home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 2

— Галина Григорьевна, спасибо огромное за нашу встречу, — поднявшись домой, Таня в коридоре, не раздеваясь, набрала телефон учительницы, чтобы узнать, как она добралась, и поделиться впечатлениями.

— Танечка, а у нас еще гулянка продолжается, — возбужденным голосом ответила та. — Мы тут с Игорем и Ольгой не только чай попиваем, но и коньяк. Кстати, говорили о тебе, какая ты красивая. Вон Федулов утверждает, что ты стала значительно интереснее, стрижка удачная и в целом…

Таня засмеялась:

— Передайте, что когда он был юным и красивым, я для него была не достаточно привлекательна, а теперь, когда он стал толстым и лысым, я в его глазах похорошела.

— Я все слышу, за лысого ответишь! — закричал в трубку обиженный профессор.

— Я хотела спросить, кто вам фотографии должен сделать? — вернулась Таня к разговору с юбиляршей.

— Женя, он у нас всегда этим занимался. Мне кажется, у него какой-то особенный аппарат был.

— Цифровой, наверное. Я вам перезвоню, мне тоже хотелось бы получить кадры с нашей исторической встречи. Я дочке много рассказывала о вас и о нашем классе, хочу теперь показать тех, с кем она еще не виделась, — поделилась своими планами бывшая ученица.

— Тогда лучше познакомиться лично. Вот Ольга тут предлагает на следующую встречу привести детей, они у многих примерно одного возраста, может, подружатся.

— Тань, — включилась теперь в разговор Ольга, — надо разбить их на две возрастные группы: старшие и младшие, и пусть общаются.

— Тебе бы, воспитатель, всех на группы разбивать. Скажи мне лучше, ты ко мне на эфир придешь? — задала вопрос по существу редактор телепрограмм.

— Ни за что! Я же трусиха ужасная, я со страху онемею, — испугалась Оля.

— Но ведь уроки давать тоже страшно? — напомнила Таня.

— Уже нет. Но первые десять лет это была катастрофа — меня завуч в класс впихивала. Ты лучше Надьку или Наташку позови, Ирку можно, ей по-моему, все равно где выступать, за столом или в студии, — посплетничала Ольга.

— Ладно, не буду вам мешать, но вы давайте закругляйтесь, а то Галина Григорьевна, наверное, устала, — забеспокоилась Луговская.

— Сейчас допьем и больше не будем, — твердо пообещала довольная хозяйка и попрощалась.


Тихонько, чтобы не разбудить дочку, Таня прошла на кухню и включила свет. За столом, на высоком детском стульчике, сидел кот невообразимо огромных размеров и строго щурился на загулявшую хозяйку.

— Василий, ты что, меня проверяешь? Может, еще дыхнуть? — Глава маленькой семьи попыталась отстоять свои права на личную жизнь.

Но кот не позволил никаких вольностей. Чихнув в знак негодования ей в лицо, он тяжело спрыгнул и, задрав хвост, демонстративно удалился, не удостоил вниманием не только хозяйку, но и свою миску с положенным ему на ночь сухим кормом.

— Ну и ладно, я одна буду чай пить, — проворчала ему вслед хозяйка и включила чайник.

«Где же, интересно, могут быть те старые стихи, из-за которых сегодня Мак так разволновался? Я их и забыла совсем. Помню только, что там были любимые символы огонь и вода, а больше ничего. Странная штука — память. Как это великие люди пишут в старости мемуары, рассказывая, какое на ком было платье полвека назад и кто кому что говорил? Выдумывают, наверное. Поэтому и ждут старости, чтобы некому было возразить. Надо посмотреть в альбоме про Дашкин первый год жизни. Там лежали еще какие-то листки. Это не то, а вот это…»

Раскрыв пожелтевший тетрадный листок, Татьяна прочла забытые слова, написанные старательным ученическим почерком.


Ты повенчан свободой,

Ты отмечен перстом.

В темно-синие воды

Я нырну за кольцом.

На скалистом утесе

Цепью я прикуюсь

И полет твой отвесный

Буду ждать и дождусь.

Разожгу я вулканы,

Наколдую кругом,

Чтобы все твои планы

Не пошли кувырком,

Чтобы видеть полеты.

Чтобы слышать стихи,

Чтобы жизнь мимолетна

Была в громе стихий.

Ты повенчан свободой,

Я тебе не нужней,

Чем те синие воды,

Что под лодкой твоей.

