home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ФЕВРАЛЬ

В воскресенье в тот уикэнд, что мы провели на окраине Лонг Бинь, меня зачислили в полуотделение, которое отправлялось охранять четырёх подрывников из инженерной части. Похоже, что чрезмерное изобилие миномётных снарядов, замеченное на последнем патрулировании, частично происходило со склада боеприпасов, взорванного диверсантами. Инженерная команда должна была собрать исправные снаряды. Мы сопроводили их и, пока они работали, охраняли их, стоя на расстоянии, которые нам представлялось безопасным. Они, должно быть, знали своё дело, потому что собрали снаряды по всей местности без единого подрыва. Они действовали, как будто считали себя бессмертными. Они даже не носили с собой оружие для самозащиты. Ровно в 16.00 их рабочий день закончился, и мы вернули их на базу.

Ещё двух пехотинцев и меня после этого отправили дежурить на пост прослушивания. Взяв рацию, мы пробрались на семьдесят пять метров от лагеря сразу после захода солнца. Наш выход мы постарались рассчитать так, чтобы было ещё достаточно светло, и мы могли разглядеть, куда идём и что впереди. Мы собирались прибыть на пост сразу, как только станет слишком темно, чтобы нас можно было заметить, такая уловка. Мне впоследствии представилось много случаев попрактиковаться, потому что, как правило, каждый стрелковый взвод ставил пост прослушивания каждый вечер, когда мы находились в поле. К счастью, мы не выставляли такие посты в Лай Кхе.

Находиться на посту прослушивания было опаснее, чем просто сидеть в ночном лагере с остальными. На посту нас не защищала многочисленность, и если бы мы влипли в неприятности, никто не полез бы спасать наши задницы до рассвета. Мы предоставлялись сами себе. Вопреки опасности, я всё ещё придерживался мировоззрения Альфреда Э. Ньюмана[66]: «Что мне, огорчаться?». Я не оценивал ситуацию так серьёзно, как она того заслуживала и не слишком беспокоился. Я просто отстранялся и предоставлял другим переживать.

Надо было стараться соблюдать предельную тишину, а значит — никаких ячеек. Хотя мы иногда рыли ячейки для наблюдательных постов, мы никогда не делали этого на постах прослушивания. Три человека на посту были роскошью, потому что на пост прослушивания обычно ставили двоих. Вот так. Мы просто слушали, не идёт ли кто-нибудь. Через пять минут после начала каждого часа тот из нас, кто не спал, должен был одеть наушники рации. Взводный радиотелефонист вызывал нас для проверки бдительности.

— Лима Папа Один, это один-шесть, доложить обстановку, приём.

Мы не отвечали. Если всё шло своим чередом, надо было нажать тангенту на микрофоне рации два раза, не торопясь. Это означало «всё отлично». Если мы столкнулись с проблемами, или поблизости показались ВК, ответом был одиночный щелчок. Это порождало серию коротких вопросов, на которые следовало отвечать: один щелчок — «да», два — «нет». В ту ночь обстановка у нас оставалась на два щелчка каждый час.

Мы оставались на посту прослушивания большую часть следующего дня, изображая наблюдательный пост. Солнце изжарило землю, когда мы вернулись в роту. Линия периметра была плоской и голой, по-видимому, там поработали бульдозеры. Наши ячейки находились, по меньшей мере, в тридцати метрах друг от друга, в два раза дальше обычного, потому что местность была открытая, с хорошей видимостью между всеми позициями. Также был хороший обзор вперед во всех направлениях, до самой границы зарослей.

С учетом открытой местности и хорошего обзора я был более чем озадачен, когда нашёл на дне своей ячейки мину-ловушку, сделанную из ручной гранаты. Сначала мне показалось, что это просто граната отцепилась у кого-то с пояса, и всё. Никто, однако, не терял гранат, и все, включая и Фэйрмена, настаивали, что дело серьёзное. Наша ячейка оставалась пустой на ночь, и, по-видимому, парни, охраняющие соседние ячейки, малость ослабили бдительность. Граната была почти полностью зарыта в землю рычагом вниз. Нельзя было понять, нет ли под ней ещё одной или не скрыто ли что-то ещё в земле, там, куда надо встать, чтобы добраться до гранаты. Некоторое время мы стояли там, обдумывая ситуацию. Джилберт косил, а Фэйрмен ругался. Затем мы вернулись к сути проблемы и стали обсуждать различные подходы и методы обезвреживания мины. Все они выглядели лотереей. Я про себя взвешивал — рискнуть всем ради спасения своей ячейки или схватить инфаркт или тепловой удар, копая новую. Осторожность победила. Хьюиш, который втайне мечтал стать подрывником, дал мне один из своих блоков С-4. Взрыв уничтожил гранату вместе с моей ячейкой, превратив её в широкую, но мелкую яму.

По всем признакам этот случай должен был стать поводом задуматься. Если они могли безнаказанно пробраться и устроить подобное, то почему они ещё не убили меня посреди ночи? Что их могло от этого удержать в ближайшем будущем? Ситуация должна была бы встревожить меня гораздо больше. Однако, я, молодой дуралей, больше переживал о том, что придётся рыть новую ячейку, чем о том, что кто-то подложил мне адскую машину, которая могла бы оторвать мне ноги.

Фэйрмен после взрыва отирался поблизости, чтобы давать мне советы, насколько глубокой мне отрыть новую ячейку и сколько усердия вложить в проект. Затем он сменил курс и решил, что раз у меня нет ячейки, то я могу присоединиться к Уиллу Смиттерсу на посту прослушивания. Предложение выглядело пугающе. Смиттерс пробыл во Вьетнаме вдвое меньше меня. Мы оба были невежественными новичками. Нам предстояло отправляться на индейскую территорию, одним, ночью, и я за старшего. Что-то в этом сценарии явно было не так. Может, легче было бы меня просто застрелить?

Смиттерс был из молодого пополнения, симпатичный парень из Теннесси, шатен со всегда уложенными волосами, хотя я ни разу не видел, чтобы он пользовался расчёской. Так было даже после того, как он целый день носил каску. Рот у него частенько был полуоткрыт, как у рыб или у Джеймса Дина в кино.

Ночь прошла без событий, если не обращать внимания на мои нервы. Всё было совсем не так, как в предыдущую ночь. Поскольку меня назначили старшим, я не мог действовать вслепую. Я должен был обдумать, какой дорогой идти, где может найтись хорошее место для остановки, не произведём ли слишком много шума, и что нам делать, если мы заметим противника, или — что ещё хуже — он заметит нас. Ситуация определённо заставила меня поволноваться.

Мы потащились в путь, но не на требуемые сто метров. Метров через семьдесят мне показалось, что, хотя мы не так уж и далеко, но между нами и периметром столько плотной растительности, что мы фактически отрезаны от остальных. Ощущая себя оторванным и уязвимым, я принял командирское решение, что поскольку семьдесят метров — это почти сто, мы остановимся и устроим пост прослушивания прямо здесь. Смиттерс, похоже, не вполне признавал во мне командира, отчего я ещё настойчивее заявил, что знаю, что делаю. Для меня это была страшная ночь, даже несмотря на то, что все наши доклады состояли из двух щелчков. Когда она, наконец, закончилась и нам разрешили вернуться к роте, мне сильно полегчало. Признаюсь, я немного гордился, что руководил патрулём. Мне казалось, что я всё сделал правильно. Некоторые такие задания, типа идти головным или постов прослушивания, требовали лишь немного здравомыслия, силы воли и решительности, и никаких специальных навыков вроде чтения карты.

