home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЯНВАРЬ

Для меня Вьетнам прошёл не впустую. Я многое оттуда вынес. Там я повзрослел. Впрочем, заранее я всего этого не знал, что приглушало мой энтузиазм, так что когда настало время отправляться, я этого не сделал, по крайней мере, не сразу. Раньше в моих поступках было больше порыва. Мне не нравился гигантский монолит под названием коммунизм и, подобно ястребам в правительстве, я верил в теорию домино бывшего президента Эйзенхауэра. Если одна маленькая страна в юго-восточной Азии рухнет перед Красной Угрозой, остальные последуют за ней, падая, словно костяшки домино, и горе тому, кто попадёт в этот ряд.

Желая внести свой вклад, я завербовался в армию. Под влиянием того, что можно назвать грандиозным приступом запредельной глупости, я записался лишь после того, как получил гарантию зачисления в пехотную часть. Я недальновидно опасался, что несколько троек и двоек, что я умудрился получить в городском колледже Лонг-Бич, могут ограничить мою службу конторской работой или ещё каким-нибудь местом на заднем плане. Это мне не подходило. Я хотел увидеть бой.

В «Унесённых ветром» компания наивных и невежественных подростков отправилась с плантации Эшли Уилкса «Двенадцать дубов», чтобы вступить в армию Конфедерации. В пути они издавали восторженные боевые вопли и предвкушали боевую славу, которая непременно должна была вскоре последовать. Так же и я не хотел пропустить войну, дать ей пройти мимо меня. Я записался в пехоту, чтобы увидеть сражение. Так я рассудил своим незрелым разумом. Это был не слишком хорошо обдуманный план.

После четырёх месяцев начального обучения и дополнительного курса пехотных тренировок армия стала выглядеть более реалистично. Дата моего убытия в боевое подразделение повлияла на мой прежний образ мыслей, и я уже совсем не так горел отправиться точно вовремя. В конце концов, надвигающиеся события временно остановила моя сестра. Она взяла студенческие билеты в Роуз-Боул, как раз на мою дату отправки, Новый Год-1967. Мы посмотрели, как «Пердью» разгромил «Южную Калифорнию».

«Южная Калифорния» в Роуз-Боул стоила того, чтобы ради неё уйти в самоволку, такое пропускать нельзя. Я рассчитывал, что армии так отчаянно нужны свежие силы, что они не посмеют меня посадить. Худшее, что они смогут со мной сделать — отправят во Вьетнам, а это и так должно было случиться. Когда автобус привёз меня на базу морской авиации Окленд-Аламеда, никто и не заметил, что я опоздал на три дня.

Там размещались тысячи джи-ай, ожидающих отправки. На несколько дней нас поселили в гигантском складе, где не было ничего, кроме рядов металлических коек и стульев. Это было ужасно скучно. Большая часть пребывания там стала упражнением в проверенном временем армейском обычае «поторапливайся и жди».

Нам, впрочем, обновили прививки, прогнав сквозь двойной строй медиков с пневматическими шприцами-пистолетами. Они одновременно кололи нас в обе руки, пока мы проходили между ними. Когда всё кончилось, моя медицинская карта гласила, что я готов противостоять тифу, гриппу, бубонной чуме, оспе, холере, столбняку и жёлтой лихорадке. Как люди могут жить в стране, где столько болезней? Кому такое придёт в голову?

Шприц-пистолет при срабатывании издавал громкий свистящий звук, и оставлял отчётливый рубец, который болел, словно ожог от медузы. Процедура была несколько раздражающей. Один парень так дёргался, что получил укол в подмышку. Мы все взвыли от хохота.

После обработки нас отправили на военно-воздушную базу Трэвис неподалёку от Окленда, штат Калифорния. Над головой там проносилось так много самолётов, что вскоре мы, как и грязно-серые чайки, которые там были повсюду, просто перестали обращать на них внимание. Как и большинство военнослужащих, отправляющихся во Вьетнам, мы летели коммерческим рейсом. Я попал на рейс «Континентал Эйрлайнс» семь-что-то-семь, со стюардессами и обедом. Гражданских пассажиров в самолёте не было, и кино тоже не показывали. Перелёт был столь утомительным и таким длинным, более двадцати часов, что один фильм нас всё равно не спас бы. Потребовался бы как минимум весь Каннский фестиваль.

Через несколько часов полёта мы приземлились для дозаправки в Гонолулу, где нам разрешили выйти из самолета на сорок минут, чтобы размяться и пройтись по закрытой части аэропорта. Досадно было побывать в раю и не иметь возможности им насладиться. Я не видел ни одной достопримечательности, не попробовал морепродуктов, и даже ничего не выпил. Это было прискорбно. Апофеозом моей поездки на Гавайи стало удачное сбитие мухи в писсуаре аэропортового туалета. Однако теперь я мог отвечать утвердительно, когда кто-нибудь спросит, был ли я на Гавайях. Только не просите показать фотографии.

На полпути между Гавайями и Вьемнамом пилот сообщил нам по громкой связи забавную новость, что в честь нашего прибытия местные вьетконговцы уничтожили из миномётов посадочную полосу в Плейку, куда мы должны были прибыть. Соответственно, наш рейс временно перенаправлен на Филиппины. Мы направлялись на военно-воздушную базу Кларк неподалёку от Манилы, чтобы там дождаться, пока полосу не починят.

Когда мы приземлились, двое неприветливых военных полицейских вошли в самолет, чтобы сказать нам, что мы можем оставаться в самолёте или выйти и дожидаться в ангаре. «Курить запрещено», — громко гавкнул тот из них, что повыше, — «И не разбредаться нахер, чтобы нам вас потом не искать». Спускаясь по металлическому трапу, невозможно было не заметить изящный, величественный самолёт-шпион А-12 «Блэкбёрд», стоявший рядом с нашим. В это время высокий полицейский добавил, явно не подумав: «И не фотографировать, потому что этого самолёта не существует, так что ни хера не должно быть никаких его фотографий». Его слова потонули в щелчках фотоаппаратов, столь частых, как будто в ангаре завёлся сверчок.

Четырьмя часами позже мы взлетели, направляясь на авиабазу Таншоннят. Они не сумели привести полосу в Плейку в состояние, пригодное для приёма пассажирских самолётов за столь короткое время. Мы летели в III корпус в зоне Сайгон вместо II корпуса в зоне Центральной Возвышенности. Меня это разочаровало. Я наделся попасть в 1-ую кавалерийскую дивизию, а она стояла в зоне II корпуса. Вся слава принадлежала 1-ой дивизии. О ней всегда говорили в новостях и в газетах. Такого не должно было случиться. Вот так запросто, несколько ВК с миномётом не нашли себе лучшего занятия в пятницу вечером и навсегда изменили наши судьбу и будущее так, что нам никогда этого не постичь. Возможно, те из нас кому суждено было быть убитым или раненым, или напротив, почти не увидеть сражений, теперь перемешались из-за этой ночи, о которой мы все скоро позабудем. Очень удачно было начать с такого загадочного события, предвестника причудливой сути наступающего года.

Почти рассвело, когда мы приземлились во Вьетнаме. Воздух у выхода был очень влажным и очень горячим, так что мне пришлось задержать дыхание на секунду и прикинуть, действительно ли я могу дышать в такой атмосфере. Место казалось столь же комфортабельным, как сталеплавильная печь. Люди на земле вели себя так, как будто всё было в порядке, и они вполне привыкли. Мысль о том, что ещё долгое время придётся обходиться без кондиционера, разве что генерал Уэстморленд пригласит меня на ужин, засела у меня в голове.

На нижних ступеньках трапа стюардесса со светлыми волосами до плеч подбадривала нас: «Пошустрее, мальчики, поторапливайтесь на войну!» Её комментарий выглядел немного легкомысленным. Она выглядела староватой для стюардессы, лет на тридцать, но всё равно она была дружелюбной, бойкой и по-настоящему складной. Ей, должно быть, платили боевые за все её шуточки и замечания, которые она отпускала во время полёта, не съездив никому по физиономии. Я тут же в неё втрескался и в душе желал, чтобы она поехала со мной.

Таншоннят в 1967 году был самым загруженным аэропортом мира, куда каждый день прибывало больше рейсов, чем куда-либо ещё. Оживление было видно повсюду, пассажирские и военно-транспортные самолёты выгружали свежее пушечное мясо и принимали старое. Гладкие реактивные истребители проносились туда и сюда, захватывающе было на них смотреть. Несколько неожиданно было видеть, как «Супер Сейбр» F-100 взлетает, испуская десятифутовый[2] хвост пламени так близко от нас, что можно поджарить на нём пастилку. Я думал, что мы прекратили использование F-100 после Корейской войны. В журнале я как-то читал, что война обходится в миллион долларов в час. Вид всех этих самолётов и языков реактивного пламени привёл меня к мысли, что, пожалуй, эта сумма могла быть верной. Остальная часть аэродрома, на которую не предъявляли прав летательные аппараты с неподвижным крылом, была усыпана вертолётами. Они, казалось, вели себя подобно бабочкам и садились, где им нравится.

С взлётной полосы нас загрузили в выцветшие жёлтые автобусы, более пыльные, чем дилижансы времён Дикого Запада. Наш водитель сидел на своём месте неподвижно, глядя на рулевое колесо взглядом столь бессмысленным, что можно было подумать, что он умер перед нашим приездом или что ему всё надоело в прямом смысле до смерти. Он, наверное, не пошевелился бы, даже если «Радио Сити Рокеттс»[3] начали бы танцевать в его автобусе. Он не произнёс ни слова. Так прошёл для него год в зоне боевых действий. Я этого ещё не понимал, но больше половины военных, участвовавших в войне, занимались вспомогательной работой, которая усыпила бы даже страдающего самой жестокой бессонницей.

Обстановка в автобусе была древней. Толстая проволочная сетка, натянутая поверх окон, никак не помогала. Теоретически она должна была помешать местным жителям забросить внутрь автобуса что-то, что могло нам повредить, прежде чем мы зарегистрируемся в качестве официальных участников военных действий.

Внезапно, фигура в чёрной пижаме появилась из темноты и побежала по земляной насыпи ко мне и к автобусу. Голова человека была накрыта одной из этих белых конических шляп, так хорошо знакомых мне по теленовостям. Ситуация меня встревожила. Я был близок к панике. Волосы у меня на спине встали по стойке смирно, а сердце забилось учащённо. Прежде, чем я успел закричать об опасности, нападающий достиг края аэродрома прямо за моим окном. Тут я заметил, что он несёт два тюка белья, удерживая их на концах длинного шеста у себя на плечах.

Я украдкой огляделся, не заметил ли кто моей реакции. Никто не заметил. Я изо всех сил старался выглядеть крутым. Трудно выглядеть крутым, когда сидишь в автобусе. На своей первой встрече со смертью, со старой прачкой, идущей на работу, я чуть не наложил в штаны. Даже если бы она попыталась огреть меня своей кипой белья, проволочная сетка на окне должна была меня спасти. Сейчас это всё выглядит глупо, но в тот раз я здорово понервничал.

По ухабистой дороге автобус доставил нас в Лонг Бинь, мощный военный комплекс примерно в пятидесяти милях к северо-востоку от Сайгона. Это была наша крупнейшая база во Вьетнаме. Нам сказали, что каждый дюйм[4] дороги, по которой мы ехали, находился под контролем, и что в этих краях нет никакой вражеской угрозы. Я даже удивился, почему в таком случае нас спереди и сзади сопровождали два джипа с установленными на них пулемётами.

Первым делом после временного зачисления в ряды 90-го резервного батальона в лагере Альфа стало, конечно, оформление бумаг. Бумаги на обмундирование, бумаги на питание, бумаги о прививках и бумаги о смене адреса. Нам всем выдали по цветной открытке, изображающей дюжего джи-ай, который с примкнутым штыком стоял возле земного шара и намеревался затоптать огонь, охвативший Юго-Восточную Азию. Нам приказали написать нашим матерям ободряющие новости, что мы добрались благополучно и всё хорошо, как будто авиаперелёт был самой опасной частью нашей поездки, и теперь всё пойдёт как по маслу.

Как только жизнерадостные открытки были собраны, мы переключили наше внимание на бланк доклада о потерях, то есть на бланк «кого-нам-известить-когда-вам-оторвёт-яйца».

К моему удивлению, я оказался единственным во всей группе, кто поставил галочку, указывающую, что никому не следует сообщать в случае, если меня ранит. В голове у меня возникла картина, как моя бедная мама получает сообщение о том, что её малыша ранило, но не поясняющее ни вид, ни тяжесть ранения, ни даже то, где меня лечат. Она, без сомнения, позвонила бы в Пентагон, до полного изнеможения выслушивала бы от безымянных клерков, что они никогда обо мне не слышали, или что у них недостаточно полномочий для разглашения какой-либо информации без справки, которую я должен подписать в случае, если они сумеют меня найти. Я не мог подвергать её таким испытаниям.

Командующий нами сержант попытался посулить мне всевозможные беды насчёт моего решения не поддаваться панике и не оповещать весь мир, если мне выстрелят в задницу горохом из трубки. «Давай, тебе надо сюда кого-нибудь вписать», — увещевал он меня. Он не мог понять мою точку зрения, хотя я старательно пытался её объяснить, и под конец обругал меня с предупреждением: «Если ты окажешься в коме или погибнешь или ещё что мы всё равно сообщим твоим ближайшим родственникам, хочешь ты этого или нет». Сержанту не удалось меня переубедить, но у меня от него разболелась голова. Мне сильно полегчало, когда я закончил с этим парнем и покинул его канцелярские чертоги.

Мы сдали американские доллары и получили вместо них бумажные деньги, которые мы прозвали деньгами для «Монополии». Это были разноцветные банкноты два на четыре дюйма[5], на ощупь они были как настоящие доллары, но назывались военно-платёжными сертификатами, ВПС.

На банкотах любого достоинства изображалось лицо одной и той же безымянной женщины, с короткими светлыми волосам, жемчужными серьгами, в той же позе, что у королевы Елизаветы на канадских долларах. Никто не смог её опознать. По-видимому, она была просто вашингтонской девчонкой, которой случилось переспать с кем-то из Бюро гравировки и печати. ВПС в двадцать пять центов являл собой необычайно яркое красно-бело-синее типографское изделие, больше всего похожее на билет в цирк или на родео. Американские монеты у нас тоже забрали. Теперь мы не могли даже перекинуться в карты на четверть доллара со скуки.

У меня, помимо зелёных долларов, была ещё пачка чеков «Америкэн Экспресс». Они заставили меня их тоже обналичить. Сейчас я задним числом понимаю, что очень глупо было брать дорожные чеки на войну, это одна из тех дурацких вещей, которые может сделать лишь американец. Нам также предложили возможность обменять часть наличности на местную валюту. Их денежная единица называлась донг. Так было напечатано на банкнотах, но все называли их «пиастры». Курс в то время составлял 118 пиастров за доллар.

Большинство из нас взяли половину на половину. Наши военные магазины принимали только ВПС. Вьетнамские торговцы хотели пиастры. Однако, большая их часть готова была принять ВПС, тщательно их пощупав, поглядев на свет и прикинув, сколько они будут стоит, если американские военные когда-нибудь покинут город.

После бумажной работы прошло три категорически отстойных дня, скучных с большой буквы «С». Мы выходили на построение четыре раза в день, и нам объявляли имена тех, кого определили в то или иное подразделение. Эти люди затем отправлялись к месту своего назначения.

В остальном мы просто сидели и ждали. Просидеть в палатке три дня дожидаясь — это вам не на пикник сходить. Так долго я не ждал даже Второго Пришествия.

Были какие-то работы и караульная служба, но мне всё никак не удавалось заполучить какое-нибудь задание для спасения своей жизни. В три часа утра моего пребывания в лимбе я бродил туда-сюда по гравию возле палатки. Один из сержантов оказался понимающим человеком и предложил мне стать часовым, с чем я радостно согласился. Мне и ещё одному парню по имени Винсент выдали винтовки М-14 и по шестьдесят патронов и отправили охранять укрепление из мешков с песком возле главных ворот с 04.00 до 08.00.

Шоссе №1, также известная, как Безрадостная Улица, пролегала прямо перед нашей позицией в нескольких футах[6] от нас. По ней бежал прерывистый поток велосипедов, мотоциклов и маленьких грузовичков, которые мелькали мимо нас на произвольной скорости. В промежутках было тихо.

До 06.00 всё было совершенно спокойно, Винсент пошёл в столовую на завтрак и оставил меня одного. Положение стало опасным. Я не имел ни указаний, ни соображений, как вести себя в любой из бесчисленных ситуаций, что могли возникнуть. Я оказался предоставлен сам себе, а местность моментально стала угрожающей. Тени начали шевелиться, и появились звуки, которых я раньше не замечал. Переключатель на моей винтовке встал в положение автоматического огня раньше, чем Винсент успел намазать маслом свой бутерброд.

За несколько минут до 07.00 у быстро приближающегося школьного автобуса лопнула задняя покрышка, и машину занесло боком в сторону моего бункера. В воздух взвилась целая буря камней и гравия. Водитель лишь слегка притормозил, выровнял автобус на дороге, нажал на газ и исчез, так и не узнав, насколько он меня взбодрил и насколько близок я был к тому, чтобы обстрелять его немытый автобус.

В 08.00 я сменился с караульного поста и возвратился в ряды безработных. Небольшая хитрость зачислила меня в строительную команду, располагавшую достаточным количеством лопат и тачек, чтобы построить ещё одну плотину Гувера. Мы прошагали на стройплощадку, где немедленно получили день отгула, потому что цемент, который мы должны были заливать в фундамент, не привезли.

В тот день я обнаружил на базе несколько забегаловок, которые армия содержала для развлечений и для прибыли. Там была музыка, пиво и игровые автоматы. Я никогда эти автоматы не любил, но мне нравилось глушить пиво «Хэммс», глядя, как другие проигрывают свои деньги одноруким бандитам.

Через несколько часов после наступления темноты я уже порядочно набрался. Когда начали сыпаться миномётные снаряды, я вышел наружу поглядеть. Вот это зрелище! Великолепная демонстрация огневой мощи, когда снаряд за снарядом обрушивался на базу в полумиле от меня. Сверкали яркие вспышки, за ними следовал глухой грохот. Не похоже было, что какой либо из них может упасть близко ко мне. На этой стадии игры я все ещё ориентировался на окружающих. Никто вокруг меня не мчался сломя голову в бомбоубежище, пропуская вперёд женщин и детей и всё такое. Я тоже оставался на месте. Когда всё закончилось, я пошел спать.

На следующий день в одном из множества неразличимых металлических ангаров некий невидимый клерк пытался одолеть неприступную гору бумаг, которая медленно росла, словно гриб, на вершине его старого деревянного стола. Между глотками растворимого кофе и затяжками «Мальборо», он разделил большую кучу на несколько меньших кучек и разложил их на несколько металлических поддонов. Вуаля! Теперь я служил в 1-ой пехотной дивизии.