«Да. Хорошо, что мне как редактору не придется объяснять автору, почему этот текст не подходит, — заключила Татьяна. Тогда мне казалось, что эти слова, вырвавшиеся из сердца, гениальны. Почему я была поражена, что Галина Григорьевна догадалась?» — Ухмыльнувшись этим мыслям, она принялась укладывать в полосатую икеевскую коробку для бумаг фрагменты своего архива. Однако наткнувшись на старый альбом с фотографиями, в задумчивости присела у стола.

«Куда уходят люди с фотографий? Вот где эта веселая молодая женщина в сарафане, что сидит рядом с седовласым красавцем? Наверное, они где-то продолжают говорить о чем-то абстрактном, но важном. А я и папа покинули то лето. Если бы мы так и сидели там, на даче под Серпуховом, я не постарела бы, а папа был бы жив, и Дашка, отвыкшая от асфальта, не разбила бы коленки, вернувшись в город».

— Мам, что случилось? Ты почему не ложишься? — раздался неожиданно за спиной Тани голос дочери. В отличие от своих пятнадцатилетних сверстников, голенастых и упитанных, Дарья была похожа на настоящего подростка — щупленькая, с трогательными веснушками на лице и в детской пижаме с утятами, из которой она выросла, но упорно с этим не соглашалась.

— Ты что вскочила? — искренне удивилась многострадальная мать, обычно тратящая драгоценное утреннее время на повторение одной и той же фразы: «Даша, вставай!»

— Меня Васька разбудил. Начал нагло за уши кусать. Что с ним? Ты ему еды не дала, что ли? — упрекнула девочка.

— Нет, это я пыталась отстоять независимость. Пришла, а он сидит с таким видом, будто я ему денег должна. Ну, знаешь, как он умеет. А потом пошел тебе жаловаться: мол, ты спишь, детка, а мать твоя домой за полночь явилась. Редкая зараза наш котик! Чайку хочешь? — заискивающим тоном предложила мать.

— Давай. А ты что тут делала? Фотографии смотрела? — полюбопытствовала Даша.

— Не только, в наших бумагах хотела кое-что найти, — наливая воду в чайник, откликнулась Таня.

— А что именно? Секретное что-нибудь? — Девочка не могла упустить возможность разузнать взрослые тайны.

— Да, это было большим секретом двадцать шесть лет назад, — усмехнулась загадочная мать.

— А сейчас? — погрустнела разведчица.

— Сейчас тоже оказалось тайной для одного человека, замешанного в эту историю. Сырок глазированный будешь? — решила перевести разговор мать.

— На утро останется? — спросила Даша, подтвердив расхожее мнение о практичности современных подростков.

— Нет, последний, — пошарив в холодильнике, констатировала хозяйка.

— Тогда давай сушки со сгущенкой, — быстро сориентировалась в ситуации девочка, сообразив, что в час ночи ей не будут рассказывать о вреде сладкого для зубов. — А ты мне свои секреты покажи.

— Да, ты приключения Блинкова-младшего меньше читай, а то тебе везде будут клады и шпионы мерещиться. — Мама подвинула дочке чашку и добавила: — Секрет совсем обыкновенный — мои детские стихи.

— Как? Ты тоже стихи писала? — Дашка от удивления утопила сушку в банке.

— Та-а-к! — пропела в ответ мать. — Что значит тоже? Ну-ка, давай рассказывай, давно ли ты у нас стихотворишь?

Проговорившееся дитя покраснело, потупилось и стало усердно жевать.

— Хватит скромничать, все свои. Интересно же посмотреть, как зарождается талант, Дашка, давай читай!

— Мам, сначала ты, ладно? — вцепившись в кружку, как в спасательный круг, попросила девочка.

— Ну, ладно, пожалуйста. — Татьяна протянула дочери сложенный листок: — На, прочти сама.

— Прикольно, особенно про цепь, — с подростковой немногословностью похвалила дочь. — Это тебе сколько лет было?

— Всего на год больше, чем тебе сейчас, — с удивлением отметила мать.

— А о ком это ты? — Дитя смотрело в корень.

— О Маке, я в него была влюблена с восьмого класса. — И, не желая задерживаться на этой теме, напомнила: — Ну теперь давай ты, доставай свои стихи или наизусть помнишь?

— Помню, конечно. Но лучше я тебе написанные принесу.

Дашка скрылась в недрах темной квартиры. Через несколько мгновений раздалось раздраженное Васино мяуканье, затем какое-то шуршание, из чего прислушавшаяся к звукам в ночной тишине дома мать поняла: «Похоже, кот охраняет ее сокровища. Значит, прячет их в кресле, и правильно». Дочь появилась на кухне, щурясь на яркий свет и прижимая к голому животу, не прикрытому пижамой, тетрадку в яркой обложке.