Одним из моих тайных страхов было то, что Фэйрмен может заставить меня ориентироваться по карте во время патрулирования. Мы бы закончили маршрут в Малайзии. Я не умел читать карты на пехотной подготовке в Штатах, а карты во Вьетнаме были ещё хуже, они были абсолютно непостижимы! Если там не стояла большая точка со стрелкой и надписью «Вы находитесь здесь», они находились выше моего понимания. К счастью, карту мне ни разу не давали.

В роте появился новый парень, сержант Родарте, профессиональный военный. Он только что перевёлся в армию с флота, потому что считал, что в армии будет больше возможностей для продвижения. Я не понял, осознавал ли он, что вакансии в армии открываются оттого, что люди, их занимавшие, оказываются убитыми.

Родарте был реально забавный парень, дружелюбный, с широким кругом интересов, и любил поспорить. Может быть, он отточил искусство спорить, когда подолгу плавал в море, не имея, чем заняться. Он был чуть полноват и, похоже, быстро уставал во время длинных маршей, неся всё снаряжение, которое нам полагалось нести. С учётом всего перечисленного, Док Болдуин дал ему прозвище «Стремительный». Это была полная противоположность к его внешнему виду. Нам всем это казалось смешным, и Стремительный, похоже, не возражал.

Примечательно, что Стремительный, как и я, почти не умел читать карту. Но, если меня учили ориентироваться по карте, но я в учёбе не преуспел, то их на флоте просто этому не учили. Может быть, он здорово разбирался в сигналах сонара или таблицах глубин, но в пехоте эти навыки ему не помогли бы. Учитывая, что он стал командиром отделения, это обещало значительные сложности. К счастью, он оказался достаточно умён, чтобы это понять, открыто признать и получить помощь от солдат своего отделения, например, от Кордовы, который провёл во Вьетнаме уже несколько месяцев и хорошо понимал карту.

С каждым проходящим днём я чуть-чуть больше чувствовал себя скитальцем, смирившимся со своей ролью, обречённым блуждать по этому маленькому клочку юго-восточной Азии без выраженной связи с внешним миром, пока мне не скажут, что можно ехать домой. Иногда я беру с собой свой бумажник с деньгами, если нам случается покинуть Лай Кхе на какое-либо время. Однако, большую часть времени он лежит в моей тумбочке. Он больше не ходит со мной в короткие однодневные патрули и ночные засады на той стороне реки.

Я больше не носил с собой ключи. Поначалу кольцо с ключами меня успокаивало. На нём висел брелок в виде автомобильного номера в дюйм[67] длиной, Ассоциация ветеранов-инвалидов прислала его нам за пожертвование. Номер на брелке совпадал с калифорнийскими номерами маминого «Фольксвагена-жука» и теоретически с ним потерянные ключи могли вернуться к нам, если бы нашедший бросил их в любой почтовый ящик. В начале лежащие в кармане ключи связывали меня с домом и прибавляли чувства защищённости. Теперь я ощущал себя в большей безопасности и не хотел потерять их. Так что они тоже оставались в тумбочке.

То же самое случилось с моим водительским удостоверением и другими документами. Потерять их во Вьетнаме было бы большой ошибкой. Одна из самых живучих легенд во Вьетнаме говорила о том, что если ВК узнают твой американский адрес, то отправят бомбу твоей семье. Эту историю рассказывали на начальной подготовке в Калифорнии, на дополнительном пехотном обучении в Джорджии, в школе джунглей во Вьетнаме и во всех аэропортах в промежутках. Более того, половина рассказчиков утверждала, что лично знает одну из жертв. Эта история была просто неудержимой. Конечно же, я передал предупреждение своим родителям, которые должны были быть начеку насчёт подозрительных посылок всё время, пока я служил за океаном.

Нашим следующим заданием стала вылазка на поиск и уничтожение. Вышла вся рота, но нашли мы немного. Сказать по правде, мы вообще ничего не нашли. Сказать совсем по правде, через некоторое время наш взвод даже не мог найти остальную роту. Я думаю, что лейтенант Джадсон сбил нас с курса. Иногда он оставался в тылу, как наш начальник штаба, а иногда выходил в поле в 1-ым взводом. К несчастью, в тот день он пошёл с нами и, должно быть, держал карту вверх ногами.

Наш взвод на несколько сотен метров оторвался от остальной роты, может быть, даже на километр. Серьёзность ситуации стала ещё более очевидной, когда тени вытянулись и мы ускорили шаг, чтобы соединиться с ротой. Радиообмен был непрерывным. То и дело зажигались дымовые шашки, чтобы обозначить, где мы находимся, пока мы пытались проложить дорогу сквозь заросли, стеной стоящие между нами и остальной ротой.

Пока мы продирались, у меня с жилета оторвало мой «Инстаматик» и противогаз. Хьюиш нашёл камеру и потом вернул её мне.

— Ты подарил Вьетконгу противогаз? — заревел Джадсон. — Чёрт тебя подери!

Мне стало совершенно ясно, что исход войны в юго-восточной Азии может измениться от единственной утраченной части снаряжения. Что за болван! Этот парень потерял всю роту, по ошибке завел нас на полдороги к Бирме, и прицепился ко мне из-за вшивого противогаза. Я одарил его пустым взглядом. День был трудным и выматывающим. Большинство из нас, включая и меня, переживали приступ нахуй-синдрома. Мой взгляд ясно говорил: «Иди нахуй». Он отошёл, качая головой. К счастью, он не заметил, что пока он меня проклинал, я поскользнулся и воткнул ствол винтовки в землю, забив его грязью.

Вечером того дня, в засаде, Тайнс, Смиттерс и я занимали позицию на конце линии, среди кустов и травы, в нескольких футах[68] от грунтовой дороги, прямо возле её изгиба. После ничем не примечательной ночи мы начали собираться. Все затянуло густым утренним туманом, отчего мы все немного промокли. Мой «клаймор» стоял в десяти или двенадцати метрах дальше по дороге, направленный за поворот. Я подкрался, чтобы забрать его. Когда я, нагнувшись, чтобы выкрутить взрыватель, глянул на дорогу, то увидел, что облако тумана расступилось, как воды Красного Моря. Взвод вьетконговцев шагал по дороге, направляясь в мою сторону, плечом к плечу, в шеренгу по четыре, шесть или семь шеренг. Они не рассредотачивались, как наши патрули, а шагали сомкнутым строем, словно на первомайском параде в Москве. Одетые в чёрное или в хаки, большая часть их носила на голове обвислые брезентовые шляпы, но некоторые шли с непокрытой головой. Многие, но не все, несли винтовки. Мне показалось, один парень держал топор. Они были кучей сброда, но выглядели определённо устрашающе. У меня не было времени их разглядывать. Я моментально решил спасать свою задницу настолько быстро, насколько возможно.

Лучше всего для описания меня подойдет слова «навалил в штаны». Оставив мину, я помчался назад, пытаясь удержать баланс между скоростью и бесшумностью. По-моему, я не преуспел ни в том, ни в другом. Я рассказал Тайнсу, что по дороге идёт целая куча врагов. Он очень пристально смотрел на меня полные две секунды, пытаясь найти лучшее разъяснение в глубине моих глаз. Ничего не говоря, он прополз к дороге и чуть не вывихнул себе шею, пытаясь разглядеть то, что за поворотом. Вернувшись, он подал мне знак не стоять, как идиот, а залечь, и затем шёпотом прокричал предупреждение следующей позиции.