Настало время залезть в грузовики, которые отправлялись в рейс по шоссе №1 в штаб дивизии в Ди Ан. Доехали мы быстро, со скоростью 50 миль в час, с множеством резких манёвров, дабы объехать медленно ползущие повозки и велосипеды по обеим сторонам дороги. Подобная любезность не распространялась на трехколёсные велотележки, которыми управляли исключительно мудозвоны, испытывающие тягу к смерти. Они проскакивали через колонну между грузовиками, шныряя вправо и влево, не обращая внимания на то, что их судьба будет предрешена, случись им ошибиться хоть капельку. Наш водитель даже не притрагивался к тормозам, когда они выскакивали сбоку, перестраивались перед нами, а затем обгоняли едущий впереди грузовик с другой стороны. Чистое безумие.

Поездка также дала мне обширное представление о жизни в трущобах. Вот что получается, когда тысячи фермерских семей переселяются в нео-урбанистические районы без земли и без работы. По сторонам дороги тянулись ряды облезлых шлакоблочных домов без дверей. Голуби сидели в незастеклённых окнах. Дети без присмотра играли в пугающей близости от проносящегося транспорта. Ветер трепал белье, развешанное над кучами навоза, который тут был повсюду. Дворы были маленькие, пустые и неухоженные, нигде я не видел ни одного цветка. Цветок не съешь. Повсюду свиньи и собаки. В некоторых дворах собак было больше, чем детей, и собаки порой выглядели чище. Казалось, что мы сражаемся за гигантскую восточную Тихуану.

Мы прибыли в Ди Ан, проехав мимо вывески, гордо несущей на себе девиз дивизии «Не бывает невыполнимых заданий, не бывает чрезмерных жертв. Долг превыше всего». Вскоре мы вновь занялись ожиданием в огромных дозах, только тут мы зачастую ждали, построившись, как будто что-то должно было произойти. К закату, во время построения, которое, как мы надеялись, было последним за день, что-то произошло.

Тощий человечек с нашивками капрала и папкой официальных на вид бумаг подошёл и заговорил с командовавшим нами унтер-офицером. Унтер медленно покачал головой и мрачно посмотрел на капрала, как бы говоря, что тот не прав. Капрал подошёл к стою, попытался сделаться выше, чем был на самом деле, и закричал: «Здесь есть кто-нибудь с 91-Браво?» Мы все замерли. Можно было услышать падающий лист. «Парни, среди вас тут есть медики?» — снова закричал капрал. Опять никто не ответил. «Раз, два, три, четыре», — отсчитал он, шагая вдоль строя и указывая пальцем в лицо первым девятерым. «Отлично, парни, вы теперь медики», — объявил он. Затем он объяснил, что из какого-то подразделения вышибли дерьмо, и они потеряли много своих медиков. Теперь им нужно пополнение. Девять человек — которые теперь ругались, проклинали всё и взывали к небесам — получили приказ лезть в стоявший неподалёку грузовик.

— Вот дерьмо! — пробормотал, заикаясь один из девятерых, — Я не какой-то там чёртов медик!

Но он всё равно оказался в грузовике. Я стоял в строю двенадцатым и был этому определённо рад.

Это событие стало самым диким и безответственным решением, что мне приходилось видеть в армии за всё время. Я просто не мог поверить. Я был бы меньше потрясён, если бы капрал приколол мне на плечи звёзды и объявил меня генералом. Трудно себе и вообразить, каково это — лежать с простреленным горлом и получить медицинскую помощь от врача, который учился на автомеханика. Это должна была бы быть шутка. Но это была не шутка. Таковы армейские порядки. Из водителя грузовика делают повара, а из повара — водителя грузовика, а потом удивляются, почему еда всё время опаздывает, а когда приедет, то оказывается несъедобной.

Появился ещё один джи-ай, без папки, который тоже обратился к унтер-офицеру. Затем он повернулся к нам и спросил «Рядовой Роннау здесь?» К счастью, оказалось, что этот парень — Боб Ривз, один из моих лучших школьных друзей. Он служил шифровальщиком в 121-м батальоне связи и провёл во Вьетнаме уже несколько месяцев. Когда я понял, что это Боб, мне сразу полегчало. Услышав своё имя, я уж подумал, что он сейчас назначит меня пилотом вертолёта или командиром танка. Боб рассмеялся, когда я рассказал ему историю с медиками, но не похоже было, чтобы он сильно удивился.

Боб устроился лучше всех, кого мне довелось встретить. Он жил в сорокаместной палатке вшестером с пятью другими парнями. У них было освещение, электричество, много москитной сетки и небольшой холодильник. Они даже завели домашнюю собаку по имени Трэвис.

В школе Боб был любимцем девушек, высокий красивый шатен с карими глазами. У него всегда была подружка. Вьетнам не стал исключением. Одалживая джип, он регулярно посещал близлежащую деревушку, где встречался с третьей дочерью местной крестьянки. По-видимому, он не мог выговорить её имя, а она уже устала его учить. Так или иначе, они сошлись на том, что он будет звать её Трес. Боб потягивал номер три.

Недавно он получил посылку с печеньем и вещами от моей мамы, которой был, очевидно, очень благодарен. Как и большинству солдат, ему тут было тоскливо, и он скучал по большому миру.

— Я бы лучше остался без еды, чем без почты, — сказал он мне.

Мы прошлись по той части лагеря, где жил Боб, чтобы всё посмотреть. На обратном пути мы встретили идущего навстречу джи-ай. Когда мы разминулись, Боб шёпотом сообщил мне, что парень, которого мы только что видели — один из тех, что подхватил неизлечимый триппер. Его держали на карантине и не должны были отпустить домой, чтобы зараза не распространилась по всем Соединённым Штатам. Эту болезнь называли чёрной гонореей.

Я был потрясён и обернулся, чтобы глянуть ещё разок. Этот парень был легендой. Любая лекция о венерических заболеваниях упоминала о его неизлечимом триппере и вреде неупотребления резинок. Увидеть его было всё равно, что увидеть Каспера-привидение и узнать, что он существует.

Нам также говорили, что выделения, вытекающие из члена этого парня, были не обычной гнойной жидкостью, обычно сопровождающей гонорею. Они были густыми, чёрного цвета, словно отработанное моторное масло. Таким образом, отлить для этого солдата было всё равно, что выссать осколки бритвенного лезвия. Мораль была в том, чтобы беречь свой член, использовать презерватив и всё такое. А если вы хотите прокатиться без седла, то делаете это на свой страх и риск.

В тот вечер мы пили пиво и смеялись до глубокой ночи. Веселее проводить время во Вьетнаме мне ещё не приходилось.

На следующий день восьмерых из нас назначили сопровождать колонну грузовиков из Ди Ан в Бьен Хоа и обратно. Сперва нас послали в оружейную за оружием. Клерк выдал каждому из нас по винтовке М-14. Это были неподъёмные железяки, не слишком сложно устроенные по сравнению с М-16, которые мы рассчитывали получить, раз уж мы наконец вступили в ряды дивизии.

Клерк оказался шутником из южных штатов, который, прежде, чем выдать винтовку, непременно пытался угадать, откуда каждый из нас родом. Такое у него было хобби. Во мне он предположил уроженца Новой Англии, потому что на мне не было и намёка на загар. Потом он сузил выбор до Вермонта, потому что я высокого роста. Вот незадача. Все остальные его предположения тоже были мимо. Про себя он сказал, что его родина — Джовджа, как он это сам произносил. Он поглядел на меня бессмысленным взглядом, когда я спросил, далеко ли это от Атланты.

Мы получили по одному пустому магазину, но не получили патронов. Магазин создавал впечатление, что оружие полностью снаряжено, но боевые патроны нам выдавать не полагалось. Такие у него были инструкции.

За углом посреди комнаты была сложена беспорядочная куча взрывчатых предметов высотой в пять футов[7]. В ней были гранаты, мины, миномётные снаряды и даже противотанковая ракета, торчащая на вершине кучи, словно гигантская свечка на праздничном торте. Всё это барахло выглядело неуместно среди ровных рядов винтовок и аккуратно сложенных ящиков с патронами. Клерк сказал нам, что это контрабанда, которую отобрали у джи-ай, отбывающих из Ди Ан в большой мир. Одному Богу известно, что они собирались делать со всей этой ерундой на улицах Америки. Сомневаюсь, что сами это знали, или вообще имели внятные мысли на этот счёт.

Через полчаса мы взяли свои винтовки, и наш конвой направился в сторону Бьен Хоа. Поездка по сельской местности стала приятной переменой обстановки. Наши двух-с-половиной-тонные грузовики были пустыми, если не считать двух человек в кузове каждого. Нам и впрямь ни к чему были патроны для охраны груза, которого не было. Ситуация начала приобретать здравый смысл.

Большая часть пути пролегала по грунтовой дороге на равнине. Построек мы видели немного, пока не добрались до предместия Сайгона. Там мы проехали завод по переработке сахарного тростника, от которого вся дорога смердела, как дохлая лошадь, на протяжении примерно мили. Вывеска банка «Чейз Манхэттен» на мгновение повергла меня в ностальгию. От вида двух солдат АРВН (армии Южного Вьетнама), идущих по улице, держась за руки, ностальгия моментально умерла, и я смотрел на них, словно потрясённый ребенок. Мой напарник испустил целый шквал замечаний насчёт гомиков и пидоров, отчего мы оба громко рассмеялись. Я не помню точно его шуточек — они были теми же, что обычно и звучали довольно забавно. Водитель смеялся вместе с нами, и сказал, что здесь мужчины иногда держатся за руки или ходят, обняв друг друга, даже если они не педики. От его слов я задумался, держатся ли за руки ВК или северовьетнамские солдаты. Может, так и было, но я как-то не смог себе этого представить.

В Бьен Хоа водитель головного грузовика остановился перед армейским ангаром и зашел внутрь с папкой бумаг. Вскоре он снова появился на ступенях у входа в сопровождении лейтенанта. Они говорили между собой, листая бумаги. Затем водитель вприпрыжку помчался обратно к машине, выставив вверх указательный палец и вертя им в воздухе, указывая нам разворачивать машины. Мы уезжали. Он завел мотор и мы последовали за ним в Ди Ан. Наше задание, в чём бы оно ни заключалось, было выполнено.

Вечером я, как обычно, пошёл в гости к Бобу выпить холодного пива. В этот вечер, в отличие от предыдущих, устраивалось организованное развлечение. Красный Крест собирался показать нам кино на большом уличном экране. Мы перетащили наше пиво в зону просмотра и квасили весь фильм — «Невада Смит»[8] со Стивом Мак-Куином.

Единственное, чем я занимался в Ди Ан — периодически стоял на земляном плацу перед нашими палатками, где сержант гулким голосом зачитывал, кто должен убыть в какую роту и батальон нашей дивизии. Если ваше имя называлось, вас отправляли в ваше новое подразделение.

В центре плаца на два фута[9] возвышалась цементная колонна, вкопанная в землю. При каждом зачитывании один везучий джи-ай мог использовать её в качестве сиденья и сидел во время церемонии. Всякий раз этот джи-ай рано или поздно обнаруживал металлическую пластинку, прикреплённую к одной из сторон колонны. Это была памятная табличка о рядовом Джеймсе Рэе Гриффи из Харви, штат Иллинойс, которого в январе 1966 года точным выстрелом убил снайпер. Гриффи в то время было всего девятнадцать лет, он провёл во Вьетнаме всего несколько дней и даже не получил назначения в подразделение. Стабильно каждый раз после обнаружения таблички сидящий вставал и медленно отходил в сторону, таращась на колонну.

Рядовой Гриффи стал, должно быть, одной из первых американских потерь и погиб в то время, когда ещё существовала практика ставить памятники в честь павших. Позднее, если бы мы ставили таблички в честь каждого парня, которого упаковали в мешок и отправили домой в мраморный сад, то южная часть Вьетнама выглядела бы так, словно её завернули в фольгу.

Наконец, и мне сообщили, что моим подразделением станет рота «С» в батальоне 2/28, также известном, как «Чёрные Львы». Их постоянный базовый лагерь находился в Лай Кхе на шоссе №13, немного севернее Сайгона на территории III корпуса.

Путешествие из Ди Ан в Лай Кхе получилось забавным. Две дюжины наших набились в грузовой отсек двухмоторного винтового самолёта «Карибу». Сидений не было. Мы сидели на полу и цеплялись за что попало, чтобы нас не вытрясло из самолёта. Пилоты не закрыли задние грузовые двери. Они были открыты нараспашку. Я совершенно уверен, что это нарушало какие-то лётные правила, и шутливо намекнул на это парню постарше себя, который на вид был командиром экипажа.

— Малыш, мы во Вьетнаме, тут нет никаких правил, — такой он дал мне ответ и хихикнул. Скоро мы привыкли к открытым дверям и наслаждались видами, которые заслуживали внимания. Видимость была такой хорошей, что мы могли видеть, наверное, на сто миль. Под нами, насколько хватало глаз, раскинулись зеленеющие джунгли. Порой зелень прорезали извилистые реки. Я решил, что самая большая из них была рекой Сайгон. Довольно часто мы видели широкие полосы полей и рисовых плантаций, нарезанные на квадраты и прямоугольники, прямо как фермы в Штатах. Где-то далеко горел огонь, над ним на несколько сотен футов в небо поднимался столб угольно-чёрного дыма. Как потом оказалось, почти каждый раз, когда я летел на вертолёте или самолёте, на горизонте был виден дым. Я рассудил, что это нормально. В зоне боевых действий, по-видимому, всегда что-то где-то должно гореть.

Первым делом в Лай Кхе стал пятидневный курс в школе боевой подготовки, которую все называли «школа джунглей». Это было обязательно для тех, у кого ВУС (военно-учётная специальность) могла включать в себя боевые действия. Я имел специальность 11-Браво, что означало пехоту. Большая часть из нас в школе относилась к пехоте. Встречались и другие обозначения ВУС, все они состояли из числа и буквы. Механизированная кавалерия называлась 11-Эхо, военная полиция 66-Альфа, некоторые медики — 92-Браво, и ещё несколько других, которых я не знал. Всегда можно узнать у солдата, что он делал во Вьетнаме, спросив, какая у него ВУС.

Вывеска над воротами школы джунглей гласила: «Обучение предоставит вражескому солдату максимум возможностей отдать жизнь за свою страну».

На ведущей к школе тропинке я встретил Герберта Бека, знакомого мне по учёбе в Форт-Гордоне в штате Джорджия. Он попал в роту Альфа. Герб крайне мало походил на военного. У него был лишний вес, румяные детские щёчки, и ему никогда не удавалось стоять навытяжку вне зависимости от того, насколько накрахмалена была его форма.

Мы радостно друг друга приветствовали, как всегда делают в тех краях, увидев знакомое лицо. Некоторое время мы обменивались пренебрежительными замечаниями насчёт жары, москитов и страны в целом. Вскоре мы добрались до насущных вещей и принялись заверять друг друга, что мы-то уж наверняка вернёмся домой без малейшей царапины. Мы оба были уверены, что это почти очевидный факт.

Как только мы расселись на деревянных скамьях, на нас немедленно повалила информация. Мы, несколько десятков неофитов, ознакомились со сборкой и разборкой различных видов советского и китайского оружия. Мы увидели мины и ловушки. Мы узнали множество вещей, которые надо или не надо делать. Мы услышали от инструкторов всякие преувеличения относительно жизни в III корпусе и пересказы различных душераздирающих событий, многие из которых уже тогда выглядели надуманными.

Сержант Фуэнтес был приятным парнем, но иногда его было сложно понять. Мой школьный испанский находился в лучшем случае на среднем уровне. Фуэнтес, впрочем, внушал куда больше доверия, чем сержант Ла Гуардиа, которого мы прозвали сержант Лазанья. Лазанья был смуглым, всегда выступал без рубашки, и у него над сосками виднелись татуировки «сладкий» и «кислый». Я почему-то не могу вообразить его читающим лекции в Гарварде или хотя бы в Лонг Бич.

В тот же день нам всем выдали целую тонну снаряжения — рюкзаки, фляги, пончо, подсумки и каски, но ни боевых патронов, ни взрывчатки мы не получили. Я расписался над пунктирной линией и мне вручили мою личную М-16, сказав запомнить её номер, 179619. Он звучал немного в рифму, но в остальном ни имел никаких особых признаков. Я бы предпочёл номер, совпадающий с моим номером телефона или домашним почтовым индексом. Это была бы действительно приятная психологическая поддержка, потому что, хоть я и наткнулся на пару друзей из Штатов, но всё равно более чем изрядно тосковал по дому.

Ночью мы лежали на своих койках в просторной сорокаместной палатке. Не бог весть что, но в целом достаточно комфортно. Хотя формальное обучение на тот день окончилось, ночью мы получили ещё пару практических уроков жизни во Вьетнаме. Около полуночи батарея 155-мм гаубиц, стоящих неподалёку от нашей палатки, внезапно открыла огонь. Все шесть орудий стреляли разом, грохот стоял оглушительный. Вспышка из шести стволов была столь яркой, что свет проникал сквозь брезент и освещал пространство палатки так, что можно было читать книжку. Все сорок человек вскочили как по команде, вертя головами во все стороны и пытаясь понять, не попали ли мы под крупную атаку. На вторую или третью ночь лишь немногие просыпались после начала обстрела. Урок номер один: если хочешь спать в зоне боевых действий, то надо привыкать. Тут не то, что в колыбельке рядом с мамочкой.

С рассветом наше обучение продолжилось, когда мы обнаружили, что из палатки пропали два пистолета и нож. Урок номер два, некоторые подлые джи-ай украдут даже остывшую какашку, если она не прибита гвоздями. Мне приходилось смотреть за вещами и охранять своё имущество.

Лай Кхе когда-то была процветающей французской каучуковой плантацией, и до сих пор многие акры[10] там занимали высаженные ровными рядками деревья. Они были тонкими, без веток на стволе, но с пышной кроной широких тёмно-зелёных листьев на вершине, распущенных наподобие гигантского зонтика. Крайние листья соприкасались с листьями соседних деревьев, формируя гигантский навес в сорока-пятидесяти футах[11] от земли. Он задерживал большую часть солнечного света и создавал внизу обширное прохладное пространство почти без наземной растительности. Бриз, частенько задувавший под зелёный навес, создавал у земли освежающий эффект аэротрубы.

Десятки старых французских колониальных домов стояли неподалёку от заброшенной плантации. Дома относились к деревне Лай Кхе и населяли их в основном вьетнамцы. Остальная часть деревни состояла из бесчисленных лачуг, построенных из листовой жести, фанеры, листьев каучукового дерева, ржавого железа и прочего мусора. Вокруг всей деревни тянулись заборы из разных видов металлической сетки и колючей проволоки. Для жителей деревни действовал комендантский час. После заката они обязаны были находиться в деревне и оставаться там до рассвета.

