — дело не сложное, за него взялся сам Жакуп. Алибек и Лина отвязали скатанную валиком кошму, достали сахар и сыр. Выбрав высокий куст саксаула, они разостлали кошму в его решетчатой тени. Скоро чай был готов.

Солнечная тишина стояла в пустыне, молчание царило и за скромным дастарханом[12]. Жакуп молчал по привычке. Лина тихо улыбалась сама себе: жизнь круто переменилась, сейчас все вокруг казалось призрачным — желтые пески, добела раскаленное небо, лица необычных спутников. И почему-то не хотелось, чтобы обыденное слово вернуло к тем заботам, которые привели ее сюда… Алибек тоже был занят мыслями о превратности своей судьбы. И сейчас он не желал иного, как жить вот так, на вольном воздухе, вдали от всех, пусть даже втроем, включая Жакупа, которого он хотя и не любил, но готов почитать за отца своего, лишь бы… Но это были глупые мысли, и лучше их оставить.

После чая Жакуп разрешил отдохнуть полчаса и прилег на кошму. Лина, отломив ветку саксаула, долго рассматривала ее, потом обратилась к Алибеку:

— Странное дерево, не правда ли?

— Да, оно крепкое, тяжелое, тонет в воде, — сказал Алибек. — И очень некрасивое.

— Странное еще вот почему, — продолжала Лина, повернувшись и рассматривая высокий раскидистый куст саксаула. — Его относят к семейству маревых, то есть, лебедовых. Семейство это большей частью включает в себя однолетние травы, сорняки полей. И вдруг — пожалуйста — большое дерево, с толстым стволом, необычайно крепкое.

Алибек молчал, его не интересовало семейство маревых. Но он слушал внимательно и думал, что Лина в институте, вероятно, слывет самой красивой студенткой. Сейчас она говорила о каком-то Энглере и еще Веттштейне, которые, пожалуй, ошибаются, считая семейство маревых филогенетически примитивным; вот она соберет в пустыне достаточно материала и докажет, что прав Галлир и Гетчинсон, которые относят это семейство к высокоорганизованной группе растений…

Сейчас не было в Лине ничего озорного, легкомысленного, что очень нравилось ему. Была дочь профессора, несомненно очень умная, много знаюшая — и все…

— А это — тамариск, я узнала, — Лина показала на другой куст. — Жаль, что сейчас не весна… У тамариска очень красивые цветы, правда, Алибек?

— Что? Да, цветы красивые, бывают розовые, белые, фиолетовые — собраны в кисти, — Алибек показал руками форму кистей. — Но я говорил, что на груди пустыни еще не было такого красивого цветка… — попытался он вернуться к прежнему разговору, но из этого ничего не получилось. Лина даже не улыбнулась, она отломила веточку тамариска и принялась рассматривать ее.

Тут поднялся Жакуп, достал бутылочку с мелким табаком, насом, отсыпал его на ладонь и ловко отправил в рот.

Снова равномерное покачивание на верблюде. Уже утомительным стало однообразие пустыни. Солнце палило нещадно, оно прожигало тонкую материю, припекало плечи. Лина часто снимала шляпу, подставляла открытое разгоряченное лицо ветру. Но ветер не освежал, он был горячий и сухой.

Исчезло из виду сухое русло реки. Пропала тень от верблюда, солнце стояло прямо над головой — попробуй узнать, где юг, где север. Лине стало казаться, что они никуда не движутся, верблюды переступают ногами на одном месте.

«Они не знают, куда идти, — подумала она. — След машин давно исчез. А Жакуп спит». Старик сидел ссутулившись, и можно было подумать, что он крепко спит, забыв обо всем на свете.

Лина, обернувшись, посмотрела на Алибека — он тоже склонил голову, то ли в глубокой задумчивости, то ли в дремоте. Она хотела окликнуть его, но во рту пересохло до боли. Лина почувствовала себя страшно уставшей, не способной поднять руку и помахать ею. Разболелась голова, в глазах потемнело. Пустыня поплыла, закружилась. Пятна барханов слились в желтые полосы.

«Я упаду, расшибусь», — мелькнула мысль. — Алибек! — крикнула она изо всех сил и не услышала своего голоса…

Алибек, вскинув голову, увидел, как склонилось, ползет вниз безвольное тело девушки, шляпа ее упала и покатилась, подхваченная ветром. Приподнявшись, он изо всех сил прыгнул с высоты вперед, не думая ни о ногах, ни о голове своей. Он упал, но тут же вскочил и успел подхватить ее тело.

Лицо Лины стало неузнаваемым — кожа покраснела, губы подергивались, глаза были полуприкрыты. Дышала она редко и прерывисто. «У нее — солнечный удар, — догадался Алибек. — Еще бы! С непривычки, в такую жару…».

Поблизости рос кустарник. Алибек кинул на него свой пиджак и положил Лину так, что тень закрыла ее лицо. Потом открыл флягу, намочил носовой платок и положил ей на голову. Затем расстегнул куртку на ее груди, отыскал в карманах платок и, намочив его, стал растирать щеки, шею.


Старое русло

Когда подошел Жакуп, опасность уже миновала. Лина открыла глаза. Старик сначала не понял, что произошло. Увидев полуобнаженную грудь девушки, он грозно прикрикнул на Алибека. Тот встал, опустив руки, пояснил:

— У нее случился солнечный удар.

Жакуп, кажется, не сразу поверил. И в этом не было ничего удивительного. Он вырос под солнцем пустыни, знал, как опасен укус каракурта и змеи, многое знал о пустыне, однако не знал, что такое солнечный удар. Он по привычке носил меховую шапку — и никогда не бывало плохо голове от солнца. Конечно, дочь Бикентиша еще не испытывала такой жары — вот отчего это… Ай-яй, нехорошо теперь будет старику перед Бикентишем.

— Не надо жалеть воды, — сказал он Алибеку. — Давай больше…

Скоро Лине стало лучше. Она отослала прочь и Алибека и Жакупа и стала умываться. Солнечный удар мог кончиться хуже, но не об этом она думала. Ей было неприятно оттого, что она оказалась такой слабой, что желание ехать на верблюде было с ее стороны необдуманным поступком, капризом, и надо бы послушаться отца и Юрия Сергеевича.

Жакуп сказал, что они поедут только тогда, когда спадет дневная жара. Вдвоем с Алибеком они соорудили палатку, и Лина поместилась в ней. Она хорошо отдохнула и почувствовала себя совершенно здоровой.

Она, конечно, расскажет отцу обо всем этом, но так, чтобы случай этот выглядел незначительным — просто закружилась голова от непривычной езды и пришлось задержаться в пути. А пока все хорошо, и она вполне здорова…


Куван-Дарья | Старое русло | Улькен-Асар