Мы все смотрели на дорогу, замерев, и ждали с оружием наизготовку примерно полминуты. Все переглядывались в поисках того, кто понял, где враги. Они не материализовались. Тайнс поднялся и взял рюкзак.

— Идём, идём отсюда, — сказал он. Мы все последовали за ним без замечаний, включая сержанта Конклина, командира засады.

Не желая приближаться к своему «клаймору», я дёрнул за провод и подтащил мину, словно рыбу. Слава Богу, она ни за что не зацепилась. Мы не то, чтобы прямо убежали, но определённо двигались быстрее, чем ходили обычно. Капитан выглядел слегка заинтересованным, но не слишком сильно. Насколько мне известно, наши планы на тот день никоим образом не поменялись из-за замеченных мной ВК.

Как оказалось, нашим планом на тот день стала зачистка на 5800 метров, на которой мы не нашли даже окурка. Самое смешное началось, когда поход закончился. Там поблизости не было ни ровных мест, ни рисовых полей, но командование решило, что мы должны получить снабжение с помощью вертолёта. Возможно, там было что-то полусрочное вроде батарей для раций или новых карт. Так или иначе, нам надо было вырубить посадочную площадку в пятьдесят квадратных метров. Половина роты стояла на охране, а остальные рубили всё подряд топорами и мачете, словно полоумные садовники.

Примерно через час ландшафтного дизайна мы получили участок, достаточно очищенный от растительности. Осталось единственная помеха для посадки вертолёта. Возвышаясь подобно великим египетским пирамидам, посреди нашей предполагаемой посадочной площадки стоял муравейник в шесть футов[69] высотой и трёх футов[70] толщиной у основания. Этот сталагмит состоял из какого-то секретного цементоподобного вещества, формулу которого знают только муравьи. Он был твёрдым и прочным, как бетон, и мог бы остановить танк. Мы по очереди молотили его топорами и лопатами, пока не посинели. Результаты были в лучшем случае незначительны. Муравьи лазили туда и сюда через дыру на вершине муравейника, и их деятельность к этому времени оживилась. Мы расширили дыру лопатой и запихали туда два «клаймора» и несколько кусков С-4. Хьюиш отрезал кусок запального шнура на тридцать секунд, так что у нас осталось достаточно времени отбежать и спрятаться. Я смеялся, пока бежал, вспоминая, как в детстве засовывал петарды в муравьиные норы, и думая, что на этот-то раз я точно одержу победу.

К моему удивлению, после оглушительного взрыва, когда рассеялся дым, оказалось, что муравейник по-прежнему стоит на месте. Он треснул пополам по вертикали, две половины стояли отдельно в виде торчащей из земли буквы V. Все муравьи исчезли, превратившись в лёгкую дымку. Потребовались усилия нескольких человек, чтобы свалить остатки, по одному за раз. Вуаля, посадочная площадка.

В ту ночь засадой командовал мистер Слепой Поводырь, Том Джеймисон. Очень хорошо, что мы закончили посадочную площадку, подумал я, она нам пригодится, чтобы улететь отсюда на медэваке ещё до конца патрулирования. Это был натуральный кошмар.

Покинув периметр, мы отошли примерно на тысячу метров по холмистой местности, заросшей шестифутовой[71] слоновой травой, и прибыли на то место, где, как мы думали, должны были находиться. Расстояние показалось необычно длинным. В засадах мы обычно не отходили на целый километр от остальной роты. Как обычно, перед выходом командир отделения, Джеймисон, показал артиллерийскому взводу на карте наше предполагаемое место засады. Они, в свою очередь, отметили несколько мест на карте, куда мы могли вызывать артиллерийский или миномётный огонь, чтобы точно определить наше положение или управлять обстрелом врага, если попадём в неприятности. В ту ночь эти точки были обозначены женскими именами.

Когда мы расположились в засаде, Джеймисон запросил по радио один снаряд в точку Мейбл, в трёхстах метрах к югу от нас. БУМ! Снаряд приземлился в пятистах метрах к востоку. Джеймисон сверился с картой, крутанулся на 360 градусов, перевернул карту вверх ногами, повернулся ещё на 360 и запросил снаряд в Салли, триста метров к востоку. БУМ! Этот приземлился далеко к северу. Мы заблудились. К этому времени солнце село, а луна светила так тускло, что карту легче было бы читать по Брайлю. Таким образом, не было смысла дальше болтать по рации. Настало самое время ставить повозки в круг. Мы поднялись на вершину ближайшего холмика и расположились оборонительным треугольником среди высокой слоновой травы.

Это была уже не засада. Мы просто прятались. Заблудиться означало остаться без артиллерийской поддержки в случае нападения, без спасательных вертолётов, если нас ранит, и без возможности вызвать роту на помощь, если нас окружат. Мы крупно влипли.

От меня не ускользнула серьёзность ситуации, но ужас не вселился в моё сердце и я не дрожал в предчувствии, по крайней мере, в первую половину ночи. В часы дежурства я сидел, скрестив ноги, и писал в дневник, беспечный, как мистер Магу[72], хотя воображаемое ядро со свистом проносилось мимо, в дюйме[73] от моей головы, снося неосторожных прохожих и толстые кирпичные стены, а я оставался невредим. Обычное дело. Я был невежественным дурачком.

Около полуночи уютная атмосфера моего гнёздышка среди слоновой травы начала испаряться, потому что слева послышались приближающиеся шаги. Временами я слышал приглушённое позвякивание снаряжения. Шаги, однако, вскоре превратились в шорох многих пар ног, которые были так близко, что не было времени будить Джилберта и Смиттерса, остальных членов засады. Я тихо повернулся на 180 градусов, лицом внутрь треугольника, и переложил винтовку в левую руку. Теперь вьетконговцы приближались ко мне справа, двигаясь сквозь нашу позицию и не зная, что мы там. Всё так же медленно отходя назад и поднимая винтовку, я навел ствол с лицо первого идущего, их головного, и задержал дыхание, окаменев. В его глазах отражался лунный свет, и я рефлекторно прищурился, чтобы он не увидел отражения в моих. Когда он проходил мимо, в трёх футах[74] передо мной, я словно застыл. Теперь моя винтовка была нацелена на второго проходящего. В течение примерно полуминуты целый взвод ВК прошагал мимо меня. Задним числом я мог оценить их численность примерно в десять человек.

В тот момент у меня не хватило ума пересчитать их. Они уже, наверное, добрались до другой провинции, прежде чем я смог выдохнуть и ослабить хватку винтовки. Я не знал, плакать мне, насрать в штаны или проблеваться. Я чувствовал позывы ко всему перечисленному. Случай был ужасный, просто ужасающий. Я думал, они сейчас меня убьют. Мой мозг перенапрягся, пытаясь что-нибудь придумать. О стрельбе по ним не было и речи. Для нас стало бы самоубийством, если бы они, оказавшись внутри нашего треугольника, стреляли в нас, а трое джи-ай — в них и друг в друга. Я думал быстро, ничего не придумал, ничего не сделал и это сработало. Я, словно мистер Магу, остался невредим, но уже больше не думал, как мистер Магу.

Когда мой час дежурства прошёл, я разбудил Смиттерса, но решил не рассказывать о том, что было. Это вызвало бы слишком много разговоров и слишком много шума. Утром, к моему удивлению, я обнаружил, что никто не слышал, как взвод ВК прошёл сквозь нашу позицию. Когда я осветил им ночные события, они выразили лишь умеренный интерес, как будто раз всё закончилось, то и говорить не о чем. Что за сборище тупиц! Их просто ни капельки не тронул этот определённо примечательный эпизод.