Со всех сторон деревню толстым слоем окружали подразделения 1-ой дивизии. Там был аэродром с вертолётной эскадрильей и склад вооружений. Станция медицинской помощи, военный магазин и штаб располагались ближе к центру лагеря, а бронетанковые подразделения, автопарк и артиллерийские батареи чуть подальше. Пехотные части формировали самый внешний слой, по периметру. Тонкое кольцо стрелковых ячеек и укрытий окружало лагерь на все 360 градусов, отделяя базу от ничейной полосы снаружи. Ничейная полоса к востоку и югу от периметра состояла из густых джунглей, которые подступали на несколько метров к стрелковым позициям на сторожевой линии. Территорию перед позициями густо покрывали колючая проволока, сигнальные фальшфейеры и мины. Из-за кишащих там беспокойных обезьян часовые становились нервными и стреляли куда попало. От фальшфейеров обезьяны поспешно разбегались с воплями. Мины отправляли их прямиком в большой небесный зоопарк.

Ничейная полоса к северу и западу от периметра доставляла меньше беспокойств. Там был небольшой склон от укреплений к реке Муй Тхинь, огибавшей лагерь с этой стороны. Река была всего метров пять шириной и лишь в паре мест достигала двадцатипятиметровой ширины. В таком виде она вряд ли имела военное значение, как преграда для наземной атаки. Однако, между рекой и линией укреплений почти не было растительности. Там не нужны были ни мины, ни ракеты. Весь этот участок представлял собой сплошной стрелковый тир. На другой стороне реки джунгли были столь же плотными, как штабель кирпичей.

Клочок земли на западном краю базы, известный как огневой рубеж, использовался в школе джунглей для упражнений в стрельбе. Мы провели большую часть дня, осыпая этот раздолбанный участок противотанковыми ракетами и гранатами. Мы расщепляли деревья и сносили лианы длинными очередями 50-го калибра. От трассирующих пуль то тут, то там загорались небольшие пожары. Мы все отлично провели время. Когда я уже начал думать, что мои уши сейчас отвалятся, Лазанья дал знак прекратить огонь и сделать перерыв. Естественно, никто из нас не оказался достаточно умным, чтобы захватить беруши. Мы вообще не думали, что можно оглохнуть.

«Хлоп, хлоп, хлоп!» — выстрелы из АК-47 раздались с огневого рубежа, и пули подняли небольшие облачка пыли, врезавшись в землю у нас под ногами. Все отскочили в разные стороны. Вот такое охренительное гостеприимство к новым соседям! Я впервые оказался под обстрелом.

— Снайпер, снайпер, снайпер! — вопил Фуэнтес, нырнув в укрытие. Затем он начал выкрикивать приказы, выпуская слова настолько быстро, насколько это возможно для человеческих сил. К сожалению, он говорил по-испански и звучало это как истерика у Рики Рикардо из сериала «Я люблю Люси».[12] К этому моменту мы все растянулись плашмя на земле, желая поглядеть, как наш инструктор справится с этим импровизированным заданием. Мы по-прежнему видели себя больше сторонними наблюдателями, чем участниками военного конфликта, так что мы просто лежали на земле, как будто смотрим по телевизору кино про войну.

Чарли с Огневого Рубежа был тут хорошо известен. Он частенько постреливал из укрытия после того, как группа стрелков заканчивала упражнение, и пытался кого-нибудь зацепить. За несколько месяцев до того он стрелял с позиции чуть восточнее и убил парня из роты «С» во время раздачи почты в проезде между ротными палатками. Как мне эту историю пересказывали, снайпера и его жертву разделяли примерно три сотни метров. Снимаю шляпу перед снайпером, это был либо очень хороший выстрел, либо очень удачный. Я с такого расстояния не попаду ни во что размером меньше мусоровоза. Было бы здорово, если кто-нибудь пошёл и прикончил его, но там валялось столько неразорвавшихся боеприпасов, что только слабоумный отправил бы за ним пеший патруль. Мы, впрочем, предпринимали попытки отстреливаться.

Наши сегодняшние усилия возглавил Лазанья, который, успокоив Фуэнтеса, открыл огонь из М-60. Ещё один преподаватель из школы джунглей использовал М-16. Вскоре подъехал джип с установленным на нём М-60 и самой длинной патронной лентой, что я когда-либо видел. Она лежала на полу джипа кучей размером с пятигаллонное ведро[13]. Они использовали её всю. Мой вклад в нашу национальную оборону в тот день состоял из нескольких залпов моего фотоаппарата «Кодак Инстаматик». Перед тем, как покинуть Калифорнию, я воспользовался зелёной и коричневой краской от сборной модели самолета, чтобы придать фотоаппарату камуфляжную раскраску. У меня получились хорошие снимки этого эпизода.

На следующий день мы учились ставить мины «клаймор». В один прекрасный момент сержант Уилсон, ещё двое джи-ай и я оказались за небольшой насыпью, где присоединили детонатор к проводу, который тянулся на сорок метров к «клаймору». Уилсон как будто бы кивнул, когда я спросил, не надо ли взорвать мину, так что я её взорвал.

— Ёбаный мудак! Кто тебе сказал это делать? — завопил Уилсон мне в лицо. Он орал, что другие солдаты могли ещё ставить мины и что я, возможно, их всех убил. Потом он сорвался с места и умчался.

Эти секунды, казалось, длились вечность. Меня охватило отчаяние. Моё сердце упало, моё тело обмякло. Меня окружила тьма. Я не мог пошевелиться, чтобы выглянуть из-за насыпи. Я просидел там целые световые годы, пока не вернулся Уилсон с остальными. Они отошли от мины до подрыва, и никто не пострадал. Мне хотелось проблеваться. С самого начала я переживал из-за возможности случайно ранить или убить кого-нибудь из своих. Когда столько подростков имеют при себе столько оружия, это обязательно должно было с кем-то произойти. Мне не хотелось, чтобы это был я, я больше беспокоился о том, чтобы никого не задеть, чем о том, что меня самого могут подстрелить. Почему, я не знаю.

Позже в тот же день нас снова обстрелял Чарли с Огневого Рубежа. Мы уже почти собрались уходить, так что, в принципе, мы просто ушли. Для представительности мы небрежно выпустили несколько пуль в его сторону. Чистая показуха.

Дома, в Штатах, учителям в колледжах с трудом давалось решение о несдаче экзамена. Это означало, что студент терял освобождение от призыва и отправлялся в далёкие джунгли, где, возможно, погибал. В нашей школе всё было наоборот. Все её успешно оканчивали и могли отправляться в джунгли, где, возможно, погибали. Никто не проваливался на экзаменах, даже я со своим дурацким, подростковым инцидентом с подрывом клаймора. Церемония выпуска была весьма краткой, собственно, заключалась она в рукопожатии. Мы даже не получили какого-либо диплома. Один из сержантов, которому случилось быть рядом, пожал нам руки и пожелал успехов на прощание. Я даже не помню, кто это был, по-видимому, Фуэнтес, но точно не Уилсон. Большинство инструкторов уже сидели в своих палатках и пили пиво, когда мы разошлись.

Рота «С» располагалась в северо-западном конце периметра, рядом со стрелковым тиром, на расстоянии примерно городского квартала от школы. Пока я шёл к расположению своей новой роты, слева от меня над джунглями появился вертолёт «Хьюи». Когда я его заметил, он летел на высоте примерно в двести футов[14]. Промчавшись в сторону аэродрома в Лай Кхе и пролетев надо мной, он снизился примерно до сотни футов[15]. За ним тянулся густой дым и небольшое пламя прорывалось у основания главного винта. Остекление с правого борта было выбито. Второй пилот смотрел прямо на меня, но не шевельнул ни единым мускулом на лице и ни капли не изменил его выражения. Вертолет скрылся из виду за высокими деревьями мишленовской плантации. Не последовало ни грохота взрыва, ни огненной вспышки, что, по-видимому, означало удачную посадку и счастливое завершение полёта.

В штабе роты бумажной возни оказалось на удивление мало. Клерк поставил галочку возле моей фамилии и сказал забрать своё снаряжение в соседнем помещении. Это он мне особо подчеркнул. Потом мне надлежало доложиться штаб-сержанту Шарпу. Моей следующей остановкой стала оружейная, шлакоблочная постройка с железной дверью, бетонным полом и без окон. Внутри стоял длинный прилавок. Двигаясь вдоль него, служащий выдал мне штык, мину «клаймор», дюжину коробок с патронами для М-16 и такое же число магазинов. Нам говорили, что каждый пехотинец должен носить с собой, по меньшей мере, триста патронов. Я шёл вдоль прилавка, словно в столовой, только вместо еды набирал предметы для убийства людей.

Моей последней остановкой стал отдел с гранатами. Служащий предложил мне выбрать, какие нравятся. Мне полагалось носить не менее четырёх штук, одна из которых должна была быть дымовой. Она могла быть любого цвета, кроме красного. Остальные могли быть любого типа на мой выбор. Он с гордостью указал на со вкусом оформленную стойку, демонстрирующую многочисленные виды гранат, среди которых были гранаты с белым фосфором, слезоточивым газом, термитные, лимонки времён Второй Мировой войны, и новомодные осколочные «Тип 26». Новая осколочная граната имела гладкие очертания и походила на яйцо, как её и прозвали. На ней не было крупных квадратных насечек, как у лимонки, зато внутри неё находилась надрезанная и смотанная проволока, которая при взрыве разлеталась на куски. Теоретически они были более смертоносны. Зайти на склад вооружений оказалось всё равно, что сходить на шопинг в «Блумингсдейл»[16], только дешевле. Я взял дымовую гранату, потому что так полагалось, парочку лимонок, чтобы выглядеть, как Джон Уэйн в «Песках Иводзимы»[17], и слезоточивую гранату, потому что я думал, что это круто. Такие есть только у полицейских. Вскоре после выхода из оружейной я получил ещё две лимонки в подарок от одного парня в своём взводе. Он сказал мне, что считается, что ты идёшь налегке, если не несёшь, не считая дымовой, как минимум четыре гранаты, не важно, какого типа — лимонки или «яйца».

Как я считаю сейчас, если вокруг тебя люди раздают ручные гранаты, то у тебя либо по-настоящему дерьмовая работа, либо у тебя по-настоящему дерьмовое окружение. У меня было и то и другое. В какой-то момент я должен был бы осознать суровую реальность этих мест и не слишком весёлые времена впереди, но так этого и не сделал. Для меня всё было как большая поездка на природу.

Сержант Эл Шарп, который должен был стать моим непосредственным начальником во Вьетнаме, встретил меня в расположении роты. Он командовал 3-им отделением 1-го взвода роты «С» 2-го батальона 28-го полка 3-ей бригады 1-ой пехотной дивизии, моим постоянным местом службы. Шарп происходил из какого-то штата в Аппалачах или ещё откуда-то с Юга. Он показался спокойным и сдержанным на слова. Он редко говорил не о делах, но был дружелюбен и вежлив, если к нему обратиться. Его немногими отличительными чертами были маленькое лицо, частая неуловимая улыбка и особый южный выговор. Шарп был профессиональным военным, я не уверен, что он окончил школу, но по здравомыслию он был доктором наук. Во взводе его любили, потому что он не заводил любимчиков. Он раздавал неприятные задания типа караульной службы или сжигания дерьма всем в равных дозах. Что такое караульная служба понятно и так. Что такое сжигание дерьма, я не знал, но боялся спросить. Чуть позже я получил личный урок по этой теме.

Сержант первого класса Фэйрмен был командиром взвода. Шарп указал мне на него, когда тот стоял рядом со штабом роты примерно в пятидесяти футах[18] от меня. Ростом он был чуть ниже среднего, с красноватым лицом, и мне он показался неприветливым. Я прикинул, что он вдвое старше меня и, пожалуй, старше всех военнослужащих роты.

В 1-ом взводе не было своего лейтенанта, потому что их в то время не хватало, и никто явно не торопился заполнить вакансию. Командир и все остальные считали Фэйрмена способным командовать взводом, не нуждаясь в офицере. Это мнение никогда особо не менялось, и большая часть моей службы в 1-ом взводе прошла без офицера. Фэйрмен воевал в Корее и участвовал в боях у Порк-Чоп-Хилл[19]. По имени его звали Мэнсил, и я вас уверяю, я никогда не отпускал по этому поводу никаких комментариев. Я бы скорее согласился перетащить самого тяжёлого парня в роте через минное поле, чем пошутить насчёт имени Фэйрмена и посмотреть что получится. Мне потом пришлось бы ходить с задницей в гипсе.

Услышав наш разговор, Фэйрмен поднял взгляд и сурово смотрел на меня несколько секунд, не произнеся ни слова и даже не кивнув. Мне показалось, что ему и дела не было до того, кто я такой, но он хотел запомнить моё лицо на случай, если его когда-нибудь вдруг попросят опознать моё тело. Очевидно, оттого, что он знал, что если он не сможет опознать тело, то будет чёртова куча бумажной писанины, а ему это ни к чему.

Ряд прямоугольных бараков стоял вдоль ротного проезда. В каждой постройке жило два взвода, примерно двадцать человек. Бараки были построены из старых снарядных ящиков на плоском цементном основании. Полы были деревянными, также как и стены на высоту примерно в четыре фута[20]. Дальше до самой железной крыши стенами служили ширмы. Ширмы сдерживали натиск варварских орд насекомых, которые налетали каждую ночь. Посему, личный состав обращался с ширмами, как с полотнами Рембрандта. На них нельзя было натыкаться, прислоняться к ним и вообще каким-либо образом их тревожить. Крыша из листового железа должна была защитить нас от дождей, даже несмотря на то, что спать под ней в хороший ливень было всё равно, что уснуть рядом с полковым барабаном, в который усердно колотит обкуренный подросток.

Каждому полагалась койка с металлическими пружинами и тумбочкой. Другой мебели не было, не было ни электричества, ни водопровода, ни общего пространства кроме центрального прохода. Двое или трое парней располагали грязными матрасами толщиной дюйма в три[21]. Я так никогда и не узнал, где они их взяли. Условия проживания, таким образом, можно описать, как в лучшем случае спартанские. По счастливой случайности, мне досталась койка в самом конце барака. Это стало приятной неожиданностью, позволяющей надеяться получить чуть больше уединения. Теперь храпящие и пердящие джи-ай будут находиться только с одной стороны от меня вместо полного стерео. Я решил не спрашивать, что стало с парнем, занимавшим мою койку до меня.

Мой новый дом стоял в дальнем конце проезда относительно штаба роты и периметра базы. Он был построен, чтобы выглядеть точно так же, как все остальные бараки. Армия преуспевала в единообразии. Однако, наш отличался большим деревянным пропеллером, прикрученным над входной дверью. Этот сувенир был добыт во время вылазки в индейские земли, когда взвод отправился спасать экипаж разведывательного самолёта «Сессна», который ещё иногда называют «ищейкой». Его либо сбили, либо он рухнул из-за поломки недалеко от базы, экипаж не пострадал. Самолёт не подлежал ремонту, и его сожгли после того, как открутили пропеллер в качестве своего рода трофея.

Военнослужащие взвода приняли меня скорее вежливо, чем с воодушевлением. Приветствия состояли из кивков головой и отдельных прохладных рукопожатий, словно меня встречали в каком-то сомнительном месте вроде тюрьмы или преисподней. Радиотелефонист Лопес чётко выразил это словами: «Мы рады, что ты с нами, но жаль, что ты сюда попал».

Меня представили Джерри Хайту и Стэнли Джилберту — пулемётчику и помощнику пулемётчика соответственно. Хайт, всегда и со всеми учтивый, встал, когда мы подошли к его койке. Вытерев капельку слюны с нижней губы, он обтёр руку об штаны и протянул её мне. Его лицо сморщилось в широкой улыбке. Он, впрочем, был как пустое место, выполняя свою работу день за днём и не привлекая к себе внимания. Не то, чтобы его не любили, просто он там был. Он много улыбался и ухмылялся, и всегда ухитрялся при бритье оставить клочок щетины на подбородке.

Прослужив во Вьетнаме девять или десять месяцев, Хайт подобрался ближе к отправке домой в более целом виде, чем любой другой солдат во взводе. Предыдущий пулемётчик, Джим Джолли, отправился домой несколькими неделями ранее, похожий на доску для дартс, потому что ВК взорвали «клаймор» возле его пулемёта во время операции «Эттлборо». Хайт унаследовал должность пулемётчика.

Джилберт был новичком. Хорошо сложенный, мускулистый паренёк из Декстера, штат Миннесота, со светлыми, пшеничного цвета волосами, он вырос на ферме, которой его семья владела много поколений. В двадцать один год он был на год старше меня, но во Вьетнаме провёл всего на неделю больше. Сразу после прибытия он стал помощником пулемётчика. Он был вежливым, но молчаливым, и не очень любил рассказывать о себе. Из него буквально клещами пришлось тянуть рассказ про его семейную ферму. Собственно, он был таким замкнутым, что наши разговоры обычно не простирались за рамки необходимого. Таким образом, мы так и не сблизились. То есть не настолько, насколько обычно бывает у двух парней в одной пулемётной команде, делящих одну стрелковую ячейку на настоящей войне. Тут мне не повезло.

Его семья продавала правительству ингредиенты для изготовления яичного порошка и сухого молока. Я любил подкалывать его насчёт того, что он продаёт то дерьмо, которое мы едим в столовой. Ему это не нравилось, и он пытался меня игнорировать. Бедняга Джилберт, его заморская командировка означала, что он обречён на год косоглазия. Перед отправкой во Вьетнам армия выдала ему новую пару армейских очков. К сожалению, в рецепт вкралась ошибка, а он не успел исправить её до отправки за океан. Вроде бы в Штатах были рождественские каникулы, и окулист с военной базы уехал в отпуск. Очки, впрочем, были бесплатные. Джилберт был необычайно косоглаз, что могло озадачить того, кто его не знал. Когда он первый раз на меня посмотрел, его лицо так исказилось, что, казалось, либо у него приступ, либо он собирается на меня наброситься.

После знакомства я навёл порядок в своей тумбочке, потом разыскал пару гвоздей и вколотил их в стену, чтобы получилась подставка для винтовки. Мне показалось странным, что никто кроме меня этого не сделал. Винтовки либо прислонялись к чему-нибудь, либо валялись на полу.

Помещение было унылым. Не было ни картинок, ни фотографий из дома. У нескольких человек висели дембельские календари. Все знали свою дату отправки домой. Ровно год со дня прибытия во Вьетнам. Календари представляли собой размноженные на мимеографе изображения голой, хорошо сложенной женщины, разделённой на 365 пронумерованных кусочков. Каждый день вы закрашивали один из них ручкой или цветным карандашом. На большинстве календарей соски означали два и три дня до отъезда. Не надо пояснять, где находилось число 1.

Чуть попозже я вышел покурить. Мои запасы «Винстона» из дома давно закончились, и я опустился до курения всего, что имелось в продаже в военном магазине. Сигареты с фильтром расходились быстро, так что я дымил «Лаки Страйком». Вчерашний «Кэмел» на вкус был, как кусок коры с дерева, но я всё равно его курил.