— Мам, ты только прочти то, что я тебе открою, а остальное не смотри, обещаешь? — настороженно глянув из-под челки, попросила она.

— Не бойся, мы люди приличные, читать чужие дневники и письма не приучены, — засмеялась заинтригованная Татьяна. На раскрытой странице она прочла, стараясь не отвлекаться на орфографические ошибки, стихотворение под названием «Синяя ночь».


— Очень даже хорошо. Ночной этюд в синих тонах, — одобрила Таня и, нагнувшись, чмокнула дочку в умненький лоб. — Продолжай писать, а там посмотрим, что из этого выйдет.

— Мам, тебе правда понравилось? — краснея от удовольствия, спросила юная поэтесса. — Мне кажется — там рифма кое-где дурацкая.

— Дашуль, я тебе как профессиональный редактор говорю, стихи очень даже приличные. Ошибки есть, но дело не в них, а в том, что ты схватила настроение, ритм, образ. Если тебе нравится писать, то не ленись, работай. Чтобы получилось одно достойное стихотворение, надо написать десяток плохих.

— Мам, а ты почему перестала писать? Ленилась, значит? — удивилась дочка, уверенная в безграничной материнской работоспособности.

— Я думала, что этому надо учиться, — призналась Татьяна.

— А разве нет? — Ребенок был потрясен тем, что мать смогла поставить под сомнение такое святое слово, как учеба.

— Надо, но я решила, что сначала научусь, а потом буду писать.

— Но ведь ты же не стала писателем, почему? — запуталась девочка.

— Когда очень много знаешь, то становишься как сороконожка, которая пока не ведала, что у нее сорок ног, спокойно себе ходила. Но стоило се спросить, откуда она знает, с какой ноги надо начинать движение, сороконожка задумалась и больше не сделала ни шага. Вот так и я, — задумчиво глядя в черный квадрат кухонного окна, объяснила Татьяна.

— Как так? — не поняла Даша.

— Я знаю, как не надо писать, потому что работаю с чужими текстами и вижу в них глупости, ошибки, несуразицы. Поэтому, задумав что-то написать сама, принимаюсь прежде всего как сороконожка выбирать, с какой ноги начать, и остаюсь на месте. Да и кому мои стихи или проза сейчас могут быть интересны? Время упущено, поэтому, ребенок, не повторяй мои ошибки, твори, не задумываясь о правилах. Что надо будет, я тебе объясню. А сейчас немедленно в кровать и можешь предаваться там поэтическим грезам хоть до утра, — скомандовала Татьяна, превратившись из подружки в строгую мать.

— Спокойной ночи, мам. Ты ложишься? — Девочка надеялась продлить столь неожиданную беседу.

— Да, и засну раньше тебя, — пресекла Татьяна эту попытку продолжить затянувшийся вечер.


«Пора дать себе волю, пора перестать откладывать лучшее на потом!» — уговаривала она себя, ворочаясь в постели в тщетной попытке заснуть.

Таня глянула на часы, прислушалась к тишине в квартире и гулким ударам своего сердца, гонявшего разогретую воспоминаниями и выпивкой кровь в бешеном ритме спринтерского бега. Заснуть шансов не было. Татьяна встала и включила компьютер. Бульканье, похожее на отрыжку объевшегося великана, просигнализировало, что по «аське» получены новые сообщения. Рука дрогнула привычно открыть чьи-то послания и провести вечер в пустом трепе, имитирующем общение, как велотренажер имитирует поездку по осеннему лесу. «…Кстати, «Бегущая дорожка для сороконожки…» — вполне приличное название для рассказа о буднях модных чатов, — подумала Татьяна. — Но оставим его в резерве, на будущее, когда все, что варится внутри, найдет свое место на бумаге, и, кроме как об Интернете, писать будет не о чем.