На следующий день ленивый двухкилометровый марш вывел нас к дороге, где нас подобрали прибывшие грузовики. К счастью, нам выделили достаточно времени на пеший поход, так что мы не отстали от графика, когда я задержал всю нашу колонну, налетев на муравьиный мегаполис. Это было гнездо величиной с баскетбольный мяч, шарообразное, с наружными стенками из ярко-зелёных листьев. Внутри жили тысячи кусачих красных муравьёв. Гнездо висело на кусте футах в шести[75] над землёй.

На них постоянно кто-то натыкался и ломал. Сегодня настала моя очередь. Гнездо лопнуло, словно Шалтай-Болтай и осыпало меня муравьями. Они повели себя скверно и принялись жалить меня, как будто я был муравьедом с длинным языком. Каска и винтовка упали на землю, потому что я судорожно вертелся, пытаясь освободиться от рюкзака, жилета и рубашки. Колонна впереди меня двигалась дальше, те, кто стоял рядом, предложили помочь. Где они были раньше?

Задержка получилась не слишком значительная, может быть, минута или две. Альварес вернулся посмотреть, что со мной случилось. К этому времени я уже надевал разгрузочный жилет и готовился идти дальше. Тем не менее, он выглядел недовольным, сердитым, покачивал головой в знак неудовольствия от задержки, и громко говорил, что однажды из-за меня мы все окажемся в жопе. Мне его поведение показалось несколько наигранным.

Вернувшись на обед в Лонг Бинь, мы получили горячую еду и холодное пиво, «Хэммс». В этом уголке мира пиво всегда было «Хэммс» или «Пабст Синяя Лента». Нам сказали не пить больше двух штук. Затем мы проследовали к южному концу Лонг Бинь, где нам предстояло расположиться на ночь. Несколько местных майоров и полковников зашли поручкаться с нашим новым командиром роты, капитаном Бёрком. Они были из G-2, разведывательной службы, и сказали, что ВК изо всех сил пытаются взорвать склад боеприпасов в Лонг Бинь. Поэтому они импортировали подразделения наподобие нашего для проведения дополнительных зачисток и устройства большего числа ночных засад. Затем прозвучало откровенное обсуждение участия АРВН в задачах, которые изначально должны были быть сугубо внутренними вопросами. Прискорбное положение дел. Этим парням вроде полагалось быть на нашей стороне.

Моей невезучей ролью в этой маленькой драме стала очередная ночь в засаде. Десять наших выдвинулись на пол-клика, где-то на пятьсот метров. Словом «клик» мы называли километр, примерно три тысячи футов. Мы устроили засаду в привычной манере. Около полуночи прискорбное положение дел превратилось в полный пиздец, потому что склад боеприпасов взлетел на воздух. От чудовищного грохота затряслась земля, в небо взметнулся исполинский огненный шар, вспыхнул там и сгорел. Боб Ривз почувствовал взрыв в Ди Ан, в нескольких милях оттуда.

Склад извергал новые и новые взрывы, разбрасывая красные, белые и оранжевые вспышки во всех направлениях. Повсюду летали раскалённые докрасна железки, осколки и трассеры. Светящиеся миномётные и артиллерийские снаряды взлетали к небу, а затем медленно скользили обратно к земле, где взрывались от удара. Временами столько всего взрывалось одновременно, что нельзя было различить отдельные взрывы, они сливались в непрерывный раскатистый рёв. Как если бы кто-то собрал все серии «Победы на море»[76] на одной бобине и крутил их всю ночь.

Я чувствовал себя в безопасности. По моей оценке, мы находились примерно в километре, так что ничего опасного не могло долететь до нас, если только Бог в тот день не был особенно раздражителен. Кроме того, всякий ВК, имеющий в мозгу хотя бы одно полушарие, сейчас драпал со всех сил подальше от этого места, никоим образом не желая с нами встречаться. Непрерывное многоцветное световое шоу из взрывов и вторичных взрывов стало лучшим фейерверком, что можно себе вообразить. Жаль, что день был не четвёртое июля и ансамбль не играл марши Джона Филипа Сусы[77].

На следующее утро мы возвратились под звуки непрекращающихся взрывов, потому что пожар на складе обуздать не удалось. Уже сильно после обеда он начал утихать и постепенно догорел. Газета «Старз энд страйпс» сообщила, что огонь поглотил несколько грузовиков и небольших ангаров. Одного джи-ай сбросило с койки и он сломал себе руку. Сообщалось, что погибло «сотни тонн взрывчатки». По мнению газеты, это был «крупнейший склад боеприпасов в мире». Теперь он превратился в угольную яму.

Утренний патруль силами отделения результатов не дал. Мы обыскивали территорию вокруг Лонг Бинь в поисках входа в туннель. Все знали, что эти пидоры умеют рыть, как кроты, и что они могли использовать туннель, чтобы провернуть свой номер со складом. Я лично в этом сомневался и придерживался мнения, что у них нашлись помощники внутри лагеря. Это выглядело логичнее и проще.

Днём мы поменялись местами с других отделением. Они вышли на ещё одно безрезультатное патрулирование, а мы охраняли периметр. Когда спустились сумерки, мы опять вышли в засаду, прямо рядом с тем местом, где были предыдущей ночью. Мы даже толком не расположились, как Хьюиш, идущий замыкающим, заметил двух ВК примерно в пятидесяти метрах справа. Они тоже заметили его, и обе стороны бросились на землю, не сделав ни одного выстрела. Было принято решение проползти в близлежащие заросли и устроить засаду там, если ВК потом будут возвращаться этой дорогой. Мы ждали.

Из-за двух хьюишевых гуков я начал нервничать. Ни с того ни сего оказалось, что мои личные жетоны, висящие у меня на шее, звенят, как огромный китайский гонг. Я снял их и повесил на ближайшее дерево, чтобы они не сигналили врагу при каждом моём движении. У всех тыловых парней на краях жетонов были резиновые окантовки, которые глушили металлический звон. Мы в поле таких не получили. Некоторые, чтобы избежать шума, сматывали жетоны липкой лентой вместе. Сняв жетоны, следующим движением я отстегнул слезоточивую гранату от жилета и прицепил её спереди к куртке. Жетоны я раньше я не снимал, но гранату перевешивал каждый раз, когда в засаде чувствовал нервную дрожь, а так было примерно четверть всего времени. Если бы мы попали под жестокий обстрел, и пришлось бы спасать жизнь бегством, мой план состоял в том, чтобы распылять газ за собой на бегу. При удачном раскладе враги закашляются, и снизят скорость, преследуя меня. Так или иначе, мои телодвижения той ночью не пригодились, и солнце встало без происшествий.

Когда утром мы уходили, я забыл про свои жетоны и безо всякого умысла оставил их на ветке. Потеря меня совершенно не тронула, и я никогда не пытался их восстановить. Подсознательно я, возможно, сам хотел их лишиться, и в какой-то степени обрадовался, когда это произошло. Я уже устал слушать историю о том, что если вас убьют, то какой-нибудь мудак в похоронной службе вставит вам одну из этих маленьких стальных пластинок между верхними передними зубами и треснет вам по челюсти, чтобы вклинить жетон между зубов. Так делали, чтобы навсегда гарантировать точное опознание тела. История утверждала, что так делали во Вторую Мировую, так делали в Корее, и продолжают эту славную традицию во Вьетнаме. Я не знал, правда это, или очередная легенда джунглей. Это звучало настолько отвратительно, что я был уверен, что мне будет больно, даже если я уже буду мертв. Честное слово, я скорее дал бы заклеймить себя калёным железом для идентификации, чем подвергнуться процедуре с жетоном в зубах. Кроме имени, личного номера, вероисповедания и рода войск, на жетонах указывалась группа крови. На моих первых жетонах с начального курса подготовки обозначалась группа крови А+. Когда я их потерял во время дополнительного курса и затем восстановил, меня таинственным образом перенесли в А-. Если бы я восстановил жетоны, находясь за океаном, трудно было представить, до чего я бы опустился, наверное, до обезьяньей крови.