Болтаясь по округе, я наткнулся на большую палатку метрах в пятидесяти от нашего барака. Внутри все койки пустовали, кроме одной. Её занимал изголодавшийся по общению парень из Нью-Йорка с сильным бруклинским акцентом. Его руки были по плечи в бинтах. Он со стоном встал, чтобы поприветствовать меня и пояснил, что его взвод, миномётный, ушёл на какое-то задание, а ему разрешили остаться, потому что его раны ещё болят. Он недавно получил несколько неглубоких осколочных ранений во время миномётного обстрела. Он показал мне полароидные снимки из больницы и указал на красные пятна на бинтах. Теперь кровь выглядела, как засохшая коричневая грязь. На полу возле его койки валялось несколько миномётных мин. Поняв по выражению моего лица, что я новичок и не привык к таким вещам, он пнул одну из них ботинком, так, что мина прокатилась через всё помещение и со стуком врезалась в тумбочку.

— Видишь, они не взорвутся, — рассмеялся он.

Потом он показал мне сертификат на «Пурпурное сердце». Ещё два таких, и он будет освобождён от полевых заданий. «Такое правило», — объяснил он, — «Три «Пурпурных сердца» и ты больше не обязан ходить в джунгли и получаешь постоянную работу в тылу. Если повезёт, тебя тоже ранит, как меня».

Он выглядел таким радостным насчёт всего этого, что я уже начал подозревать у него какое-то необнаруженное ранение в голову, но потом решил, что у него просто такой характер. Когда я ушёл, уже смеркалось.

Как обычно, на следующий день мы поднялись в 05.30. Пружинная койка оказалась приемлемо удобной и, к моей радости, опасения проснуться с проткнутым лёгким или другим ранением оказались напрасны. Рота «С» пребывала в боевой готовности. Операция «Седар-Фоллс» разворачивалась в «Железном треугольнике», так что необходимо было держать какие-то силы на заднем плане в резерве. Если бы какое-нибудь наше подразделение вляпалось в горячее дерьмо, как мы это называли, мы стали бы их аварийной командой. 11-й разведывательный полк и 173-я парашютно-десантная бригада находились под оперативным управлением Большой Красной Единицы[22], так что мы должны были быть готовы помочь им при необходимости. Большинство парней весь день слонялись без дела, ожидая срочного вызова на помощь. Нескольким отделениям полагалось нести караульную службу на периметре. Одно особо везучее отделение, моё, в то утро отправлялось в патруль за пределы лагеря. Это была обычная практика, чтобы ВК не установили чего-нибудь поблизости от базы.

Я был готов идти. Должно было быть интересно увидеть джунгли вблизи, к тому же настоящее патрулирование за плечами помогло бы мне влиться в команду и почувствовать себя своим среди парней. Мне стало бы легче осознать, что я действительно один из них. В добавление к моему обычному снаряжению, я нёс две 100-патронных пулемётных ленты, по одной на каждом плече, так что на груди получилась латунная буква Х. С ними я чувствовал себя крутым, настоящим солдатом, и мне хотелось бы, чтобы мои родители или Боб Ривз могли увидеть меня. Вслух я этого не говорил, конечно, но старался держаться прямо и вести себя беззаботно, чтобы все видели, что ничего нового для меня тут нет.

По дороге на патрулирование мы остановились возле столовой, также построенной из старых деревянных снарядных ящиков. Паренёк по имени Дэн Хьюиш сказал мне оставить винтовку снаружи в длинной деревянной стойке с прорезями примерно на сотню винтовок. Большая часть прорезей были пусты, потому что 3-е отделение на тот момент было единственным вооружённым подразделением. Остальные, кого не запрягли в патруль, могли позволить себе роскошь не тащить оружие в столовку, или, при желании, вообще не ходить на завтрак.

Снаружи было темно и холодно. Заря только поднималась, создавая слой влаги, который должен был исчезнуть с первым лучами солнца. Внутри стоял пар. Голые лампочки, свисающие с потолка, вносили вклад в жару и неуютность помещения столовой. Хьюиш сказал мне, хоть я его и не спрашивал, где взять поднос и как встать в очередь. Хьюиш происходил из Юты, но мормоном не был. А если и был, то наверняка оказался бы одним из так называемых джек-мормонов, тех, которые соблюдают в лучшем случае половину правил. Чаще всего он был в хорошем настроении, казался говорливее остальных, не стеснялся привлекать к себе внимание, любил создавать шум, и, похоже, считал, что новичков вроде меня надо давать словесные указания. Он был прав.

Хьюиш, по крайней мере, с пониманием отнёсся к ситуации и не пытался заставить меня ощущать себя непрошеным гостем, вроде прокажённого или «тифозной Мэри»[23]. Некоторые парни относились к новичкам с крайним презрением. На новичков смотрели свысока, потому что они совершали глупости и их убивало. Их опасались, потому что окружающих иногда тоже убивало заодно. Их склонность учинять кровавую резню самим себе проистекала от незнания и неопытности. В школе джунглей нам говорили, что более половины потерь составляют парни, пробывшие во Вьетнаме менее трёх месяцев. В ближайшие недели меня одаривали всё новыми и новыми историями о неумышленных самоубийствах новичков, одно глупее другого. Истории эти, как полагаю, должны были стать мне назиданием.

Больше всего из недавних новичковых историй мне запомнилась та, что случилась с новым штаб-сержантом в роте «С», злосчастным сержантом Морганом, который провёл во Вьетнаме всего десять дней. Его сделали командиром отделения в 1-м взводе. Когда он, благодаря своему званию, но никоим образом не опыту, вёл патруль за реку, они заметили мину-ловушку из двух гранат, висящих на дереве на разной высоте. Сомнительные и опасные ловушки обычно не разбирали, а подрывали на месте. Эту они рассчитывали уничтожить, взорвав «клаймор» напротив неё. За несколько секунд до взрыва «клаймора» стоящему в полный рост сержанту несколько раз кричали и предупреждали, чтобы он залёг и прижался к земле, за что-нибудь спрятавшись. Его предупреждали, что даже если «клаймор» направлен в другую сторону, осколки всё равно могут отлететь назад к нему.

Проигнорировав советы, Морган взорвал «клаймор», стоя в полный рост. Кусок пластикового корпуса отлетел назад и угодил ему в горло. Осколок рассёк сержанту сонную артерию или ещё какой-то важный сосуд, так что несчастный сержант истёк кровью, прежде, чем его успели перенести обратно через реку. У него остались жена и дети. Печальная история.

В столовой за прилавком ротный повар, специалист 4-го класса Джонс, усердно трудился и яростно потел. Маленькие ручейки влаги ползли по его лицу, на мгновение вспыхивали в свете ламп и срывались с подбородка. Несколько неукротимых капель упали на гриль и выкипели там до смерти. Некоторые приземлялись в опасной близости от груд омлета и жареной картошки.

Джон, наиболее выдающийся из ротных поваров, был своеобразным типом. Он потел всегда, даже когда было прохладно. Кое-кто говорил, что он потеет даже под душем. Его белая футболка выглядела, как ходячее меню. Можно было посмотреть на внешний слой пятен и понять, что он готовил последний раз. Он очень переживал и волновался насчёт своего вклада в боевые успехи, и лез из кожи вон, чтобы как следует накормить роту. Иногда он готовил, пристегнув к поясу пистолет 45-го калибра, просто на всякий случай. Я не могу себе представить, чтобы ВК штурмовали столовку, но если вдруг, то он был готов. Никому не разрешалось шалить с его конфорками. Я всё опасался, что он встанет слишком близко к газовой плите, пистолет нагреется и в конце концов отстрелит ему ногу.

Все любили Джонса и ценили его усилия. Соответственно, несмотря на тот факт, что мы в армии и ругаться — наше право, закреплённое Конституцией США, мы особо не ворчали насчёт еды в пределах слышимости Джонса. Кроме того, чувство благоразумия подсказывало, что когда вы едите казённую еду, будь то в школе, тюрьме или в армии, не надо злить повара. А если вы это сделаете, то будете получать кормёжку ещё более говняную, чем та, что дают нашим военнопленным в Ханой-Хилтоне[24].

Самое лучшее в столовке было то, что личному составу не приходилось нести никакие наряды по кухне. Мы нанимали местных вьетнамцев за сумму, которая нам казалась рабским заработком, а им — улыбкой судьбы: доллар или два в день. Система работала исправно вопреки убеждению многих старых сержантов, что если джи-ай не дежурят по кухне, то Земля скоро открутится со своей оси и врежется в Солнце. Как оказалось, еда была вполне приемлемой. Я имею в виду — как вообще можно изосрать завтрак? Бекон всегда будет на вкус, как бекон. Булочки удавались повару особенно хорошо, даже несмотря на то, что маленькие чёрные точки в них были не зёрнами мака, а мелкими букашками, набивавшимися в миксер с тестом. Так случалось каждый раз, но меня это не напрягало. Я просто намазывал побольше джема, который должен был стать действенным противоядием. Яичницу из порошка нельзя приготовить глазуньей, но она, по крайней мере, на вкус была примерно такой, какой ей полагалось быть. Другое дело — восстановленное из порошка молоко, оно стало самым крупным разочарованием для любителей молока. На вкус оно было, как сок каучукового дерева и его следовало бы запретить Женевской конвенцией. Второй раз я его уже не пил.

К счастью, если не принимать в расчёт молоко, то все вредоносные качества порошковых и восстановленных продуктов перевешивались моей потребностью в топливе. Похоже, я постоянно имел отрицательный энергетический баланс. Приходилось бороться за поддержание своего веса. Соответственно, я съел бы даже порошковую тыкву, если бы её нам однажды приготовили.

В промежутках между приёмами пищи в столовой еду не подавали. Если вы пропустили обед из-за задания, вы либо ходили голодный, либо ели пайки из своей тумбочки. Однако, вы могли взять в столовке холодный напиток. Это было необходимо, чтобы предупредить обезвоживание и тепловые удары. Обычно там на столе в углу стояли два хромированных семигаллонных[25] бачка, полных льда и таинственной сладкой жидкости. Предлагались всегда два цвета — зелёный и фиолетовый, но это были не лайм и виноград. Зелёный и фиолетовый. Хуже, чем «Кул-Эйд»[26]. Никто точно не знал, что это за напиток, даже Пентагон. Мы называли его джунглевым соком. Он был очень сладким, очень едким и оставлял изжогу. Я всегда после него полоскал рот водой, потому что опасался, что он может разъесть эмаль на зубах. Тем не менее, я выпил целые галлоны[27] этой дряни за то время, что был на грани смерти от обезвоживания и был благодарен за то, что он у нас есть.

После завтрака мы направились к границе лагеря и началу моего первого патрулирования. Узкая тропинка тянулась от расположения роты к линии укреплений сквозь лабиринт кустов. Разросшиеся корни и ветки торчали на тропинку, пытаясь ухватить нас за ноги. С первыми проблесками дневного света чёрные громады превратились в серые тени. Мы шли умышленно медленно. Иногда мы заходили в безнадёжный тупик и дожидались, пока посветлеет. Мы ждали, словно звезда в новой бродвейской постановке, что не выходит на сцену, пока занавес полностью не поднимется. Шарп не хотел выводить нас на ничейную территорию, пока солнце окончательно не встанет и мы не будем видеть, что там на другой стороне.

— Чёрт, это же ядро! — сказал я, поднимая с земли лежащий рядом с тропинкой грязный восемнадцатифунтовый[28] шар. Никто не выразил ни малейших признаков интереса. Все видели их уже много раз. Джилберт, второй новичок, не смог бы проявить меньше интереса. Он покосился на меня и полностью проигнорировал ситуацию. Я задумался над историей этих древних снарядов. Они выглядели, как ржавые яйца динозавров. До нас вьетнамцы сражались с французами, японцами и китайцами. Мы не изучали историю Вьетнама, так что я не знал про других врагов, с которыми тут воевали, но знал, что они были. Запальное отверстие ядра глядело на меня, словно глазок на картофелине. Может ли эта штука взорваться, если я буду дальше вертеть её в руках или уроню? Ну, хорошо, игры кончены. Я аккуратно положил ядро на место и двинулся дальше. Мне казалось, что это крутая находка.

Перед тем, как мы вышли за периметр, Шарп построил нас, чтобы проверить один из элементов снаряжения, который мы все должны были носить при себе. В тот раз это оказались дымовые гранаты. У каждого нашлась одна. Эти неожиданные опросы то и дело проводились во взводах и отделениях. В следующий раз он мог проверить, что у каждого есть мина «клаймор» или требуемое количество осколочных гранат или патронов. Идея этих неожиданных проверок заключалась в том, чтобы убедиться, что среди нас нет сачков, и что все несут положенное количество снаряжения.

Пока шла проверка снаряжения, я заметил у стоящего рядом парня по фамилии Голамбински и по прозвищу Соня, фосфорную гранату на поясе. Все называли их «вилли-питер»[29], и мне не хотелось идти рядом с теми, кто их носит. Мы все слышали истории, как в эти штуковины попадает пуля и граната срабатывает, выжигая пол-отделения. К тому же, если обычная граната весила примерно фунт[30], то «вилли-питеры» тянули на четыре фунта[31] каждая. Голамбински был ещё более тощ, чем я. Бросить такую гранату для него всё равно что толкать ядро. Потребовался бы Кинг-Конг, чтобы зашвырнуть её достаточно далеко и не обгореть самому при взрыве. Я незаметно сместился к концу строя, подальше от Голамбински.

То же самое касалось и тех, кто нёс огнемёт. Не надо быть нейрохирургом с богатым воображением, чтобы представить себе, какое барбекю получится, если пуля или раскалённый осколок пробьёт один из чёрных баллонов с загущенным керосином. Чёрт, я пару раз видел, как это происходит в кино. Как может человек в здравом рассудке не трястись, шагая рядом с этим парнем? К счастью, патруль проводился лишь силами отделения, так что насчёт огнемёта беспокоиться не приходилось. Их брали только на взводные или ротные патрули.

Вода в реке доходила до груди и была холодной, как грудь ведьмы, что стряхнуло остатки сна со всех отстающих. Начать вылазку в мокром, чавкающем белье было неприятно. И вообще патрулирование оказалось трудным делом. Земля промокла от ночного ливня, отчего на поверхности образовался толстый слой грязи, который замедлял движение и засасывал ботинки. Дорогу нам преграждала густая растительность, через которую нам приходилось прорубаться. Потребовалось пять часов, чтобы пройти жалкие три километра туда и три обратно. Пройденное расстояние составило неполные четыре мили.

По пути мы пересекли ещё несколько ручьёв, где вода доставала некоторым низкорослым парням до подбородка. В отличие от реки рано утром, где было неприятно холодно, эти оказались освежающими. Так как мы все вспотели и перегрелись, вода нас приятно остудила. Шарп решил, что один из ручьёв слишком глубок, чтобы переходить его вброд. Вместо этого он предпочёл срубить стоявшее рядом сухое дерево так, чтобы оно упало через ручей. Его план сработал на отлично и мы перебрались на другую сторону. На мой взгляд, стук мачете раздавался слишком громко, отчего я занервничал. Я боялся, что враг может услышать нас и испытал большое облегчение, когда дерево, наконец, рухнуло и мы могли покинуть это место.

Помимо шума при рубке дерева я не особо переживал, находясь в джунглях. Вероятно, оттого, что остальные солдаты шли совершенно спокойно. Я начал проникаться их настроением. Как я теперь понимаю, большинство патрулей не стоили и пригоршни бобов, потому что мы не встречали ни противника, ни других опасностей.

На обратном пути к лагерю Лопез запутался ногой в растяжке одной из самых жестоких ловушек, изобретённых человеком. Она была устроена так, что четырёхфутовый[32] кусок колючей проволоки хлестал поверх дороги на уровне глаз, словно ветка дерева, которую отогнули и отпустили. Лопес шёл передо мной. Хьюиш, шедший позади меня, заметил эту штуку и крикнул Лопесу, чтобы тот остановился, что тот и сделал. Затем Хьюиш отцепил проволоку от ботинок Лопеса, так что Лопесу пришлось стоять сначала на одной ноге, затем на другой. Я и понятия не имел, что происходит. После мы все отпускали шуточки на этот счёт.

Метрах в ста впереди, в небольшой низине показалась река. За ней стояли оливково-коричневые укрепления, прикрывающие подступы к Лай Кхе. День прошёл успешно. Мы все шагали походкой всё более развязной и менее согбенной по мере приближения к безопасности. Шарп, возглавлявший колонну, остановился и прислонился к дереву. Когда мы проходили мимо, он невозмутимо смотрел на нас, словно Цезарь, принимающий парад своих победоносных легионов. У меня осталось впечатление, что он пересчитывал нас по головам, чтобы убедиться, что никто не отстал по дороге.

Эта сцена казалась слишком умиротворённой, чтобы Хьюиш мог её снести. Он преспокойно принялся собирать с берега реки неразорвавшиеся миномётные снаряды. Миномётные батареи в Лай Кхе по ночам регулярно прочёсывали джунгли вокруг базы, чтобы никто к нам не подобрался. Некоторые снаряды не срабатывали и валялись вокруг периметра базы. Поступок Хьюиша был лишь слегка завуалированной попыткой всех позлить, и она вполне удалась. Несколько парней начали ему кричать. Я не мог понять, что Лопес говорит по-испански, но его слова звучали неодобрительно. Все двинулись дальше, кроме Шарпа, которые стоял на своём месте, непоколебимый, как всегда. «Отставить, Хьюиш, оставь мины на месте» — приказал он. Хьюиш пояснил, что если бы он не зачистил местность от боеприпасов, то их подобрали бы ВК, сделали бы из них мины-ловушки и кого-нибудь подорвали бы. Шарп отклонил его военную логику с фермерской простотой: «Раз мы не хотим, чтобы нас подорвали прямо сейчас, то мы их оставим в покое». Хьюиш подчинился и все двинулись дальше.

Когда мы возвратились, оказалось, что рядом с нами были ВК, целое отделение. Их заметила воздушная разведка. Я так и не понял, насколько близко от нас они были, и была ли информация передана сержанту Шарпу, пока мы еще находились в джунглях.

Мимо проходил Герб Бек, он шёл стричься. Фэйрмен требовал, чтобы каждый был пострижен так, как будто перенёс химиотерапию. Он уже выговаривал мне, что я начинаю выглядеть, как сраный хиппи. Он произнёс это со страстью, почти без промежутков между словами, так, что всё фраза стала практически одним словом. Бек сообщил мне, что в Лай Кхе постричься можно у Чанга и Титс. Он пробыл в Лай Кхе не дольше моего, но откуда-то знал вещи, мне неизвестные. Парикмахерская занимала одну комнату в белом оштукатуренном здании с синими ставнями в центральной части Лай Кхе, известной, как Перекрёсток. Там даже висела большая деревянная вывеска с надписью «Перекрёсток» синими буквами на белом фоне. Остальную часть здания занимал военный магазин.

Чанг и Титс держали парикмахерскую и стригли клиентов. Это были не их настоящие имена, но так мы все их называли. Чангу было под сорок и он слегка сутулился после многих лет парикмахерской работы. Ещё он был чуток полноват. Даже небольшой избыток веса тут был необычен, и я предполагал, что он питается регулярнее, чем любой другой вьетнамец, что мне доводилось встречать. Что же касается Титс, то, пресвятые угодники, её груди были просто громадными по вьетнамским стандартам. Она реально выделялась среди более плоских, чем блин, женщин своего народа. Она была моложе, чем Чанг и сексуальнее, чем сам грех. К сожалению, как и у многих местных жителей, её блузки были без пуговиц спереди и с высоким воротником, так что не было ни единого шанса подглядеть. Мы не знали, в каких отношениях она с Чангом.