Надо согласиться на новую должность, надо ходить на свидания, чаще путешествовать и творить. Мак просил найти стихи, посвященные ему. А где они? Кроме этого одного, ничего не осталось, я все уничтожила. Скромность — качество, конечно, хорошее, но нельзя же из-за этой добродетели выбросить в корзину всю свою жизнь. Наверное, каждый редактор мечтает писать, но как никто другой боится другого редактора. Надо взять псевдоним, например Татьяна Макушкина, и забыть про возможные рецензии, критиков, оценки коллег. Нет, псевдоним должен быть другим. Лучше такой — Татьяна Папина. И забавно и правда. Папа ведь ждал этого от меня, боялся спугнуть, думал, что я от него скрываю свои творения. А я их скрывала от самой себя. Неизвестно, осталось ли что-нибудь во мне? Может, у меня давно творческая фригидность? Зачем все эти годы я переживаю чужие надежды и тревоги? Зачем столько лет слушаю задушевные истории подруг, ведь не для сплетен же. Мне всегда хотелось переплавить их тревоги и радости в слова, которые тронули бы сердца других незнакомых людей. Если слезами, пролитыми на моем плече, можно оросить слова, которые прячутся во мне, то пусть они прорастут и появятся на свет. Вдруг чужая боль, прошедшая через мое сердце, тронет кого-то или поможет перенести страдание? Толя все время спрашивал меня про одноклассников. Ему хочется, наверное, сравнить его жизнь с чужими, начинавшимися одновременно. Я не могу разболтать все, что знаю, это прозвучит пошло. Например, рассказывать о том кошмаре, который случился с Юлей Костомаровой, просто невозможно. А если об этом написать? И пусть у моих рассказов о судьбах близких людей будет один заинтересованный читатель — Толя, один любопытствующий — Дашка и один критик — Галина Григорьевна. А больше мне никто и не нужен…»

Она создала на рабочем столе новую папку и, подумав немного, присвоила ей имя «Тетрадь Татьяны Папиной». Первым документом в этой папке стали наброски к рассказу «Шуба».


«Кто из женщин не слышал хоть иногда стандартный мужской упрек: «У тебя одни тряпки на уме, сколько ни купи, все мало». Пожалуй, это один из наиболее справедливых упреков. Любим мы подарки, и особенно те, что можно на себя надеть. И пусть мужчины считают, что наряжаемся мы для них. Нет, они слишком плохо видят важные мелочи наших туалетов, поэтому мы одеваемся друг для друга. Кто лучше подруги или сотрудницы оценит, с каким изяществом вы решили смелую концепцию весеннего наряда, переплавив в себе последние показы мод и соединив новое с хорошо ношенным старым? Одежда для женщин и подростков — форма общения, послание, которое мы отправляем в мир в надежде на понимание и отклик. Это заявка на положение в обществе и статус, это попытка привлечь внимание единомышленников и сразу отказать чужакам. А мужчины сводят сложнейшую задачу нашего самовыражения к примитивной женской жадности. Не желают или не могут понять, как порой нестерпимо бывает надевать старые надоевшие тряпки. Все равно, что царевне опять натягивать лягушачью кожу.

Юлия была «стройна, бела и умом, и всем взяла», как писал в зрелые годы познавший многие женские тайны, уже женатый Пушкин. Она познакомила нас со своим вторым мужем, любимцем детей, друзей и женщин, обаятельным и щедрым Петром. Союз их был к тому моменту еще недавний, Юлька купалась в его любви, получая постоянные подтверждения своей красоте, молодости и уму. Он тоже был ей дорог. Светлыми летними вечерами верная жена поджидала мужа на даче у ворот, нежно заботилась о его диете, а подругам рассказывала о его многочисленных талантах.

Время, которое судьба дала нам пройти вместе, было славным периодом зрелых дружеских отношений. Мы вместе воспитывали детей, постигали науку преодоления житейских проблем и искренне восхищались друг другом. Частые походы в театр превращались в культмассовые мероприятия. Количество купленных билетов измерялось не местами, а рядами. «Сколько у нас билетов?» — спрашивали меня. «Два» — отвечала я, подразумевая, что мы должны уместиться с детьми, друзьями друзей и родителями на двух рядах балкона, где места, как известно, дешевле. Не помню случая, чтобы у нас остались лишние билеты. Чаще, задавив билетеров массой, мы проводили двух-трех человек сверх нормы. В антрактах распивая припасенный коньячок, кто-то обсуждал постановку, а Юля не забывала поговорить об обновках. Но походы в театр — небольшой штрих наших отношений. Все изменения в семейной жизни, карьере, благополучии происходили в нашем коллективе закономерно, однако не одновременно. Кто-то родил ребенка, а кто-то завел автомобиль и стал подвозить остальных из гостей к метро или иногда провожать в аэропорт. Квартирный вопрос долго оставался неразрешенным, но, в конце концов настал момент и первого новоселья, которое отмечалось на снятой с петель двери. Калейдоскоп событий, переживаемых вместе, позволял расширить горизонты каждого, а успех одного делился на всех. Но не во всем. Мужчины ревниво обсуждали автомобили, а женщины — детей. Юлина дочь от первого брака давала ей повод для гордости. Трудолюбие и способности девочки позволяли матери чувствовать себя и в этом среди нас самой лучшей.