В ротном клубе в Лай Кхе было радио, на котором время от времени ловили «Ханойскую Ханну». Она говорила по-английски и с гордостью рассказывала нам, каким пехотным частям в этот раз надрали зад, сколько сбито вертолётов и какие авианосцы бороздят воды у Станции Янки и Станции Дикси[78] близ побережья Вьетнама. Она также объявляла, сколько американских военнослужащих погибло на предыдущей неделе. Иногда она даже называла несколько имён. Я думал, что было бы необычайно круто, если бы они нашли мои жетоны и потом объявили бы меня по радио убитым в бою. Я слушал, но, конечно, этого так и не произошло.

Командование было очень уязвлено своим фиаско со складом боеприпасов и потребовало от нас вывесить на крепостной стене несколько местных ВК, что означало патрули силами отделения с утра, патрули силами отделения днём, и засады силами отделения вечером. Это начинало надоедать. Сегодня официальные армейские любители слухов, разведслужба G-2, прибыли проинформировать нас, что ВК планируют взорвать стоящую неподалёку семиярусную высоковольтную вышку. Через неё в Лонг Бинь подавалось высокое напряжение, и она должна была стать первостепенной мишенью. Около полудня мы вышли к вышке и разведали места для хорошей ночной засады.

Остаток дня мы просидели вместе со всей ротой в месте нашего расположения в Лонг Бинь. Во время отдыха меня вдруг охватило предчувствие обречённости. Это было не обычное волнение или нервная дрожь, случающиеся иногда приступы общей нервозности, которые мы все испытывали тогда и впоследствии. Это было зловещее предчувствие. Я был искренне убеждён, что ВК придут той ночью. Должно было случиться что-то плохое. Я мог погибнуть в этой вылазке. Предчувствие было столь сильным, что не обращать на него внимания я не мог. Я боялся. Я не хотел идти, но был обязан. Я чувствовал беспокойство весь остаток дня и в начале патрулирования. Этот случай оказался моим единственным предчувствием собственной смерти за все проведённое во Вьетнаме время. Я благодарен судьбе за это.

Нам не хотелось подходить ближе, потому что основание вышки окружали противопехотные мины. Через час после того, как мы устроились, вышка была уже едва различима на фоне огней Лонг Бинь вдалеке. Небольшое умственное расстройство, недавно беспокоившее меня, волшебным образом развеялось. Во время первой часовой вахты, я изо всех сил боролся со сном. Я был поглощён битвой со своими веками, стараясь удержать их поднятыми, когда в кустах в нескольких футах[79] от меня упал камень. Это моментально вернуло меня в реальность. Замерев, я ждал развития событий. Прилетел ещё один камень. Может быть, это прикалываются парни с соседних позиций? Нет, такого и представить себе нельзя: вы не станете швыряться камнями, когда вас в темноте окружают неуравновешенные тинэйджеры с автоматическим оружием. Потом у меня в голове немного прояснилось. Рядом с нами там находились ВК, и они пытались выявить наши позиции, вызвав огонь. Упал ещё один камень.

Какая-то фигура, пригнувшись низко к земле, приближалась ко мне по кустам справа. Наведя на неё винтовку, я до половины нажал спусковой крючок, потом вдруг решил остановиться и закричал: «Стой! Кто идёт?», вместо того, чтобы просто открыть огонь. Мой вопль оказался слишком громким. Ему следовало бы больше походить на шёпот. Приближающийся ко мне человек оказался Шарпом. Он сказал мне соблюдать тишину, спросил, не мы ли кидаемся камнями и заверил меня, что они тоже не кидаются.

— Сохраняйте спокойствие, думаю, мы тут не одни, — сказал он и пополз дальше, не оставив ни советов, ни инструкций. Я был настолько смятён тем, что лишь миллисекунда отделяла меня от убийства сержанта Шарпа, что ВК меня больше не занимали. Ощущение в животе было ужасным. Я никогда не смог его до конца забыть. Этот случай оживил воспоминания о подрыве «клаймора» в школе джунглей, отчего остаток ночи стал ещё более неудобоваримым, чем был и без того.

Во время следующего часа упало ещё несколько камней. Мы играли в игру на долготерпение и постепенно зондирование местности прекратилось. К концу я превратился в один комок нервов. На следующий день мы задним числом все решили, что разумно было не выдавать свою позицию выстрелами, но странно, что мы не додумались кинуть пару гранат. Кто знает, может быть, нам повезло бы. Ещё мы решили, что одержали в некотором роде победу, если G-2 не ошибались и ВК действительно приходили взорвать вышку, но не смогли этого сделать из-за нас.

Та ночь стала примером обучения без отрыва от работы. Многое из того, с чем мы сталкивались во Вьетнаме, становилось таким обучением. Нас не учили, как поступать в той или иной конкретной ситуации, к примеру, что делать, если ВК прячутся в кустах и кидают камни на вашу ночную позицию. Мы оказались достаточно сообразительными сохранять тишину, но недостаточно опытными, чтобы догадаться бросить гранату. Как и во многих других случаях, мы учились по ходу дела. Если бы такое произошло снова, мы бы уже подумали воспользоваться гранатами. Вот так выглядело обучение без отрыва в зоне боевых действий. Либо вас убьют, либо вы поймёте, что делать.

Мои нервы всё ещё были не в порядке от того, что я чуть не прихлопнул Шарпа. До того времени мы не пользовались паролями. А если пользовались, то чаще всего это было слово «душа» в качестве пароля и «брат» в качестве отзыва. Считалось, что ВК этого не знают. Возможно, стоило бы заводить пароли на каждую ночь, чтобы снизить возможность ошибок и исключить случайные выстрелы, если кому-то понадобится перейти с позиции на позицию в темноте. Хорошая мысль, но командовал не я. Шарпу и дела не было до того, настолько близко он оказался к досрочной отправке домой.

Когда показалось солнце, мы без происшествий покинули позицию и вернулись к роте, планов на остаток дня, похоже, не было. Когда начальство это заметило, они предложили отрыть ещё ячеек. У нас их было достаточно для всех, и они предложили их углубить. Мы согласились. Надо было подготовиться на случай, если «Гарлем Глоубтроттерс»[80] вдруг окажутся тут во время миномётного обстрела и им придётся укрыться в наших ячейках. Довольные, что мы чем-то заняты, всё равно чем, начальство оставило нас в покое.

Позже в тот же день состоялась сорокаминутная лекция про полевую санитарию, малярию, гепатит, и вензаболевания. Присутствие обязательно. Лекция оказалась такой скукой, что к концу я находился почти в коме. Чего им точно не стоило делать, чтобы оживить рассказ — показывать свой низкопробный фильм о венерических болезнях с невыносимыми язвами на гениталиях. После окончания я показал лектору свой член. Его глаза загорелись.

— Это джунглевая гниль, — сказал он, — Сообщите своему медику. У них есть такой порошок в маленьких баночках.

Я застонал и поблагодарил его за мудрый совет.