Стригли они приемлемо. Даже слепой не сможет испортить военной стрижки. Никого не беспокоила её длина до тех пор, пока она оставалась достаточно короткой. Они стригли меня пару раз, пока Чанг не был убит в бою у Бау Банг. Он оказался вьетконговским шпионом, и его тело нашли в окопе после перестрелки. Титс уже не вернулась в парикмахерскую. Понятное дело, стричься всё равно приходилось. Чанга и Титс заменили двое парней, они были тощими, не имели прозвищ и выглядели слишком старыми, чтобы входить в какую-нибудь вооружённую группировку.

Имена Чанг и Титс мало напоминают те погоняла, которые мы обычно использовали. Люди, за который мы воевали, были «косые», «косоглазые», «динки» а иногда даже «залупоголовые». Последняя кличка отражала больше ненависти и злости, чем остальные. Обращение «рисоеды» на этом фоне выглядело почти вежливым. Слово «гук» было чистым лидером среди джи-ай и использовалось чаще, чем все прочие вместе взятые. Клички были чисто расовыми, не военными и не политическими. В расовом смысле все жители Востока были гуки. В политическом смысле слово «гук» было двусмысленным, подобно слову «богги»[33] во времена Второй Мировой. Оно означало что-то непонятное. Если вы говорите, что по тропе движется гук, это просто означает местного, но не указывает, свой он или враг. Если местный несёт АК-47, так что вы понимаете, что он враг, вы не скажете, что идёт гук, а скажете, что идёт ВК. Однако, допустимо было называть ВК гуками, если речь шла об однозначной ситуации, когда все участники беседы понимают что в данном случае гук — это ВК, например, в перестрелке.

Возможно, вьетнамцы оказались культурнее нас, потому что они вроде бы не использовали для нас унизительных расовых терминов. Если бы у них были такие слова, я бы их слышал. С другой стороны, американцы ухитряются награждать уродскими именами практически любого противника, с которым воюют.

Нести караульную службу на периметре было занятием мирным, спокойным и временами забавным. Во Вьетнаме произрастало несколько десятков видов орхидей, но в секторе роты «С» можно было увидеть лишь единичные цветы. Некоторые выглядели экзотически в сравнении с теми, что мой папа выращивал возле дома, но я понятия не имел, как опознать в цветущем растении орхидею. Хоть цветов на нашем участке было и немного, но рептилий нам досталось более, чем достаточно. Вокруг нас кишели нервные мелкие ящерицы, которые улепётывали на огромной скорости, стоило им заметить собственную тень. Находясь в безопасности, они визжали высокими голосами, который звучал, как крик «Нахуй!» Чаще всего они произносили это два раза подряд: «Нахуй, нахуй!» Логично, что мы прозвали их «ящерицы нахуй».

В тот день нам тоже нашлось развлечение. Оно объявилось в виде самолёта А-1 «Скайрайдер», огромного одномоторного винтового штурмовика, пролетавшего на малой высоте над джунглями недалеко от линии укреплений. Эти допотопные самолёты могли нести столько боезапаса, что их прозвали летающими мусоровозами. Когда самолет медленно пролетал перед нами, примерно в полутора километрах, мимо него мелькнул яркий красный трассер. Красными были американские трассеры. Трассеры коммунистических стран, в теории, были зелёными. Это ничего не значило. Выстрел был сделан одним из врагов, по-видимому, из трофейной американской винтовки.

«Скайрейдер» развернулся, нырнул в неторопливое, ленивое пике и сбросил целый вагон бомб на место выпуска трассера. Мы все возликовали. Самолет облетел участок несколько раз, а к небу вырос рваный столб дыма. Когда пилот утомился и собрался улетать, взлетел другой трассер, который вызвал ещё один шквал сброшенных бомб и новый всплеск ликования. Всё повторилось ещё раз, пока трассеры не прекратились и «Скайрейдер» не улетел. Американские налогоплательщики только что потратили кучу денег на попытки прикончить одного-единственного парня. Очень весело было посмотреть.

Вечером один из командиров отделений, сержант Джим Конклин, начал бредить. Он уже день или два страдал от лихорадки, потливости и болей в мышцах. До той поры ему не удавалось снискать особого сострадания. Во Вьетнаме надо было быть действительно больным, чтобы откосить от службы по медицинским показаниям. Мелочи типа обмороков, метеоризма и прыщей не считаются. Однако, теперь, когда Конклин оказался non compos mentis и нёс всякую чушь, его пришлось отправить в медпункт. Нельзя было ставить в ночной караул того, кто болтает в полный голос, потому что думает, что он в парикмахерской в Омахе обсуждает с соседями новости. Конклин отсутствовал всего пару дней. Когда он вернулся, то не имел даже приблизительного понятия, что с ним произошло. Как я узнал позже, бред у парней с сильной лихорадкой был не таким уж редким явлением во Вьетнаме.

Наше следующее задание проводилось прямо в Лай Кхе и началось в 04.00. Нас рано разбудили и сказали собирать снаряжение и идти на завтрак. Для меня это оказалось двойным невезением, потому что в предыдущую ночь не хватало людей для караульной службы на периметре и некоторые из нас спали всего лишь по два-три часа. Хорошая новость заключалась в том, что в столовой подавали пресловутый бефстроганов на тостах, самое известное блюдо в истории армии. Его называли ГНЛ — «Говно На Лопате», потому что со времен Второй Мировой многие джи-ай обходили его стороной. Что же касается меня, то мне эта штука нравилась. Её готовили довольно редко из-за низменных вкусов моих сослуживцев.

К сожалению, через три минуты после нашего входа в столовую снаружи остановилась колонна грузовиков и джипов. Лейтенант Джадсон, наш начальник штаба, вошёл и объявил, что завтрак окончен, и мы все должны выйти и погрузиться в машины. Его слова вызвали недовольный шум, потому что большинство из нас не закончили есть, а многие даже и не начали. Шум не ускользнул от внимания Джадсона, но ничего хорошего из этого не вышло. Он буквально зарычал, что если кто-то из нас ещё голоден, то ему будет предоставлена привилегия доесть по дороге к стойке для грязных подносов, при условии, что он будет двигаться не слишком медленно. Затем он напомнил, что альтернативный способ утолить голод — просто дождаться следующего приёма пищи. По-видимому, еда была добавлена ко сну в списке второстепенных, необязательных занятий для пехоты.

Мы доехали до Лай Кхе и окружили её. Другие подразделения вошли в деревню для массированной операции по её перетряске, наподобие тех, что проводятся у нас в тюрьмах для поисков спиртного, наркотиков и прочей контрабанды. Такие операции проводились на регулярной основе , чтобы предупредить накопление в деревне оружия или взрывчатки. Командование не могло игнорировать такую возможность, чтобы в конце концов не получить крепость внутри крепости. Чаще всего всё заканчивалось поимкой похмельных джи-ай, отсыпающихся там после пьянок и блядок. Деревня теоретически считалась запретной зоной после наступления комендантского часа.

Фэйрмен поставил меня возле сетчатого забора с зияющей в нём дырой и пошёл прочь.

— А что мне делать, если какие-нибудь джи-ай здесь полезут? — закричал я. Он мне ничем не помог.

— Задержать их, — бросил он через плечо, даже не обернувшись. Я задумался, что это могло означать. Попросить их остановиться, драться с ними, стрелять по ним? Воображение нарисовало скверную картину, как через дыру лезет огромный чёрный парень, выросший в чикагском районе Кабрини-Грин[34]. Он не остановится из-за какого-то белого рядового, который машет руками и кричит «стой». Он меня просто раздавит. Я не имел чётких указаний и не хотел там находиться. Через шесть часов, Фэйрмен вернулся и сказал, что рейд окончен. Он даже не спросил, видел ли я кого-нибудь, а я никого не видел. Я истолковал это так, что если бы я заметил того парня из Чикаго, то дал бы ему пройти.

Когда мы вернулись в роту, я узнал, что арестовали женщину, прятавшую 2700 долларов, предположительно сборщицу налогов ВК. Она вроде бы была проституткой. Ещё нашли одну М-16, и несколько неопознанных джи-ай привычно смылись через забор с колючей проволокой на западном конце деревни.

Бек появился с очередным визитом. Мы поговорили, а затем направились к ротному клубу выпить газировки. Пива мы взять не могли. Они не продавали пиво до наступления вечера, чтобы солдаты не квасили весь день. Мы перекурили, и Бек спросил, не хочу ли я пойти в Диснейленд. Опять он знал что-то неизвестное мне. Диснейлендом называли местный квартал красных фонарей, полный проституток бордель во вьетнамской части Лай Кхе. Он располагался прямо посередине нашей базы. Им управляла армия. Она устанавливала правила заведения, например, когда ему открываться и закрываться, и когда рядовой состав или офицеры могут или не могут его посещать. Даже женщин там на венерические заболевания проверяли наши доктора. Вот так работали мои налоги.

Идея Бека в тот момент показалась стоящей, так что я согласился. Шёпотом, как будто мой ангел-хранитель мог меня подслушать, я сообщил Беку, что я католик, и чтобы он никому не смел рассказывать о нашей маленькой вылазке. После посещения католической начальной и средних школ я приобрел безграничное чувство вины, которые сестра Мэри Годзилла вбила в меня деревянной линейкой по пальцам. Я собирался свершить не просто мелкий проступок, но смертный грех, так что мне предстояло найти священника для исповеди или ещё какой-нибудь сделки по списанию грехов до того, как я снова попаду под обстрел. В соответствии с Балтиморским Катехизисом, если бы я умер, не исповедовавшись в этом грехе, то отправился бы прямиком в ад, по всей вероятности, на ракетных санях.

Бек знал, куда идти и провёл меня. Заведению было далеко до изысканности, хотя там на потолке висели электрические светильники и стоял музыкальный автомат, наигрывающий рок-н-ролльные мотивы. Играл он не слишком громко. Помещение было беспорядочно обставлено разношерстными столами и стульями, где многочисленные джи-ай пили и общались с местными девушками.

Через миллисекунду после того, как мы сели, к нам присоединились две девушки.

— Ты купить мне сайгонский чай? — сказали они хором. Чашечки безалкогольного чая величиной с напёрсток продавались тут по несколько долларов и позволяли поддерживать прибыльность предприятия за то время, пока посетители пили и болтали перед тем, как выбрать себе женщину. Не так уж много парней, едва войдя, тут же спускали штаны и кидались напропалую трахаться за деньги. Это была разновидность предварительной игры, как я полагаю. По мне наш разговор был настолько нелеп, насколько это вообще возможно. Это было явно хуже, чем любая неуклюжая, смущённая попытка пригласить девушку на свидание, что мне доводилось слышать в Америке. И потом, я не предлагал девушке свидание, я предлагал ей секс: «Привет, полагаю ты не будешь против, если я тебя чпокну?»

К тому же нелепости добавляло то, что она была азиаткой. В Калифорнии я не был знаком ни с одной девушкой, которая не была бы белее, чем «Чудо-хлеб»[35]. Теперь я оказался лицом к лицу с женщиной, столь экзотичной, что я даже не мог понять, старше она меня или младше. Потом она спросила, не хочу ли я с ней «хороший бум-бум».

К счастью, или к несчастью, меня спасла длинная рука закона. Прежде, чем мы успели завершить переговоры о цене, двое 66-Альфа — военных полицейских — прибыли, чтобы нас выгнать. Наступило время вечерней смены. С этого момента и до закрытия заведение стало офицерской территорией. Весь рядовой состав должен был освободить помещение, так чтобы высшие чины могли бы потягивать своих блядей в уединении. Если бы в клубе Вест-Пойнтских жён однажды узнали об этой традиции, у них бы коллективно сорвало крышу. Ну что ж, пускай я и не потрахался, но, по крайней мере, я нашёл место. Неплохо для начала.

Бек и я разошлись по своим подразделениям. Вернувшись в свой барак, я узнал, что один из солдат, которого я даже ни разу не видел, в тот день закончил свою командировку и отправился домой. Теперь двое парней спорили, у кого больше прав унаследовать маленький тощий матрас, который остался от уехавшего.

Один из этих двоих, Джон Сиверинг, крупный и мощный, телосложением напоминал футбольного полузащитника. Волосы у него были песочного цвета, а лицо скорее дружелюбное, чем угрожающее. Второй, Кларенс Ортис, был ниже ростом, со смуглой кожей и гавайского происхождения. Хоть он и был меньше, но мне он казался более опасным. Видимо, оттого, что его генофонд был ближе к Вьетконгу, чем у любого из нас. Ортис говорил на гавайском пиджин-диалекте, который я временами понимал с трудом. Некоторые слова казались непостижимыми, а он не трудился их пояснять. Это было всё равно, что слушать код Навахо[36].

Сиверинг начал снимать матрас с освободившейся койки.

— Кто тебе это дать? — спросил Ортис тоном скорее обвиняющим, нежели вопросительным.

— Что? — сказал Сиверинг, — Он мне его оставил.

— Нет! — ответил Ортис, хватая матрас с другого конца, — Он сказал это мой!

Перетягивание матраса за оба конца длилось, может быть, полминуты, затем ситуация резко обострилась, и оба пехотинца одновременно принялись тузить друг друга кулаками. Удары выглядели жёсткими, достаточно жёсткими, чтобы пробить дыру в гипсовой стене. Драка закончилась быстро, оба бойца лежали на полу, вымотанные и жадно глотающие воздух. Ничья. Я не могу вспомнить, кому из них достался приз.

Моя первая ночная вылазка в джунгли состоялась на следующий день. Роту снова отправляли участвовать в операции «Седар-Фоллс». Так что с первыми проблесками рассвета грузовики привезли нас на лётное поле Лай Кхе, где два десятка вертолётов из 1-го авиабатальона стояли в несколько рядов, с работающими моторами и вращающимися пропеллерами.

Я начал понимать армейский жаргон. Вертолёт, перевозящий солдат, назывался «слик». Слики имели двух бортовых стрелков и могли вместить десятерых таких, как мы, набитых внутрь со всем нашим снаряжением. Некоторые из этих джи-ай-такси также несли контейнеры с ракетами. «Кабанами» или «ганшипами» называли вертолёты с креплениями для нацеленных вперёд пулемётов и ракет. Они не перевозили солдат, но были набиты боеприпасами и использовались, как летающие вооружённые платформы. Словом «даст-офф» обозначали медицинский эвакуационный вертолёт, который мы чаще называли «медэвак». Спереди и по бокам на них были нарисованы большие красные кресты на белом фоне. На мой взгляд, кресты выглядели, как мишени, что было неправильно. ВК и СВА (армия Северного Вьетнама) уже много раз показали, что сбить медицинский вертолёт, полный беззащитных раненых, даже находящихся без сознания, вполне укладывалось в их понятия о морали. Их это совершенно не смущало.

Шум на лётном поле стоял оглушительный. Шарп подал сигнал рукой, мы все побежали мимо вертолётов, и 3-е отделение набилось в один из них. Мы бежали пригнувшись, чтобы нам не снесло головы, хотя главный винт вращался в пятнадцати футах[37] над землёй. С земли поднималось столько пыли, что невозможно было уберечь от неё глаза и что-нибудь разглядеть. Пока я там служил, я ни разу не слышал, чтобы кого-нибудь на самом деле ударило главным винтом, но, уверен, такие случаи происходили. Когда вертолёты отрывались от земли, они иногда покачивались, отчего одна сторона винта приближалась к земле, иногда достаточно близко для чьего-либо обезглавливания. Позже, во время службы во Вьетнаме, я видел, как один из Чёрных Львов зашёл под хвостовой винт, который расположен гораздо ниже, чем главный. Картина казалась тревожной, но тут же оказалась забавной, как только мы поняли, что обошлось без серьёзных травм. Удар оставил глубокую вмятину на его каске и на несколько минут лишил его способности соображать. К счастью, сильно он не пострадал и его рассудок быстро вернулся к норме, что, впрочем, не особенно много значило, учитывая, что он служил в пехоте.

Внутри вертолёта условия оказались стеснёнными. С восемью людьми на борту вертолёт был, собственно, полон. С полным отделением из десяти человек он уже был набит. Сблизи я заметил, что у Шарпа в одной из гранат на поясе застряла пуля. И у Голамбински была застрявшая пуля в каске с правой стороны. Эти двое уже в чём-то поучаствовали. К сожалению, я не спросил их, откуда эти пули и упустил пару историй, вероятно, заслуживающих внимания.

На касках было немало надписей. У Лопеса она гласила «Предаю свою судьбу ветру», у кого-то ещё «Рождённый проигрывать». Ещё у одного парня на каске были перечислены месяцы, которые он вычёркивал один за другим. Многие католики в роте писали инициалы «И.М.И» — Иисус, Мария и Иосиф. Интересно, что армия дозволяла эти порывы индивидуальности, тогда как в любом другом вопросе она их усердно вытравливала. Тем не менее, в моё время в роте «С» на касках не было ни значков пацифизма, ни листиков марихуаны. Я остановился на том, что написал «Conlan Abu». Это гэльское выражение означало «Всегда победоносный» и изображалось на гербе моих ирландских родственников со стороны мамы, клана Мур.

Многие парни придавали своим каскам индивидуальность, засовывая предметы под ленту. Самым распространённым предметом была маленькая, прозрачная, пластиковая бутылочка с репеллентом от насекомых. Потом шли спички, сигареты, запасные чеки для гранат, магазины для М-16, и — конечно же — козырные тузы. Всё это барахло на мой взгляд выглядело, как мишень для удачного попадания в голову, так что я ничего таким способом не носил. Если снайпер наметит себе одного из нас, пускай это будет кто-нибудь другой, а не я.

Лопес перед погрузкой открутил антенну с рации, чтобы не выколоть кому-нибудь глаз. На ночной вылазке мы несли больше снаряжения, включая общественную собственность. В неё входили, помимо прочего, мачете, лопаты, тяжелые аккумуляторы для раций, размером с сигаретную пачку, и блоки пластичной взрывчатки. Мне, в качестве моей доли общественной собственности, дали таскать противотанковый гранатомёт в добавление к моим обычным двум пулемётным лентам. Мы не носили гранатомёт на каждое патрулирование. Шарп решал, когда их брать, и чаще всего их брали, если мы направлялись на территорию, где могли оказаться бункеры. Гранатомёты использовались для их разрушения. Слава Богу, наш противник не имел танков, чтобы стрелять по ним. Гранатомёт был лишь чуть больше двух футов[38] длиной, весил примерно десять фунтов[39], и, к счастью, имел ремень для переноски.

Двигаясь замыкающим, я оказался последним, кто влез в вертолёт и получил место около двери, которая оставалась открытой. Хоть я никогда и не летал на этих летающих яйцевзбивалках, я не переживал. Раз все остальные это делают, это должно быть безопасно.