Но, увы, заслуживая по всем статьям награды, Юля не получала ее в материальном воплощении. Петр, обожавший ее в совершенствах и слабостях, не мог доказать своих чувств ничем, кроме любви. Как человек широкой души и высокого романтизма, он не был добытчиком…

И тут мне купили шубу. Не одежду на зиму, а шубу как предмет роскоши. Юлька увидела на мне мягкий, шелковистый, длинный символ женского престижа и содрогнулась. Но как я тогда поняла, не от зависти, а от несправедливости. Почему, глядя на меня в этой дорогой обновке, окружающие будут думать, что я достойна любви и счастья, а она — красивая женщина, любимая жена и отличная мать, в своей старенькой дубленочке лишь вызывать сочувственные вздохи. Неужели по одежке ее никогда не пустят в круг счастливых и благополучных? От этих мыслей Юля буквально затосковала. Ее отношения с Петром испортились. Она ждала от него больше, чем любви, ей хотелось ее материальных доказательств.

А мы с ужасом и чувством беспомощности наблюдали, как появилась и начала шириться трещина между супругами. В итоге любимый нами дуэт, прекрасно исполнявший песни бардов и разыгрывавший блестящие комбинации на волейбольной площадке, распался. Новых избранников выбирали не сердцем, а рассудком. Они обладали, или казалось, что обладали, как раз теми качествами, которых так не хватало прежним супругам друг в друге. Глеб готов был предоставить Юле материальные доказательства любви и купить шубу, а Лида не требовала от Петра ничего, кроме постоянного присутствия рядом. Наши ряды поредели. Мы чувствовали себя как дети разведенных родителей, которые знают, что уже никогда не пойдут в зоопарк с папой и мамой вместе. Кризис, который бывает во всех семьях, превратился в крах.

Новые свадьбы не праздновались, это было бы бестактно по отношению к друзьям. Обе пары теперь появлялись на общих сборищах по очереди. Глеб затеял ремонт в той квартире, куда привел жену. Это дело нужное и дорогостоящее, но нельзя же надеть на себя ремонт, чтобы идти в гости! На празднование Восьмого марта подруга появилась в новеньком костюмчике, миленьком, однако скромном. Ради него не стоило пренебрегать любовью. Потом Глебу пришлось поменять машину. Приятно, конечно, ездить на дорогой машине, но к пассажирке автомобиль все-таки не имеет прямого отношения. Справедливость, которую новый муж был призван восстановить, наделив Юльку зримыми приметами женского успеха, медлила.

Теперь мы реже виделись, и неудивительно, что пропустили момент, когда Юля стала ждать ребенка. Эта новость удивила и встревожила. Появление «новенького», как у нас называли новорожденных, всегда было радостью, объединявшей всех, но мы знали, как мечтал о ребенке Петр, и горевали, что судьба распорядилась иначе. Тревогу вызывало и здоровье Юльки, и возраст, увеличивший риск позднего материнства. Однако вплоть до роддома она чувствовала себя прекрасно, была спокойной и гордой.

В крещенские морозы родилась девочка, а роженицу на следующий день увезли в больницу с тяжелыми осложнениями. Ребенок остался на руках отца, сводной сестры и уже не молодых бабушек. Когда, несколько месяцев спустя, еще слабую, не пришедшую в себя от пережитого Юлию выписали домой, малышка уже сидела в кроватке и грызла сушку четырьмя прорезавшимися зубами. Мать требовала ухода не меньшего, чем младенец, что создавало для уже втянувшихся в свои лямки членов семьи дополнительные трудности. Почувствовав это, Юля позвонила мне и с тихой горечью сказала:

— Мне нет здесь места, я хочу обратно в больницу.

Еще через пару месяцев, когда дочурка уже пыталась вставать на ножки, Юлю выписали домой окончательно, и она начала возвращаться к тому, что осталось ей от жизни.

Приближался ее день рождения, она позвонила мне, чтобы уточнить, в каком магазине четыре года назад мне купили шубу! Я машинально ответила и только потом сообразила спросить:

— Ты хочешь шубу?

— Да, — ответила она низким, изменившимся за время болезни голосом, — Глеб собирается сделать мне подарок. — И тяжело усмехнувшись, добавила: — Пора бы уже!

«Как мы слабы, как уязвимы, — подумала я, глядя на потускневшее золото листьев за окном. — Им, жухлым и опавшим, уже не нужно солнце, светившее в этот осенний день по-весеннему ярко, они уже не зазеленеют вновь. А шуба, купленная сегодня, вряд ли согреет иззябшую без любви женскую душу».


Глава 1 | Мозаика любви | Глава 3