С посещением военного магазина мы пролетели, потому что он был уже закрыт. Тыловики, которые им заведовали, не работали после обеда. Неприятность обернулась благом. Вместо шопинга мы болтались по округе, и нашли помывочный пункт. Он состоял из цементной плиты с установленными по краям фанерками, обеспечивающими некоторую, но не полную приватность. Сверху висели огромные резиновые мешки, похожие на гигантские клизмы. Мы разделись, отвернули краны и приняли наш первый душ с момента выезда из Лай Кхе. День прошёл не впустую. Казалось неправильным снова одевать то же самое старое засаленное бельё, но всё равно было здорово.

Вместе со всей ротой мы вышли на тысячу пятьсот метров в относительно безопасную зону в зарослях и окопались на ночь. Как обычно, все установили «клайморы». Я раздобыл фальшфейер, чтобы поставить его под свой «клаймор», как некоторые делали. Идея заключалась в том, что если гук снимет мою мину, чтобы украсть её или развернуть в обратную сторону, фальшфейер сработает и предупредит меня. Вьетнам изобиловал историями о «клайморах», развёрнутых в обратную сторону, так что при подрыве семьсот стальных шариков 25-го калибра летели в джи-ай.

Эту легенду джунглей я слышал много раз. Больше проблем создавали, как мне кажется, ошибки самих джи-ай, которые ставили мины не той стороной. Теоретически эти прямоугольные, открыто стоящие надземные мины походили на миниатюрные модели экранов из кинотеатров под открытым небом. Джи-ай, не задумываясь, ставили мину задом наперёд, потому что думали, что в нужную сторону надо направлять «экран». Соответственно, в качестве предупреждения, на минах с одной стороны была отштампована надпись, гласящая «Этой стороной к противнику».

На следующее утро, совершенно забыв, какую умную штуку я придумал с фальшфейером, я выкрутил взрыватель и снял мину. ПУФФ! Фальшфейер сработал, оставив ожоги второй степени на моей правой ладони и безымянном пальце. Ожог причинил такую боль, что я выронил мину. Конечно, вспышка фальшфейера на мгновение ослепила меня. Глядеть вниз в поисках мины и взрывателя было всё равно, что смотреть на сварку.

БУХ! От фальшфейера сработал взрыватель, который взорвался мне прямо в лицо, осыпав меня гравием. Опасаясь, что сейчас может взорваться мина, которая разорвёт меня тучей подшипниковых шариков, я бросился к своей ячейке и нырнул в неё головой вперёд. Фальшфейер шипел ещё несколько секунд и погас, так и не запалив мину. На дне своей ячейки я беззвучно молился, чтобы никто ничего не заметил, но услышал, как кто-то докладывает по рации о том, что срабатывают фальшфейеры, слышна стрельба и солдаты укрываются в ячейках. Звучало это так, как будто нас одолевает противник.

Вскоре показались Фэйрмен и капитан Бёрк. Нечего было и думать соврать или как-то вывернуться, так что я во всём признался деловым тоном, как будто не произошло ничего особенного. Капитан Бёрк недавно стал нашим командиром. Он сменил Паоне, который провёл в поле шесть месяцев и сменился в тыл. По-видимому, офицеры ротного звена проводили только полгода в гуще событий, а затем получали более безопасную работу на остаток года во Вьетнаме. Бёрк был профессиональным военным, лет двадцати пяти. Он имел любопытную привычку прицеплять наручные часы к петле рубашки возле левого края воротника. До тех пор он казался уравновешенным человеком, серьёзно относившимся к важным вещам, но не слишком беспокоившимся насчёт повседневных мелочей. Ознакомившись с ситуацией, он повернулся и пошёл прочь без единого слова. Однако по пути капитан покачивал головой, как бы говоря, что я тупой осёл. Возможно, он уже начинал видеть во мне реинкарнацию Сэда Сэка [81]или Битла Бейли[82].

Предыдущим вечером Тайнс несколько раз говорил мне не забыть про фальшфейер с утра, когда я пойду снимать мину. Видимо, он опасался, что всё закончится тем, что случилось. Без сомнения, он никогда не слышал излюбленного высказывания моего отца о своих детях: «Вы можете приказывать Роннау, но много ему не прикажешь».

Фэйрман отреагировал несколько более оживлённо. Он чувствовал себя обязанным постоянно ругаться и притом орать во весь голос, чтобы все слышали. Это было частью его работы, и, можете мне верить, он с ней вполне справлялся. Видя недостаток сочувствия, я решил не упоминать про свой обожженный палец. Это лишь продлило бы мучения от нашей встречи.

Утро во Вьетнаме — дело нелёгкое, и тот раз не был исключением. Завтрак состоял из одного кофе. Конечно, после целой ночи без курения несколько первых сигарет я курил так жадно, как будто поедал их. Потом, словно по часам, начиналось туалетное движение. К сожалению, приходилось выходить за периметр. Мы не хотели раскладывать вонючие кучки внутри лагеря. Получилось бы неприятно, если бы нам пришлось бы задержаться в этом месте. Кроме того, кто на зелёной божьей Земле захочет, мирно завтракая, видеть перед собой чью-то волосатую срущую задницу?

Достаточно часто меня пробирала дрожь, когда я сидел совершенно один со спущенными штанами. Обычно, делая своё дело, я клал винтовку на землю. Однако при приступах страха я старался не выпускать её из рук. Трудно одновременно усаживаться, какать и подтираться, притом держа винтовку в боеготовом положении, но я научился. К счастью, кофеин и никотин действовали безотказно, словно сифонная клизма, так что мне никогда не приходилось сильно задерживаться. Однако ощущение незащищённости и уязвимости во время каждого такого утреннего ритуала меня так никогда и не покинуло.

От нас требовали регулярно бриться, и бритьё стало одной из моих утренних процедур. Небольшие усики разрешались, бороды — нет. У нас не было ни одного бородатого президента со времён Бенджамина Гаррисона[83]. Наш главнокомандующий регулярно брился и нам это тоже полагалось. Таков был военный подход. Одно- или двухдневную небритость ещё могли стерпеть, но не более того. Некоторые парни носили баночку крема для бритья на операциях в поле. Но не я. Мой способ был такой: умыться поутру и побриться, прежде чем смывать мыло.

Я не был поклонником бритья без смазки. На подготовительных курсах сержанты-инструкторы временами заставляли нас бриться насухую, без воды, и в этом было мало приятного. Иногда так делали в качестве группового возмездия за умышленное нарушение, например, не спустить воду в унитазе. В других случаях причина могла быть не столь очевидной. Иногда мы получали подобный приказ под видом воспитания характера, правда, не очень понятно, какая черта характера вырабатывалась таким образом. К счастью, побрить моё лицо было всё равно, что удалить пух с персика, так что это оказалось сносно.

Ещё одним неприятным утренним моментом была возня со стрелковыми ячейками. Раньше на войне были фронты, так что если вы покидали ячейки, то просто оставляли их позади. Во Вьетнаме чётких фронтов не было. Вы могли в один из дней пройти по лужайке с востока на запад, а неделей позже — по тому же объекту недвижимости с запада на восток. Командование решило, что мы не должны оставлять постройки, укрытия или ячейки, чтобы их впоследствии не использовали против нас. Так что почти каждый день во время завтрака нам приказывали засыпать наши ячейки, потому что мы уходили. Это было далеко не так тяжело, как рыть чёртовы ямы, но кому захочется начинать день с перелопачивания кучи земли?

Ближе к вечеру операция закончилась. Нам не сказали, было ли так задумано, или это просто совпадение, но Тет, вьетнамский Новый год, начался на следующий день. Соединённые Штаты объявили перемирие на период Тета, как я думаю, в надежде, что оно перерастёт во что-то более длительное и постоянное. Мы уже объявляли подобное перемирие в предыдущую пару лет, но до сих пор приобретали лишь изрядное количество солдат, убитых и раненых в это время.