Мы летели на высоте примерно в пять тысяч футов[40]. По всеобщему мнению, на расстоянии мили от земли мы могли не опасаться одиночных выстрелов с земли. К тому же, когда мы летим так высоко, они не станут тратить на нас патроны, надеясь на единственный из миллиона шанс нас сбить. В ближайшие несколько минут мы могли расслабиться. Как только я это понял, лететь стало вполне комфортно. Гул винта пульсировал, словно билось материнское сердце, отчего почти все, кроме меня, ненадолго вздремнули. Я не спал, потому что виды внизу были для меня новыми и интересными. На джунгли открывается гораздо лучший вид с низко летающего вертолёта, нежели с летающего высоко «Карибу», на которых я путешествовал ранее. Джунгли, над которыми мы пролетали, похоже, уже порядочно обработала артиллерия и авиация. Повсюду виднелись воронки. Отдельные хорошо обработанные участки выглядели, как необитаемая лунная поверхность. Некоторые дыры имели шестьдесят футов[41] в ширину и тридцати[42] в глубину. Деревья без листвы были повалены, указывая вершинами от центра взрыва. Тысячи сорванных ветвей лежали беспорядочными кучами вокруг воронок. С воздуха они выглядели, словно гигантские бирюльки. Как можно выжить в подобном месте?

Постепенное снижение вернуло всех от снов к действительности. Каждый отсоединил от винтовки магазин, убедился, что он полон патронов, и вернул его на место. Это повторялось вновь и вновь, нервно, много раз. Я тоже так делал. Заключительная часть снижения над зоной высадки была столь же плавной, как падение в шахту лифта. Некоторые из нас к этому времени уже стояли снаружи вертолёта на полозьях, глядя вниз на пропитанное водой рисовое поле, окружённое джунглями.

С высоты трёх футов[43], или около того, я спрыгнул и погрузился по бёдра. Более тяжёлые парни ушли глубже. Майк Соя, огромный огнемётчик из Чикаго, вообще исчез. Соя был достаточно приятным парнем, но слишком крупным и суровым. Я был уверен, что у него в машине на зеркале заднего вида висят плюшевые кубики, а драки по барам он считает легальной формой проведения досуга. Когда он погрузился, его каска закачалась на поверхности. Через полсекунды он вынырнул, разразившись целым шквалом злобной ругани, я не очень понял, на кого. Я был так озадачен, что даже не могу сказать, говорил ли он по-английски, или по-польски, с натужными гортанными звуками.

Мы выбрались из воды на дамбу, где нашли ровную насыпь, уходящую в джунгли. Стоило нам сделать пару шагов, как впереди разорвалась пятисотфунтовая[44] бомба. Я думаю, до неё было всего метров семьдесят пять, и нас бы убило взрывом и осколками, не будь густых зарослей между нами и бомбой. На мой взгляд, это придавало совершенно новое значение выражению «близкая воздушная поддержка». От сотрясения я потерял равновесие. Только схватившись за ближайшее дерево, я не упал от трёх новых взрывов, последовавших подряд один за другим. Воздух перед нами стал ощутимо горячим. Смертоносные осколки, которые мы слышали, но не видели, свистели в воздухе. Мы залегли в поисках укрытия. Каждый из нас сумел найти основание достаточно толстого дерева, кучу земли или что-то ещё, что оказалось бы между ним и взрывом. Мы следовали политическому совету президента Джонсона, что иногда, когда события выходят из-под контроля, лучшей стратегией будет «скорчиться, как осел в сильную бурю и подождать, пока всё не успокоится».

Шальные осколки залетали в кусты и кроны деревьев, отчего те шумели и сотрясались, сбрасывая тучи покрывавшей их пыли. Иногда казалось, что кусты и деревья как будто взрываются. Вот круто, подумал я тогда. Бомбардировка продолжалась почти час. Она могла затихнуть на несколько минут, а затем мы над самыми деревьями видели пламя пролетающих перед нами справа налево «Фантомов», потом следовали новые взрывы и визг осколков. К счастью, чаще всего перед налётом мы слышали громкий скрежещущий звук реактивных двигателей за пять-десять секунд до сброса бомб. Шум предупреждал нас и давал время, если достаточно быстро двигаться, найти укрытие. Но всё равно трудно поверить, что никого из нас не задело.

Из-за того, что мы находились так близко от бомб, они казались больше и опаснее, чем были на самом деле. Один заход был сделан так низко, что я мог прочесть мелкие цифры на фюзеляже и увидеть лицо пилота. Самолёт сбрасывал бомбы размером с «Фольксваген». Повсюду трещали рации. Повсюду горели дымовые шашки различных цветов, указывая бомб-жокеям, куда им сбрасывать или не сбрасывать свой груз. Мне страшно хотелось зажечь одну такую, и я усердно искал глазами кого-нибудь из командиров отделений или взводных сержантов, кто выглядел бы так, как будто собирался приказать кому-нибудь зажечь дымовую шашку. Не сработало. Моя помощь в этом вопросе не требовалась.

В тот день рота «С» использовала для указания своего местонахождения все цвета, кроме красного. В тактико-оперативном районе 1-ой дивизии наш командующий, генерал Депью, постановил, что этот цвет будет применяться только для обозначения противника. Передовые разведчики на одномоторных «Сесснах» и наблюдатели на вертолётах сбрасывали красные дымовые гранаты и ракеты на вражеские позиции. С воздуха красный дым означал «сбрасывай свои бомбы сюда». С земли он означал «беги спасай свою сраную жизнь, сейчас сюда упадёт бомба». В теории наземные войска могли использовать этот цвет, только, если их позиция прорвана, и они вызывают авиаудар или артиллерийский огонь на себя, что называлось «последний оборонительный рубеж». Я думаю, мы не оперировали такими терминами, потому что ни одна душа в роте «С» не носила с собой красных дымовых гранат.

Генерал Депью, говорят, был интересным человеком, и очень жаль, что мне не довелось с ним встретиться лично. «Напалм» было одним из его любимых слов. Не раз мне рассказывали, как он произносил его в ответ на вопросы своих подчинённых, как им решить какую-нибудь насущную тактическую проблему, возникшую в ходе битвы или боестолкновения. Он считался солдатом из солдат и среди нас, находившихся на нижних ярусах тотемного столба, заслужил известность своей фразой «Джи-ай, на которого напали, становится командиром дивизии, потому что все ресурсы дивизии — в его распоряжении». Так что теперь мы были «один за всех и все одного».

Во Вьетнаме все дивизии, включая и нашу, до прибытия Депью носили нарукавный шеврон установленного образца, выполненный в оливковом цвете, чёрном и различных оттенках серого. Все остальные цвета исключались по соображениям маскировки. Депью отверг эту идею и вернул наш первоначальный шеврон с единицей, красной, как пожарная машина. Я служил в Большой Красной Единице, а не в Большой Серой. Генерала Депью высоко ценили во всей дивизии. О большинстве других командиров нельзя сказать то же самое.

Кто-нибудь знал, почему авиация вела бомбардировку? Я нет. В дальнейшем так повторялось раз за разом, полное неведение, мы не знали, что происходит в текущий момент и не могли этого узнать впоследствии. Мне это было неприятно. Может быть, разведывательный самолёт что-то заметил перед нашей высадкой. Может быть, по нам стреляли на подлёте. Может быть, это меры предосторожности. Мне говорили, что в штабе предпочитают при возможности провести профилактическую бомбардировку. Парой месяцев ранее, во время операции «Эттлборо», высадившихся без предварительной бомбардировки встретил единственный ВК, который выстрелил нашему головному, Гарсии, между глаз и исчез. Пуля разнесла Гарсии затылок и парню, идущему вторым, чуть не выбило глаза кусками горячего мозга, разлетающегося на сверхзвуковой скорости. Я не знаю, получил ли он «Пурпурное сердце» за ранение человеческой шрапнелью.

Как внезапно всё началось, так оно и прекратилось. Авианалёт закончился. Рота «С» двинулась в джунгли с заданием искать-и-уничтожать. Целью «Седар-Фоллс» была зачистка территории в пятьдесят квадратных миль, известной, как «Железный треугольник», располагавшейся немного к северо-западу от Сайгона. Дорог в этой местности особо не было, американские войска в течение последнего времени не уделяли ей много внимания, и теперь она превратилась в огромную зону снабжения для противника. В первый день операции наши войска заняли главную деревню, Бен Сук, подтянули вертолёты «Чинук» и вывезли всех жителей, всё их имущество и даже домашний скот. Затем деревню сровняли с землёй. Это было сделано для того, чтобы после нашего ухода вся территория считалась зоной свободного огня и периодически прочёсывалась артиллерией, чтобы противник не вернулся. Так всё выглядело в теории.

Армейское командование в Бен Сук проявило непривычную мудрость и сочувствие, когда жители деревни попросили отсрочить выселение, чтобы они могли забрать личные вещи и ценности, которые они спрятали или зарыли в землю вокруг деревни. Такова была обычная мера безопасности, чтобы уберечь ценные вещи от вьетконговских сборщиков дани, грабителей и добрых старых вороватых соседей. Что необычно для армии, график был сдвинут, чтобы люди могли собрать свои сокровища. Несмотря на отсрочку приговора, перемещение было проведено чётко. Никто в 1-ой дивизии не хотел бы услышать, что про нас говорят у костра в новой деревне, где бы она ни находилась.

Мы прочёсывали остальную часть «Железного треугольника» вместе со 173-ей десантной бригадой и 11-м разведывательным полком. Никакие крупные подразделения АРВН не привлекались. Им даже вообще не сообщили про план «Седар-Фоллс», пока она не началась. Ходили слухи, что среди командования в Сайгоне опасались, что если АРВН узнают про операцию заранее, то они всё сдадут Вьетконгу.

Около полудня мы нашли склад риса. Пять тонн припасов в мешках были сложены на деревянный настил, приподнятый на сваях на два фута[45] от земли, чтобы рис не промок. Толстые бамбуковые столбы поддерживали ржавую железную крышу, чтобы уберечь мешки от дождя. Постройка, размером примерно с гараж на одну машину, не имела стен. Трудно было поверить, что там не водятся никакие животные, способные прогрызть мешки, чтобы добраться до риса. Мы приблизились к складу с великой осторожностью, желая знать, чьи невидимые глаза следят за нами и будет ли он сражаться за свой рис. Судьбе было угодно, чтобы склад никто не охранял, но он был заминирован. Американская граната-яйцо с вынутой чекой лежала между двух мешков. Капитан Паоне, командовавший ротой, вытащил её и заменил чеку новой, из тех, что имел с собой. Все носили запасные чеки именно для этой цели.

Пока рис осматривали высшие чины, мы заняли позиции по сторонам. Большинство уселось на землю, чтоб дать ногам отдохнуть. Я прислонился к дереву, закрыл глаза и попросил Тайнса, одного из гранатомётчиков нашего взвода, разбудить меня, когда будем уходить. Он спокойно и методично, с едким сарказмом, распёк меня сверху донизу и с обеих сторон. Нет, мне не полагается спать, словно бревно. Моя работа — оставаться начеку, наблюдать за своим сектором джунглей, замечать любые признаки опасности и быть готовым на них среагировать. Это командный спорт, и участвуют все. Сейчас не время давить подушку. Очевидно, он был прав, так что я согласился, даже не пикнув в знак протеста.

Кен Тайнс, из Лос-Анджелеса, был единственным чернокожим в отделении. Кожа у него была чуть темнее среднего, видимо, оттого, что на базе он большую часть времени ходил без рубашки. Он частенько носил каску сдвинутой набок, отчего вид у него становился дерзким и залихватским, хотя на самом деле Тайнс был осторожным и рассудительным. Я прислушивался к его словам. Остальные тоже. Другое расовое меньшинство в роте, гаваец Ортис, похоже, был лучшим другом Тайнса. Они оба служили гранатомётчиками, носили М-79, стрелявшие 40-мм гранатами. Как ни странно, это оружие не имело предохранителя. Чтобы уберечь его от случайного выстрела, большинство гранатомётчиков на патрулировании держало казённик открытым.

Армия некоторое время экспериментировала с гигантским 40-мм дробовым патроном, разработанным для использования в М-79. Каждый патрон содержал двадцать семь свинцовых шариков 32-го калибра. Они реально применялись, но потом были отозваны по неизвестной причине[46]. Тайнс тайком сохранил несколько штук и всегда держал один в стволе гранатомёта, наготове. Всякий, кто попытался бы напасть на Тайнса в патруле, тут же узнал бы, что его ответный выстрел — скверное дело.

После осмотра рисового склада в поисках спрятанного оружия или документов, мы уложили в середину кучи мешков блоки С-4, пластичной взрывчатки. Запалив шнур, мы кинулись прочь. Когда мы залегли в ожидании, я немного нервничал, представив себе пятидесятифунтовые[47] мешки риса, дождём осыпающиеся на нас с неба. Я прямо видел, как мешок приземляется мне на позвоночник. Секундой позже склада не стало. Особенной воронки не получилось, но местность затянули пар и дым. Сколько таких находок нам предстоит сделать, чтобы заставить их проголодаться? Мы двинулись дальше.

Ещё через пару часов поисков риса, и мы остановились на ночлег. В то утро я забыл наполнить свои фляги и начинал чувствовать себя высушенной изюминой. В течение дня я стеснялся попросить у кого-нибудь воды, потому что не хотел, чтобы меня называли тупым ослом. В Лай Кхе у нас не было водопровода. Питьевую воду мы набирали из тысячегаллонной[48] металлической цистерны на колёсах, припаркованной на грунтовой площадке возле столовой. Теоретически, когда мы видели утром её после завтрака перед уходом на задание, её вид должен был разбудить нашу память и напомнить нам наполнить наши фляги. К сожалению, в то утро я оказался недостаточно сообразителен, чтобы сложить два и два и смекнуть, что надо набрать воды прежде, чем уйти в патруль.

Найти воронку с некоторым количеством серой воды на дне было легко. Я соскользнул на десять футов[49] вниз по её грязному склону и пил, как бешеная собака. Вода имела сильный металлический привкус, все равно, что лизать алюминиевую облицовку, но всё равно освежала. Я лакал её, пока желудок не раздулся и не стал мне мешать. Как я подумал, вряд ли я ещё когда-нибудь так проколюсь с флягами.

На каждой ночной позиции, как только солнце садилось, за дело принимались лопаты. Мы копали так много, как будто состояли в профсоюзе американских шахтёров. Если после первых ударов лопатой слышалось усердное пыхтение, это означало приличную землю. Потоки ругательств означало землю, твёрдую, как скала, или толстые корни. Тем не менее, мы окапывались каждую ночь. Спали мы рядом с нашим ячейками, не в них самих. В качестве простыни мы использовали пластиковые пончо. Им не полагалось служить мягкой подстилкой, просто они частично отделяли нас от влажной земли и ползающих насекомых. Поскольку пончо производили шум, ими пользовались только в относительной безопасности больших ночёвок. Пончо не применялись в ночных засадах и на постах прослушивания, когда нас было мало, мы были изолированы и требования к тишине были более чем категорическими. Мой рюкзак отлично справлялся с ролью подушки.

Фэйрмен поставил меня в пару к Джеку Альваресу, мексиканцу из Калифорнии. Он был сообразительным, опытным и во всех отношениях хорошим солдатом. Соответственно, ему вот-вот должны были дать в подчинение собственное отделение и повысить до сержанта. Если Фэйрмен доверил бы ему учить меня что и как, ему пришлось бы понадеяться на невербальные способы общения, потому что Альварес редко что-то говорил.

Когда ячейки были готовы, мы предприняли попытку вырубить часть растительности перед нами, чтобы легче было заметить врага, прежде, чем он успеет подкрасться к нам вплотную. Мы также установили два «Клаймора». Так делали каждую ночь у каждой ячейки. Самые опасливые парни снимали гранаты со своих разгрузочных жилетов и укладывали их аккуратным рядком возле пончо, чтобы легче было до них добраться. Эта часть церемонии была необязательной. В тот раз я так не сделал, потому что про это не знал. Потом, когда узнал, то всё равно не делал. Мне пришло в голову, что мои гранаты должны оставаться пристёгнуты к жилету на случай, если вдруг придётся срочно хватать вещи и быстро менять позицию или сматываться.

Как гласит поговорка, «можно сделать правильно, можно неправильно, а можно по-военному». Мы, конечно же, делали по-военному — делили ночную вахту на час бодрствования и час сна. Примерно к 19.30 уже стояла непроглядная темень. Альварес лёг спать, а я начал свою первую вахту, свесив ноги в ячейку. Через несколько минут я вытащил сигарету и чиркнул своей «Зиппо», тут же поняв, что сотворил глупость. Соскользнув в ячейку, я притаился и ждал, когда ВК, увидевшие сигнал моего прожектора, начнут по мне стрелять. Этого не произошло.

Утром никто ничего не сказал, но я видел пару «новичковых» взглядов со стороны одного-двух парней. Фэйрмен ничего не узнал. Если бы он узнал, то поберёг бы свою глотку и взялся бы сразу за пистолет. Это была одна из тех мелких ошибок, которые все делают в начале службы. Впоследствии они исчезают. Или вы сами исчезаете.

Следующий день принёс нам два приятных сюрприза. Первое — когда мы в поле, нам не надо вставать в 05.00 или в другую рань, мы спим до восхода солнца. Нет смысла вставать, пока не станет достаточно светло, чтобы что-то делать. Второе — повар Джонс прилетел на вертолёте, доверху полном омлета, бекона и горячего кофе. «Это чудесно», — сказал я Альваресу. Тот в ответ пробубнил мне что-то по-испански. У меня сложилось впечатление, что мы будем есть в джунглях такие завтраки каждое утро. Позже я узнал, что командование дивизии устроило для нас специальное угощение, потому что операция «Седар-Фоллс» почти закончилась и прошла успешно. Пока я там служил, нам больше ни разу не посылали горячий завтрак в поле.

После завтрака мы отправились на новую шестичасовую зачистку. Я и моя винтовка в тот день были ходячими ранеными. У меня на шее слева образовалась натёртость, окружённая мелкими болезненными нарывами. Во время вчерашнего марша болтающийся туда-сюда при ходьбе гранатомёт своим ремнём прорыл глубокую дыру в моей коже. Если бы я сегодня надел его на ту же сторону, то он постепенно вгрызся бы ещё глубже и перепилил бы мне яремную вену.

Другой медицинской проблемой стала моя левая рука, которая воспалилась. Я зацепился ей из одну из колючих лиан, называемых «подожди минутку», которая оставила на коже несколько неглубоких порезов. За ночь они разрослись в целую россыпь везикул. Из некоторых вытекал жёлтый гной, а другие сочились кровавой жижей. Вид был отвратительный и ощущения тоже. Мой план действий состоял в том, чтобы немедленно показать руку Доку Болдуину, взводному медику. Док мне нравился, он был забавным и остроумным. Живой и бойкий, он всегда улыбался. Внутри у него горела озорная искорка длиной в милю. Он отпускал больше саркастических замечаний и смешных шуточек, чем кто-либо в роте «С». В итоге Док сказал, что это у меня фрамбезия[50] и дал несколько пенициллиновых таблеток из большой бутыли. У меня не было никакого контейнера, чтобы их хранить, поэтому я просто высыпал их в карман, словно мелкую сдачу. Док ещё добавил, что бактерии, вызывающие фрамбезию, весьма близки к тем, что вызывают сифилис. Таким образом, у меня может быть положительный результат теста на сифилис, если мне вдруг придётся проходить его для получения лицензии на вступление в брак у себя в Калифорнии. Я должен быть готов всё быстро объяснить. Вьетнам продолжал подкидывать приятные сюрпризы один за другим.

Мой винтовка, старушка 179619, в тот день тоже пребывала в печальном состоянии. Всего за одну ночь затвор приржавел в закрытом положении. Опять моя ошибка. Проблема заключалась либо в недостатке смазки, либо в недостаточно усердной чистке. Затвор не тронулся с места, хотя я стучал и колотил по нему различными частями своего снаряжения. Ничего страшного, в патроннике находился боевой патрон. Я утешал себя мыслью, скорее призрачной, что если я им выстрелю, от сотрясения затвор высвободится и вернёт моё оружие к жизни. К счастью, мне не пришлось проверять свою теорию. Моё смущение в этой ситуации было так велико, что я никому о ней не сказал и не попросил помощи. Меня несколько утешало, что я носил с собой пистолет. Перед моим отъездом из Калифорнии мой отец купил мне автоматический пистолет военного образца 45-го калибра. Многие парни носили пистолеты в добавление к винтовкам, хотя большинство из них получили пистолеты в армии, а не привезли из дома. Некоторые должности, например, медики и помощники пулемётчиков получали только сорок пятые, и не обязаны были носить винтовку. Однако, их подстрекали попросить ещё и винтовку, и большинство так и делало. Тогда они носили два вида оружия.

Дневное патрулирование оказалось не слишком плодотворным. Мы проблуждали несколько часов, но не нашли, в общем, ничего. Постепенно все роты батальона собрались на заранее установленной равнине площадью в несколько акров[51]. Стаи вертолётов начали слетаться, чтобы забрать нас и отвезти домой. Поскольку перевезти надо было целый батальон, около шестисот человек, весь процесс занял примерно полтора часа. Мое отделение улетало в самом конце. Оказаться в числе последних было немного досадно, но имело свои преимущества. К тому времени, как мы вернулись в расположение роты, было уже слишком темно, чтобы высылать ночные патрули.

К счастью, мы успели к ужину. Еда, которую готовили в столовой по вечерам, была чертовски хороша, иногда просто великолепна, и всегда съедалась до последней крошки. Нам подавали блюда типа печёных бобов, тушёной говядины, жареной курицы, и мяса с подливой. Были и гарниры — картофельное пюре, рис, макароны, консервированные фрукты и различные варёные овощи. Главным сюрпризом стал хлеб, который каждый день пекли в столовой. Он был очень вкусным и, в качестве бонуса, не содержал столько насекомого белка, как утренние булочки.

На следующий день мы потратили большую часть времени на вырубку буйной растительности, которая грозила поглотить наши бараки. Стебли пролезали в трещины между досками стен. Лианы ползли по стенам, цепляясь за ширмы в поисках входа внутрь. Пространства между постройками превратились в мини-леса. Может быть, начальство решило, что это плохо для пожарной безопасности. Может быть, они просто хотели, чтобы территория выглядела чистой, как военный лагерь. Или, может быть, они хотели предоставить нам фактический день отгула, не говоря об этом. Они не могли прямо сказать нам взять отгул. Всё должно было выглядеть по-военному. Так или иначе, задание нам пришлось по душе. Просто рай для лентяев. Количество потреблённой нами «Кока-Колы» и сигарет превзошло количество выкорчеванных растений.

Около полудня мы прервались на обед. Вместо того, чтобы направиться прямо к столовке, я пошёл к штабу дивизии поглядеть на военную добычу. Дивизия в ходе «Седар Фоллс» захватила боку[52] оружия и боеприпасов, и немало их было выставлено на обозрение в открытом дворе. Там лежали сотни и сотни винтовок, пулемётов и миномётов, а также ряды мин, ракет и тщательно выложенных штабелей вражеских ручных гранат. Впечатляющий улов. Многое из захваченного оружия было американского производства, которое противник добыл в ходе боёв или хитростью. Например, две безоткатных пушки, пятнадцать «бангалорских торпед»[53] и примерно дюжина раций PRC-25. Нигде не было видно ни одного пистолета, их все разобрали офицеры. Для съёмок понаехали бесчисленные гражданские фотографы. Очевидно, большие шишки из дивизии рассчитывали прикрыться с помощью благосклонных отзывов в прессе. Генерал Уильям Депью, командир дивизии, выпустил документ, в котором подчёркивалось, что хоть нам и не удалось уничтожить столько ВК, сколько в других подобных операциях, но мы захватили гораздо больше трофеев, чем ожидалось, и нам всем следует собой очень гордиться.

После обеда нас отправили охранять участок роты «В». Их самих отправили ещё куда-то. Эта работа оказалась раем для ещё больших лентяев. В каждом укреплении нас сидело четыре или пять человек. Пол ящика тёплого корейского пива лежало в грязи рядом с нашей позицией. Само собой, мы его тут же выпили, и оно оказалось очень даже хорошим для иностранного пива. Слава корейцам! Мне уже доводилось попробовать вьетнамское пиво. На вкус оно было как моча мула.

Никто из нас никогда лично не видел в Лай Кхе корейских солдат. Однако мы знали, что они есть где-то во Вьетнаме, так же, как нам помогали, например, солдаты из Австралии. Президент Джонсон надавил на лидеров этих стран прислать сюда солдат, чтобы мы могли делать вид, что мы во Вьетнаме не одни, что мы на самом деле часть грандиозного международного альянса, старающегося побороть Хо Ши Мина.

После обеда один из нас слушал радио и стоял на посту, а все остальные спали. При дневном свете на периметре ни разу ничего не случалось, так что можно было позволить себе вздремнуть, пока хотя бы один человек хотя бы наполовину бодрствует и более-менее начеку. На самом деле, тут сгодится и дрессированный тюлень, если вы научите его носить каску и беспрерывно гавкать «Кто идёт?».

Ближе к вечеру, 3-е отделение назначили в засаду. Как это было заведено, рота «С» отсылала отделение по меньшей мере в десять человек в засаду, вне зависимости, выходили ли мы в джунгли, или находились в базовом лагере. Поскольку в роте насчитывалось не более десятка стрелковых отделений, ясно было, что ночные засады станут самым обычным делом в моём ближайшем будущем. Прождав, пока прибудет наша смена, мы потащились обратно через весь лагерь, и опоздали. Реку мы пересекли в 19.40. Покидать периметр в полной темноте было полной глупостью.

Остатков дневного тепла не хватало, чтобы высушить нашу одежду. Из-за невидимых палок и лиан мы спотыкались или даже падали. Мы производили очень много шума. Страх перед неизвестностью не позволил нам зайти больше, чем на сто метров за реку. Я не знаю, насколько далеко нам приказали зайти, но мы этого не сделали. Никто ничего не обсуждал и не задавал вопросов, так что не на кого было бы всё свалить, если бы на следующий день нам начали бы задавать вопросы. Все знали, что происходит и закрывали на это глаза. Это был маленький молчаливый бунт, направляемый здравым смыслом. Так бывало раньше, и должно было быть и в дальнейшем.

К несчастью, когда мы решили остановиться, мы не знали, как выбраться из зарослей, покрытых колючками достаточно острыми, чтобы остановить техасского быка. Это было всё равно, что проспать ночь на мотке старой колючей проволоки. Такова была хорошая новость. Плохая новость состояла в том, что чудик, возглавлявший патруль, сержант Конклин, расставил нас по обеим сторонам узкой тропы. Если бы наша засада кого-нибудь накрыла, мы бы стреляли через тропу друг в друга, словно польская расстрельная команда[54].

Никому из нас не удалось нормально поспать, так что мы ушли с первыми признаками рассвета. В терминах Второй Мировой войны ситуацию можно было бы описать словом «снафу»[55]. У нас более популярно было слово «фубар». [56]В ту ночь, когда мы направлялись в эту пропасть, я проклинал власть придержащих. Это из-за них всё превратилось в такой фубар. Теперь, когда всё закончилось, я подумал, что, может быть, мы и сами были виноваты, что насосались этим корейским пивом, тащились еле-еле, словно жирные слизни, и опоздали к положенному месту засады. Я заключил, что это на самом деле неважно.

Рота гудела, словно улей. Все стояли в полном снаряжении, включая толстые, тяжёлые бронежилеты, которых я раньше не видел. Солдаты грузились в приспособленные для перевозки людей грузовики, отправляющиеся в Ди Ан. Нам надо было поднажать, если мы хотели успеть переодеться в сухое до отправки.

Самая важная часть в перемене облачения — найди сухую обувь. Каждый из нас имел три или четыре пары обуви. Некоторые были старого типа, полностью кожаные. Другие — более современные, так называемые джунглевые ботинки, сделанные частично из кожи, частично из оливкового брезента, который должен был позволить ногам высохнуть более-менее быстро после того, как они намокнут. Два окантованных металлом отверстия размером в половину десятицентовой монетки на внутренней стороне служили для выхода влаги. У меня сложилось впечатление, что эти ботинки были разработаны специально для войны во Вьетнаме.

У меня было две пары брезентовых ботинок и две пары кожаных. Запасные ботинки обычно выставляли снаружи на солнечной стороне барака, чтобы они проветривались и сохли. Некоторые ботинки были не связаны контрактом. Их владельцы погибли, были эвакуированы, или вернулись в большой мир. Право собственности определялось именами и личными номерами, написанными изнутри. Если они оказывались неразборчивыми, или было темно, принадлежность определялась местом. Вы помнили, где именно среди рядов ботинок стоят ваши. Если вы сбились, но ботинки вам впору, то они ваши. Если нет, попробуйте другую пару. Я облюбовал себе одно место для ботинок, в северном конце заднего ряда. Однако, я был не слишком разборчив, потому что когда я приехал в во Вьетнам, у меня было всего две пары обуви.

После перемены одежды и обуви настало время сменить мою долю общественной собственности. До сих пор она состояла из двух пулемётных лент и противотанкового гранатомёта. От гранатомёта надо было отделаться. Он был громоздкий, и ремень врезался в шею. Мой тщательно продуманный план заключался в том, чтобы спрятать гранатомёт в тумбочке под грязным бельём. Затем я выйду на задание, неся четыре ленты для М-60, и буду вести себя, как будто всё время их носил. Я надеялся, что если Шарп захочет, чтобы кто-нибудь носил гранатомёт, он даст его кому-нибудь, кто несёт не так много, как я. План сработал. Больше я никогда не таскал гранатомёт, и никто не спрашивал меня, что стало с тем, который я носил раньше.

На складе нам выдали во временное пользование бронежилеты, которые я прозвал перегревожилетами. Они имели больше дюйма[57] толщины и весили семь или восемь фунтов[58]. При этом они удерживали столько тепла, что бессмысленно было носить их, прыгая по джунглям. Мы надевали их только на моторизованные марши, когда набегающий воздух в открытых грузовиках уберегал нас от перегрева. Бронежилеты эффективно останавливали медленно летящие осколки или пули, выпущенные издали, но не могли уберечь от пули из АК-47 с короткой дистанции.

Колонна в тот день отправлялась на шоссе №13. На нашем участке шоссе служило главной дорогой, соединявшей нас с Ди Ан и Сайгоном, который находился примерно в пятнадцати милях к югу. Если проехать примерно тридцать пять миль на север, дорога исчезала в Камбодже. Мало приятного было знать, что из-за частых несчастных случаев на дороге — среди них выстрелы снайперов, мины и засады — она заслужила прозвища «Громовая дорога» и «Кровавая тринадцатая». Сколько мне доводилось ездить по Громовой Дороге, каждый раз страх, что прямо под поверхностью дороги может прятаться мина, никогда не покидал моей головы. Примерно такое же мрачное ощущение я иногда испытывал, купаясь на глубине в Тихом океане, что под поверхностью воды прячется что-то, что может всплыть и укусить меня.

Как мне казалось, осколок от мины непременно должен был угодить мне в пах. Как будто я боялся, что у врагов есть волшебные мины, которые пробивают грузовик под любым углом, и в конце всегда отрывают мне мои интимные части. Страх перед подобной перспективой был распространённой фобией среди джи-ай. Впоследствии, если на эту тему много говорили, то я начинал ощущать дискомфорт там внизу, до тех пор, пока что-нибудь на дороге меня не отвлекало.

Ожидая отправления, мы обсуждали хорошо всем известную историю, пожалуй, даже легенду джунглей. Якобы, чтобы подорвать нашу мораль, враги будут стараться в первую очередь подрывать в конвоях снабжения грузовики с пивом. Кто знает, правда ли это? Правда, большая часть дороги была закатана в асфальт. Однако, попадались гравийные участки и кое-где грунтовые. Эти участки могли похвалиться ямами размером с ванну. Поездки становились жёсткими.

Поторапливайся и жди. Нас подгоняли, чтобы мы шевелились быстрее, мы шустро собрались, набились в грузовики и потом просидели там три часа, а солнце молотило по нам, словно в барабан. На дне кузова лежал слой мешков с песком, которые должны были поглотить взрыв и осколки от мин. Месяцы, и, возможно, годы постоянного полива дождём и высушивания на солнце превратили их в натуральные камни. Нам полагалось стоять на них на коленях лицом наружу, высунув винтовки. Стоять на булыжной мостовой было бы удобнее. Я чувствовал себя, как малыш, хнычущий, что слишком долго приходится стоять на коленях в церкви святого Бартоломью.

Во время ожидания нас заставили практиковаться в том, что мы должны делать во время засады. У нас было несколько планов, разработанных на случаи, если дело пойдёт по тому или иному сценарию. Если нас атаковали, но наш грузовик продолжает движение, каждому полагалось бросить одну гранату, а затем бегло стрелять во всё и вся. Если наш грузовик повреждён и остановился, то мы должны были бросить одну гранату, вылезти после того, как она взорвётся и построиться на земле по обоим сторонам грузовики. Мы отработали это несколько раз, пытаясь сделать так, чтобы по центру оказался пулемётчик, по одному гранатомёту с каждой стороны от него и по крайней мере по одной М-16 между каждой из этих позиций и по краям линии. Это очень напоминало строй, которым нам полагалось двигаться во время патрулей силами отделения.

Выпрыгивать из грузовика и бежать на боевую позицию в полном снаряжении и в бронежилете на жаре было нелёгкой задачей. Мы повторили это несколько раз. Потом уже никто не возражал против того, чтобы его оставили в грузовике поджариваться наподобие пирога. Возможно, в том и заключался смысл отработки действий при засаде, чтобы мы заткнулись. Полуденная жара больше всего ощущалась в кабине грузовика. Наш водитель жаловался громко и часто. В конце концов, мимо проезжал джип, а водитель как раз потерял самообладание и открыл дверь, намереваясь выскочить. Удар джипа изувечил дверь и сломал нашему злосчастному водителю ногу. Мы только рты раскрыли. Водитель джипа любезно остановился, чтобы раненого можно было погрузить и доставить в медпункт. Новый водитель для нашей машины появился, как мне показалось, из ниоткуда.

Когда мы выехали, уже стало не до шуточек. Ехали мы быстро. Тучи светло-коричневой пыли поднимались за каждым из двух наших грузовиков. Пыль налипала на наши потные лица и руки, отчего мы стали похожи на компанию обвалянных в муке отбивных. Чернокожие выглядели, как будто над ними поработал гримёр-дальтоник.

По пути мы видели дома, магазины и заправки со знакомыми названиями, типа «Галф» или «Тексако». Местное дорожное движение было плотным, попадалось много американских машин 40-х и 50-х годов на чрезвычайно лысой резине.

Часто встречались красивые молодые девушки, которые носили традиционные халаты «ао-дай», окрашенные в яркие цвета и свободно развевающиеся на ходу. Многие пешеходы носили сандалии с подошвой, вырезанной из автомобильной покрышки, которые все называли «сандалиями Хо Ши Мина». Взрослые нас игнорировали, что мне показалось обескураживающим. Они, похоже, не признавали в нас солдат, которые пришли помогать им защищать свою страну и рисковали для этого своими жизнями. Они не махали нам, не улыбались нам и даже почти не смотрели на нас. Они выглядели равнодушными и апатичными. Меня это неприятно поразило.

Другое дело дети, с ними было море веселья. Они бежали к обочине дороги, крича «чоп-чоп». Таким образом они просили еду. Мы бросали им банки из пайков, а дети боролись за них, так же, как зрители на бейсбольных матчах бросаются на вылетевший за пределы поля мяч.

Самое безумие наступало, когда мы проезжали начальную школу. Мы запускали в поле с дюжину банок еды. Вся школа, сотни детей, тут же вскакивали, крича со всей мочи, и мчались во всех направлениях, чтобы схватить банку. Получалась такая суматоха, что можно было надорваться. За детьми бежали учителя, с красными лицами, и из ушей у них валил пар — так они орали, размахивая руками и пытаясь восстановить порядок.

Обмены еды на веселье наподобие этих, впрочем, были не так уж распространены. Большую часть ненужной нам еды мы раздавали по одной банке людям, которых встречали на фермах или дорогах. Я был тронут, увидев, сколько человек во взводе вместо того, чтобы выбросить ненужную банку белого хлеба или бобов, таскали её с собой лишь для того, чтобы отдать её очередной истощённой старухе, которая просто нуждалась в калориях. Док Болдуин всё время собирал выброшенные пайки для этой цели. Порой он носил десяток банок в пустых мешках из-под песка, свисающих с его рюкзака.

Одной из причин, по которой пайки не доедались, был их ограниченный выбор. Имелось всего с полдюжины различных блюд: ветчина с яйцом, рубленая свинина в подливе, рубленая говядина в подливе, бобы с сосисками, бобы с фрикадельками, и — мой фаворит — ветчина с лимской фасолью. В поле вам приходилось есть одно и то же три-четыре раза в неделю. Всё приедалось. У большинства джи-ай было несколько блюд, которые они просто не могли переваривать, и больше никогда не стали бы есть почти при любых условиях. Многие парни приспособились поправлять еду соусом «Табаско» или другими непортящимися приправами из дома.

Ко времени приёма пищи чаще всего я был настолько голоден, что съел бы и задницу мула. Особенно справедливо это было для случаев, когда из-за суеты я не успевал поесть раз или два до того. В ветчине с лимской фасолью было больше жира, чем в остальных консервах, за что я их и любил. Чаще всего не было возможности остановиться, чтобы разогреть еду, и жир застывал слоем на поверхности. Не желая терять калории, я размешивал жир с ветчиной и фасолью и поедал содержимое банки холодным.