Наш план теперь состоял в том, чтобы выдвинуться к ближайшему открытому пространству, которое для нас послужило бы местом отправки. Прямо перед прибытием туда капитан Бёрк подошёл к третьему отделению, в самый конец, и вручил мне и ещё нескольким солдатам коробки спичек. Он сказал нам поджигать всё вокруг по мере продвижения. Это поспособствует общему процессу дефолиации и помешает ВК следовать за нами по пятам. У меня в каске лежало письмо от моего брата Келли. Я быстренько его перечитал, а затем использовал для розжига и подпалил небольшое поле слоновой травы. Трава была сухой и легко занялась. В ответном письме Келли я сообщил ему, что его письмо послужило делу борьбы с Вьетконгом.

Кое-где нам встречалась зелёная растительность, которая отказывалась сотрудничать. Это раздражало Сою, который превратился в пироманьяка-берсерка и опустошил свой огнемёт в окружающие нас заросли. Своим загущённым керосином он мог заставить гореть всё, что угодно. Конечно, его мотивация к участию подогревалась острым желанием носить значительно меньший груз весь остаток дня. Я забыл спросить у него, как он перезаряжал эту штуковину и сделал крупную ошибку, когда не попросил его дать разок выстрелить. Вот было бы приключение!

Вертолёты перевезли нас на большой аэродром в Сайгоне, где мы все набились в пустые грузовые отсеки нескольких заляпанных грязью самолётов «Карибу», которые должны были отвезти нас домой. Сидений не было, просто пол. Мотор сильно шумел, исключая любые попытки разговаривать, пока самолёт, гремя и трясясь, двигался в сторону Лай Кхе. По звуку мы как будто сидели внутри стиральной машинки, которая вот-вот разлетится на части. Я заметил три дырочки от пуль на высоте головы на правой стороне и ещё одну на левой. Я попытался представить, как они там появились. Они могли остаться от четырёх пуль, или, может быть, только от трёх, которые попали в правую сторону, но только одна пролетела насквозь и вышла с левой стороны. Две, которые не прошли, могли угодить во что-то вроде груза или попали в голову сидящего там пехотинца, думающего, что он на несколько минут очутился в безопасности, потому что выбрался из джунглей.

В расположении роты первым делом прошла раздача почты. Потом нас, словно победоносных героев, отвезли в помывочный пункт Лай Кхе, чтобы привести себя в порядок. Лимузинами нам послужили двух-с-половиной-тонные грузовики. Вечером у нас состоялось ротное барбекю, их иногда устраивали, чтобы отметить окончание крупной операции. Огромное количество гамбургеров и хот-догов шипело возле столовой на пятидесятипятигаллонных[84] бочках, разрезанных вдоль и наполненных пылающими углями. Повар Джонс работал, не покладая рук. Пива было вдоволь, и офицеры смешались с нами, обычными солдатами, чтобы нас подбодрить и каждому сообщить, какое большое дело мы выполнили.

Джеймисон собрал круг слушателей неподалёку от гриля, громко высказывая свои мнения по различным вопросам любому, кто пожелал бы его слушать. Его волосы прямо сочились «Брилкримом» [85], которым он пользовался в базовом лагере, но не в поле. «Бронзовая Звезда», без V за храбрость[86], висела на тонкой цепочке у него на шее. Он получил её ранее во время «Седар-Фоллс» за обследование каких-то туннелей. В них не оказалось никого, кто его обстрелял бы, так что ему досталось «Бронзовая звезда» за заслуги, без V за храбрость. Джеймисон называл её своей похвальной звездой и горел желанием нам о ней рассказывать. Из его рассказа я не почерпнул ничего полезного, но он послужил мне хорошим развлечением, пока я ел гамбургер и печёные бобы.

Когда еда закончилась, парни разбрелись повсюду. Моей конечной целью стал ротный клуб. Однако пиво там подавали не бесплатно, так что надо было захватить деньги для «Монополии» из моей тумбочки. В бараке с полдюжины парней пили пиво и в Н-надцатый раз перечитывали письма. В дальнем конце помещения Лопес протирал рацию влажной тряпкой. «Да, вылижи её так же, как вылизываешь Фэйрмену задницу», — сказал Хэнли громко, чтобы все слышали. Хэнли был рослым белым парнем из Техаса, он провел во Вьетнаме уже несколько месяцев. Обычно он держался тихо и угрюмо. Ещё несколько недель назад он сам был радиотелефонистом. «Хэнли, иди нахуй!» — ответил Лопес.

— Да, ты наверняка поцеловал Фэйрмена в зад. «Можно я буду радистом, ну пожалуйста?», — произнёс Хэнли тоненьким голосом, передразнивая Лопеса, как будто тот был маленькой девочкой .

— Я сказал: иди нахуй, — таков был ответ Лопеса. С этими словами он встал и направился к Хэнли.

Ссора переросла в драку. Она была короткой и яростной. Немало ударов достигло цели, но крови не было. Другие парни прервали бой и разняли дерущихся, которым пришлось ограничиться ругательствами в адрес друг друга. Драка вроде бы закончилась вничью. Насколько я сам понял, дрались за то, кому быть радиотелефонистом и нести рацию Фэйрмена. Рация была тяжёлой и неуклюжей, но давала определённые преимущества — не надо ходить головным, никаких постов прослушивания и ночных засад.

Когда оживление от драки утихло, я вышел на улицу. Вывеска на ротном клубе гласила, что он называется «У Чарли». Это должно было изображать тонкую игру слов, указывающую и на нас[87], и на ВК. На дверях был нарисован огромный плейбоевский кролик. Я никогда, никогда, ни разу не видел в заведении ни одной женщины.

Внутри клуб выглядел, как небольшая местечковая таверна в Штатах. Обычное облако сигаретного дыма временами напоминало разбушевавшийся пожар в прерии. Слева там стояла мокрая барная стойка с холодильником для пива, которое поставлялось в банках, а не в бутылках. Это выглядело разумно с учётом обстоятельств. Иногда можно было заказать стаканчик виски. Чаще всего виски оказывалось тошнотворной дрянью неизвестной марки, о которой никто из нас не слышал. За пару долларов можно было взять всю бутылку, но тогда вам полагалось уйти и пить свою огненную воду в другом месте. Я не помню в продаже водки, джина или скотча, но тогда я не уделял особого внимания крепким напиткам. Столы и стулья стояли в беспорядке, сверху свисала пара вентиляторов, которые иногда работали. Телевизор на высокой полке за баром почти никогда не включался. Если его включали, он показывал мешанину белых помех и его тут же выключали обратно. Порой ему удавалось наловить AFTV (телевидение вооружённых сил). Я не знаю точно, откуда велось вещание. Они показывали новости, прогнозы погоды и образовательную ерунду. Никогда не показывали ничего негативного о наших усилиях в Индокитае.