Помимо главных блюд в каждом ящике с пайками были и дополнительные. Различные комбинации маленьких баночек с фруктовым пирогом, ореховым рулетом, персиками, фруктовой смесью и грушами. Последние считались наиболее желанным блюдом. Ещё в пайках было много банок, содержащих более дешёвую и менее вкусную еду типа хлеба или крекеров. К ним, однако, полагались маленькие баночки желтого сырного соуса, арахисового масла или джема, чтобы выходило более съедобно. Эти добавки придавали пище некоторое разнообразие, но недостаточное для того , чтобы джи-ай не уставали есть одно и то же снова и снова. В конце концов многие солдаты начинали презрительно называть пайки «крысами»[59].

Невероятно, на некоторых банках стояли даты времён Второй Мировой войны. Большая часть арахисового масла была 1942 года. Я не верил своим глазам. Еда четвертьвековой давности. Она была старше меня, но съедобной. Никто ей не отравился. Некоторые парни говорили, что у старых консервов появляется странный металлический привкус, особенно у жёлтого сырного соуса. Я не могу этого подтвердить. По-моему, соус был отличный. Я любил сыр во всех видах и при любых обстоятельствах так сильно, что ел бы и щебёнку, если залить её расплавленным чеддером.

Наша колонна доставила нас в Ди Ан. Это оказалась огромная, хорошо укреплённая база. Пехота, бронетехника, артиллерия и многотысячный обслуживающий персонал занимали несколько десятков квадратных миль. Там стояли сотни ангаров, деревянных бараков и шлакоблочных зданий. Рота «С» должна была расположиться на ночь на поле для софтбола внутри лагеря. Его окружали бараки, полные тыловых войск, и поле должно было быть одним из самых безопасных мест во всём Вьетнаме.

Большая Красная Единица называла себя «войсками круглосуточной готовности». Это означает, что мы до тошноты скрупулёзно следовали нашему общему подходу и изо всех сил старались быть готовыми к чему угодно. Примерно так — «лучше перестараться, чем потом пожалеть». В длительной перспективе это было хорошо. Это означало, что меньше парней поедут домой в накрытом флагом многоразовом металлическом ящике. В ту ночь эта концепция зашла чуток далековато. Несмотря на наше месторасположение, мы установили оборонительный периметр, отрыли ячейки у них на софтбольном поле, установили «клайморы» и выставили 50-процентный караул на ночь. Наша деятельность привлекла всеобщее внимание и вызвала хохот, когда зеваки поняли, чем мы заняты. Мой «клаймор» был нацелен на трёх джи-ай, которые сидели на террасе в садовых креслах, пили пиво и ржали над нами. Они думали, что мы — кучка ненормальных параноиков.

Окопавшись, мы сели и посмеялись над собой. Мы устали, зато находились в безопасности. Кто-то рассказал историю, что Вьет Конг назначил вознаграждение в пятьдесят долларов за каждого Чёрного Льва, потому что они всегда наготове, как и в эту ночь, и трудно на них наброситься и убить в больших количествах. Мне хотелось, чтобы эта история оказалось правдой. Моё эго росло от ощущения себя таким опасным, что за мою голову назначено вознаграждение. Однако, это могла быть очередная неудержимая полевая легенда. Впоследствии я время от времени слышал такую же новость о вознаграждении за почти все возможные виды войск во Вьетнаме, от «Зелёных беретов» из Специальных Сил до спасателей из бассейна в Бьен Хоа. Все хотели казаться крутыми опасными парнями.

На следующий день рано утром мы выдвинулись на несколько миль по дороге в Лон Бинь. Наше место стоянки находилось прямо возле базы на ничейной территории. База Лонг Бинь была громадной. Ди Ан рядом с ней казалась карликом. Расположиться на её периферии было всё равно, что оказаться на окраине Чикаго. Внутри базы была всё та же военная ерунда, которую я видел на других базах, плюс ещё некоторые необычные удобства, как то: поле для гольфа, боулинг, несколько бассейнов олимпийского размера и рестораны. В военном магазине продавалось столько же всего, как и в магазинах в Америке. Это место было мечтой для тыловых войск.

Местность, где расположилась рота, выглядело географически странным. Ровные участки чередовались с низинами и небольшими холмами. Некоторые участки были высохшими, без растительности, они сменялись рощами тридцатифутовых[60] деревьев. Всё это выглядело необычно, как будто Богу трудно было принимать решения в тот день, когда он сотворил этот кусок Земли.

Меня и специалиста 4-го класса Тома Джеймисона отправили дальше вперёд, примерно на сотню метров к небольшой возвышенности, чтобы устроить наблюдательный пост. Если рота не перемещалась в течение дня, мы иногда высылали двух парней наблюдать за обстановкой перед позициями роты. Это называлось «наблюдательный пост». Мы с религиозным упорством делали то же самое и ночью. Однако, поскольку эти двое не могли много увидеть в темноте, и только прислушивались к происходящему перед позициями, их называли «постом прослушивания», а не наблюдательным постом. Нам полагалось изображать экономную систему раннего предупреждения. Тем не менее, чтобы предупредить остальных в тот день мы должны были орать во всё горло или стрелять в воздух, потому что рацию нам не выдали, что для наблюдательного поста было странно.

По дороге к нашей наблюдательной позиции, я нашёл блестящий хромированный цилиндрик размером с фонарик. На нём была завинчивающаяся крышечка. Очередная новичковая ошибка с моей стороны — я машинально поднял его. Он мог оказаться чем угодно, даже миной или ловушкой. Я подумал об этом уже после того, как поднял находку. Не имея ни малейшего представления, что это может быть, я показал её Джеймисону.

— О, с этим не балуются, — сказал он, забросив предмет за ближайший пригорок. Он тоже не знал, что это. Я так обрадовался, найдя военную игрушку, а он испортил мне всю радость. Он был неприятным и довольно унылым, когда не пил.

Джеймисон выбрал место на вершине небольшого пригорка, и мы попытались окопаться. Инструкция указывала нам вырыть стрелковую ячейку. За тысячу лет солнце спекло землю в этом месте в камень. Используя лопату, как кирку, мы провозились несколько часов. После каждого взмаха от земли отлетал кусочек размером с пятидесятицентовую монету. Мы приближались к центру Земли по дюйму[61] в час. Я считал, что нам следует признать поражение и сдаться. Джеймисон настаивал на исполнении приказа. Он был старше по званию. Все были старше по званию. Он впоследствии стал сержантом, а затем случайно ранил сам себя и отправился домой на носилках.

Стояла жара, не было тени, чтобы укрыться, а солнце висело прямо над нами. В голове у меня стучало, а потовые железы перестали работать. Я прошёлся до ближайшего ручья, свалился на землю немного передохнуть и тут же выпил три кварты воды. Вернувшись к нашему котловану, я выпил ещё две кварты и даже не захотел в туалет. Пять кварт воды за двадцать минут и не поссать, это потрясающе.

От рытья лопаты затупились, наши темпы снизились, а яма глубже не стала. Судьба сжалилась над нами, когда прибежал посыльный, сказав, что командир передумал и не надо устраивать наблюдательный пункт. Всё равно, что губернатор позвонил и смягчил мой приговор[62]. Это было чудесно, можно было бросить копать и уходить. К тому же мне больше не пришлось проводить время с Джеймисоном. Он был реально зануда.

На следующий день патруль из двух отделений выдвинулся на 6300 метров за периметр Лонг Бинь. Шарп поставил меня головным в моём отделении. Как заведено, головной имел возможность вооружиться обрезом дробовика. Это был «Винчестер» армейского образца, 12-го калибра, известный, как «траншейное ружьё», реликт времён Первой Мировой войны. Его ствол был слегка обрезан в угоду обстоятельствам. По логике, он получался чуть короче, чем М-16 и не мешал размахивать мачете. К тому же легче было застрелись кого-нибудь левой рукой, если правой вы прорубались сквозь заросли и наткнулись на противника.

Солдат по имени Фред Киркпатрик, как мне казалось, ходил головным чаще всех остальных. Он был приятным, разговорчивым и чуть полноватым для чистокровного ирландца. Возможно, среди предков в его фамильном дереве попадались легендарные чёрные ирландцы[63]. Киркпатрик подошёл к вопросу дробовика чуть иначе, чем остальные. Обычно в голове ходили только стрелки, не пулемётчики, гранатомётчики или радисты. Фред был стрелком. Однако, стоя головным, он иногда менялся оружием с одним из гранатомётчиков и нёс гранатомёт, заряженный одним из 40-мм дробовых патронов.

Часть моих раздумий о выборе оружие заняли попытки понять, какие патроны в предлагаемом мне дробовике. Мелкая дробь или картечь? Из того, что я знал, там могла оказаться каменная соль. С чем лучше всего охотиться на людей? К сожалению, я всё ещё до известной степени ехал пассажиром и даже не подумал спросить насчёт боеприпасов. В конце концов мой выбор в тот день остановился на винтовке.

Некоторые парни сматывали липкой лентой два магазина вместе, так, чтобы можно было быстро перезаряжаться, не копаясь в своих брезентовых патронных подсумках. Они делали это постоянно, даже когда они не шли головными. Я беспокоился, что запасной магазин постепенно забьётся мусором и оружие заклинит, если регулярно не чистить магазины. Не имея времени, чтобы делать это каждый вечер, я ходил преимущественно с одним магазином. Однако, в голове строя для меня наступала пора двойного магазина, так что я связал парочку вместе.

В армии нас учили заряжать двадцать патронов в каждый магазин. Случайно или нет, но именно это количество содержала одна коробка. Однако, общеизвестная легенда гласила, что полностью набитый магазин оказывает слишком большое давление на механизм. Это может вызвать отказ магазина в какой-нибудь критический момент, например, когда вам очень, очень, очень надо выстрелить. Соответственно, большая часть стрелков в роте «С», включая и меня, заряжали в магазин только восемнадцать патронов. Никто точно не знал, почему именно это число, а не, скажем, семнадцать или девятнадцать, но мы делали так. Все наши магазины были прямыми. Ни у кого из нас не было изогнутого, «магазина-банана», вмещающего тридцать патронов. Мы ими не располагали.

Первые полчаса моего пребывания на посту головного были абсолютно изматывающими, они высосали мои силы. Повсюду валялись неразорвавшиеся миномётные мины от многих лет «беспокоящего огня». Так было вокруг всех наших баз. Мне, как головному, вменялось в обязанность замечать снаряды и предупреждать парня, идущего за мной. Если они частично зарывались в землю или чем-то скрыты, моей работой было уложить на них листочек туалетной бумаги в качестве маркера. Пытаться прорубать джунгли перед собой, высматривать неприятности впереди и выискивать под ногами взрывчатку было более, чем нервотрёпкой. Стресс усугублялся от стука мачете, отчего я чувствовал себя столь же незаметным, как первый бьющий на мировом чемпионате по бейсболу. К счастью, чтение карты не относилось к обязанностям головного. Второй в колонне, чаще всего командир отделения, вёл навигацию и указывал головному, куда идти. Иногда и второй не читал карту, потому что ему полагалось сконцентрироваться на оказании непосредственной огневой поддержки головному, в случае, если мы наткнёмся на ВК или СВА.

Изо всех сил я старался прорубаться сквозь растительность левой рукой, потому что мне гораздо спокойнее было держать оружие правой. Этот способ оказался малопроизводительным. Мой дух был высок, но плоть немощна. Требовалось несколько взмахов левой рукой там, где хватило бы одного хорошего удара с правой. На одной из хилых попыток изобразить левшу мачете отскочил от бамбукового стебля весьма скромной толщины и врезался мне в колено тупой стороной. Боль была шокирующей. В первую секунду я думал, что если я посмотрю вниз, то увижу свою коленную чашечку лежащей в грязи между моих ботинок. Какой бесславный конец, ранен и отправлен обратно в Штаты из-за неловкого движения.

К счастью, я даже не увидел крови, чем был очень обрадован. Будучи стеснительным, я очень беспокоился, что остальные подумают обо мне. Отсутствие крови помогло мне утаить свой промах и избежать потока замечаний и шуточек со стороны группы коллег. Позже в тот день моё колено посинело.

Патрулирование велось двумя колоннами, по одному отделению в каждом, двигающихся параллельно примерно в двадцати пяти метрах друг от друга. Одной из наших задач был поиск входов в туннели, ведущие в Лонг Бинь для совершения диверсий. Прокладывать две тропы одновременно выходило слишком шумно и медленно. На некоторое время Шарп перестроил нас в одну колонну, впереди шло другое отделение.

Идти головным было потрясающе до тех пор, пока меня не переставили замыкающим в самый конец колонны. Это было непередаваемо жутко. В половине фильмов, что я видел о Второй Мировой войне в Азии и на Тихом океане, по крайней мере одного парня в конце колонны всегда снимали, перерезав ему глотку. Пока мы шли, я чувствовал глаза, шарящие по моей спине. По коже продирал мороз, и волосы на затылке становились дыбом. Несколько раз я слышал позади шум и чуть не свернул себе шею, резко оборачиваясь, чтобы застрелить нападающего. Много раз я приближался к предпоследнему парню в колонне, Мак-Клоски, затем поворачивался и припадал на одно колено, высматривая в джунглях любые признаки движения. Когда колонна уже готова была меня потерять, я вскакивал и мчался вдогонку. День проходил, а я всё никак не мог привыкнуть к своему положению. Когда патрулирование окончилось, позиция замыкающего оставалась такой же жуткой, какой была вначале.

Ночь мы чаще всего проводили под открытым небом в безымянных точках, где мы останавливались и окапывались. Иногда место выбиралось из-за его стратегического расположения или удобства обороны. Иногда — просто потому, что мы в нём оказались в ту минуты, когда село солнце. Как правило, каждую ячейку занимали два человека. Порой после того, как все распределялись по парным позициям, оставался один нечётный солдат. Его акции тут же взлетали. Все хотели его к себе. Ячейка, в которую он попадал, становилась трёхместной позицией. Это означало два часа сна на каждый час бодрствования вместо обычного соотношения один к одному. Время от времени с нечётным числом парней разбирались, оставляя пулемётную команду из трёх человек в одной ячейке. Так случалось не настолько часто, насколько мне этого хотелось бы.

Когда тебя будят каждый час — это пытка для суточного ритма. Это крайне неприятно, но переносимо. Часы бодрствования оказались кошмарной скукой, когда сидишь на краю ячейки, прислушиваясь и пытаясь протянуть как можно дольше, не глядя на часы. Нельзя спать, курить, читать, разговаривать и всё остальное. Можно есть, если еда не производит шума. Чавкать не рекомендуется. Я ел для развлечения, просто, чтобы чем-то заниматься. К сожалению, мой кишечник был не настолько велик, чтобы есть каждый второй час. В темноте я ad infinitum играл со своими пальцами, изгибая и складывая их всеми мыслимыми методами. В некоторые часы я тратил время, складывая силуэты вымышленных лиц или голов животных и представляя, как бы выглядела тень от рук, если бы у меня был прожектор и белая стена. Всё это время я следовал совету сержанта-инструктора с начальной подготовки — «быть тихим, как мышь, ссущая на вату».

Во время первых моих ночей в джунглях все мои мысли вращались вокруг страха. Каждый упавший лист или пролетающее насекомое шумели, как взвод Вьетконга, направляющийся к моей позиции специально с целью отрезать мне яйца. По прошествии нескольких ночей листья и насекомые стали звучать, как листья и насекомые. Снижение фактора страха позволило уровню скуки подняться до почти непереносимых высот. Оказаться вынужденным сидеть в темноте часами, ничего не делая, и не спать было хуже, чем китайская пытка водой.

Как-то ночью, когда мои пальцы устали, а живот был набит, я вырвался из застоя и начал вести дневник. Теперь мне было, чем заняться в карауле в джунглях. При свете луны, а порой просто звёзд, я писал всё время. Как я обнаружил, некоторые ночи были слишком тёмными, чтобы видеть написанное, но это меня не остановило. Можно было писать разборчиво, если не спешить и использовать метод Палмера[64], которому меня учили в начальной школе.

Я писал про всё, что происходило в тот день, кто что сказал, и даже рисовал схемы оружия и маленькие примитивные карты. Иногда при ведении записей мой разум начинал блуждать в поисках нужного слова или фразы. Так время пролетало ещё быстрее. Это было чудо. Простая идея вести дневник изменила самую скучную, тягостную и мучительную часть моей жизни во Вьетнаме, ночные дежурства, в приятное и расслабляющее развлечение. Конечно, надо было придерживаться полевых правил, так что бумага должна была быть бесшумной, никаких этих шуршащих и хрустящих пергаментных листов. После возвращения в Лай Кхе я приобрёл достаточно блокнотов, чтобы написать продолжение «Войны и мира».

Большую часть двух последующих дней мы провели в караулах в нашем лагере на окраине Лонг Бинь. Это было всё равно, что уикэнд. По совпадению, дни выпали как раз на субботу и воскресенье. По иронии судьбы, служба стала единственным периодом в моей жизни, когда дни недели не имели названий. Названия месяцев тоже ничего не значили, главное, что они проходили.

Меня поразили обычные для этого восточного рая заболевания под названиями «джунглевая гниль» и «траншейная стопа»[65]. Большинство солдат просто называли все кожные заболевания «джунглевой гнилью». Я не знаю, была ли это в моём случае одна патология в анатомически разных местах или разные заболевания. Существующая теория утверждала, что «траншейная стопа» — это поражение кожи, которое развивается от длительного воздействия влажности. Гниль вызывается грибком. На вид они похожи, кожа становится красной и раздражённой, а затем отслаивается. Больное место адски чесалось и выглядело устрашающе. Во Вьетнаме встречалась проказа, а поскольку в душе я был так себе солдат, это меня беспокоило, пока остальные не заверили меня, что ещё ни один джи-ай не подцепил проказу.

У медиков были маленькие квадратные жестяные коробочки с тем, что они сами считали волшебным белым порошком. Однако на меня он не подействовал. Доктор, на которого я наткнулся на одной из баз, сказал мне, что весь фокус в том, чтобы подсушивать больное место по ночам. Он предложил мне расстегнуть ширинку, впустить туда свежий ветер и даже вывесить причиндалы наружу. Часть с расстёгиванием ширинки для меня была приемлема, но не всё остальное. Я не мог позволить себе выглядеть, как извращенец, который вывешивает свой шланг напоказ, словно ловушку для мух. Как потом оказалось, гниль приходит и уходит по своему собственному желанию. Когда вы покидаете Вьетнам, она покидает вас.

Более насущной проблемой в то время для меня стал мой грандиозно распухший указательный палец. Он стал толще, чем большой и болезненно пульсировал. Все в отделении признали, что это классический случай бамбукового отравления, инфекции, вызываемой бамбуковой щепкой. Если мне повезёт, то вся рука у меня раздуется, словно труба, и потребуется обратиться в госпиталь за антибиотиками. К счастью, Док спас меня от этой участи пенициллиновыми таблетками. Джунгли — постоянное испытание для вашей иммунной системы. Если до вас не доберутся ВК, это сделают микробы.


ОТ АВТОРА | Кровавые следы. Боевой дневник пехотинца во Вьетнаме. | ФЕВРАЛЬ