Обычно ночное телевещание заканчивалось в то же время, как и дома, где телевидение выключается и выходит из эфира около полуночи. Играло «Звёздно-полосатое знамя», наложенное на кадры величественных военных сцен. Они были одни и те же каждую ночь. Показывали военные самолёты, бомбящие немецкие города, морских пехотинцев, поднимающих флаг на Иводзиме, истребители, атакующие поезд, и, в конце, «Энолу Гей», разносящую Хиросиму. Почти каждую ночь грибообразный взрыв служил мне сигналом прекратить пить и идти спать. Мне было неуютно оставаться дольше, потому что я переживал, какие ещё незнакомые дела принесёт рассвет и насколько рано они начнутся. Кроме того, к тому времени, когда AFTV выходило из эфира, я был уже в стельку. Для многих из нас алкоголь стал выходом. Довольно скоро после вступления в ряды «Чёрных львов» я начал напиваться каждый вечер, если не находился в джунглях или в патруле. Если я вечером оставался в Лай Кхе без особых заданий для исполнения, то я накачивался. Всё очень просто. Таков был мой план, и я его придерживался. Так жизнь становилась более сносной. Далеко не один солдат в подразделении делал то же самое, так что, прибегнув к помощи алкоголя, я не был Одиноким Рейнджером.

В клубе жил новый талисман роты. Это был одноухий котёнок по имени Брут, который большую часть времени шастал по барной стойке, принюхиваясь к открытым банкам пива. Изначально он был вражеским домашним животным. Несколькими неделями ранее парень из 1-го взвода закинул гранату в траншею, которая убила двух вьетконговцев и оторвала котенку ухо. Кота взяли в плен и, не слишком удивились, обнаружив, что он изрядно глуховат. Несмотря на свой недостаток, Брут оказался хорошим слушателем. Вы могли излить ему душу, как я часто делал, и он никому не выдаст ваши личные секреты.

Стаканов в ротном клубе не было, поэтому мы все пили прямо из банок. Одному парню прислали из дома почтой его любимую стеклянную пивную кружку. Она, видимо, помогала ему чувствовать себя, как дома, стоило ему надраться в говно. Он сидел у стойки, жестоко пил, как и все остальные, и указывал коту на мух. Всеобщее ликование разражалось, когда Брут совершал свое первое убийство за вечер, а Пивная Кружка объявлял, что это была муха-ВК.

По моей оценке, средний уровень алкоголя в крови по помещению составлял где-то 200-250. Конечно же, не было недостатка в ужратых парнях испытывающих неудержимое влечение проинформировать новичка, то есть меня, каково во Вьетнаме на самом деле. Легендам джунглей не было конца. После того, как ВК убьют тебя, они отрежут тебе член и засунут его тебе в рот. Наши парни отрезали мёртвым ВК левое ухо в качестве сувенира. ВК боятся пикового туза, так что ношение такой карты под лентой на каске защищает тебя. ВК иногда кладут взрывные устройства на землю под портрет Хо Ши Мина, зная, что наши парни обязательно на него наступят и взорвутся. Иногда они использовали обратную психологию и проворачивали тот же номер с портретом Линдона Джонсона. Парни из нашей разведки допрашивали одновременно двоих ВК в вертолёте. Если первый отказывался говорить, то его выкидывали, так что у второго тут же открывался словесный понос, и он пел, словно канарейка. Множество парней погибло от ректального кровотечения, потому что проститутки в Сайгоне клали им в напитки толчёное стекло. Одна знаменитая шлюха вставляла бритвенные лезвия себе во влагалище и могла порезать кому-нибудь член. Это было невероятно. Наш бар был просто эпицентром рая для легенд. У меня ум за разум заходил. Эти парни были ещё хуже, чем кисло-сладкие соски из школы джунглей.

За несколько минут я дошёл до главного солдатского клуба. Это заведение было открыто для всех, не только для нашей роты. Принципиально он не отличался от нашего, но был больше размером, больше заполнен и там громко играли музыкальные автоматы. Когда я подошёл, группа из четырёх или пяти парней внезапно вывалилась из дверей на улицу, колотя и пиная друг друга. Удары выглядели столь беспорядочными, что трудно было сказать, кто за кого. Драка закончилась внезапно и, похоже, никто не пострадал.

Я узнал одного из драчунов, он служил в роте «С», звали его Гленн какой-то. Я не очень близко его знал и впоследствии с ним тоже не сошёлся. Не бывает удачного времени, чтобы отправиться за океан в зону боевых действий, но для некоторых людей некоторые времена оказываются ещё хуже остальных. Как рассказывали, у этого парня жена погибла в автокатастрофе за две или три недели перед его отъездом. У него осталось двое детей, которых пришлось оставить у родственников. Как я полагаю, он был зол на весь мир, потому что его жена умерла, а его самого всё равно отправили за океан. Соответственно, он приобрел склонность много пить, был неприятен в пьяном виде и постоянно влезал в драки. Если бы его убило, то его дети остались бы круглыми сиротами, а не полусиротами, как сейчас. Я пришёл к мысли, что надо завести какое-то правило, чтобы солдатам отменяли отправку во Вьетнам в случае смерти жены.

Не будучи особым драчуном, я решил воздержаться от выпивки в этом клубе и отступил к клубу «Чарли». Там я, по крайней мере, буду знать, кто меня бьёт и смогу опознать напавшего впоследствии, если потребуется. По пути мимо меня на полной скорости промчался джи-ай, которого я не смог узнать в темноте. За ним гнался Ортис, вопя и размахивая топором. Его крики звучали серьёзно. Первый парень промчался прямо сквозь провисшие электрические провода и исчез в ночи, Ортис следовал за ним по пятам. Один из концов провода сорвался, и от искр загорелись сухие листья. Восстановив самообладание, я поспешил убраться оттуда, пока кто-нибудь из начальства не прибыл и заставил меня что-нибудь делать.

Спустя несколько банок пива настало время сваливать из «Чарли» и отправляться на боковую. Едва я вышел в путь, меня остановили какие-то звуки слева, как будто там сидел потерявшийся телёнок или ещё какое-нибудь мелкое животное. Звуки привели меня к неглубокой сточной канаве возле дороги. Там на дне кто-то был, он стоял на четвереньках, пьяный и стонал, словно раненое животное. Я не очень уверен, но он чем-то напоминал Фэйрмена. Не теряя времени, я на цыпочках отошёл обратно, пока он не заметил меня, и мне не пришлось ему помогать.

По моему мнению, события того вечера для всех были способом выпустить пар и снять напряжение, накопившееся за время длительной полевой операции. Половина роты ещё праздновала. Для меня праздник закончился, пиво одолело меня. Я улегся на свою пружинную койку и уснул мертвецким сном.

Естественно, утро сопровождалось всеобщим похмельем. Половина роты страдала головной болью четвёртой степени. Моя голова болела так, что я поначалу я продумал, что подцепил какую-то разновидность азиатского менингита. Потом пришло осознания, от чего она болит, и неизбежное обещание никогда больше не пить ни при каких обстоятельствах. К сожалению, вставать пришлось рано. Мы толком не поели. Для переживших ночные бесчинства завтрак состоял в основном из кофе и сигарет.

Вскоре мы уже шагали на дневное дежурство охранять участок в юго-восточной части периметра, принадлежащий какому-то другому подразделению. Каждый шаг причинял боль, боль пронзала меня от пяток по позвоночнику до затылка. На полпути мы увидели, как вдали на аэродроме вспухают яркие оранжевые шары, похожие на калифорнийские маки, что внезапно расцветают после весеннего дождя. Это был миномётный обстрел. Спустя секунду или две, оглушительный грохот, сопровождающий оранжевые вспышки, донёсся до нас. Он был гораздо более устрашающим. Большие куски раскалённого тармака летели в небо, пока снаряды разносили восточный конец аэродрома. Вдали кто-то вопил: «Воздух, воздух, бля!», как будто ситуация и так не была до боли очевидной.

Я опустился на одно колено. Взрывы были слишком далеки, чтобы высосать воздух из моих лёгких или хотя бы вселить страх в мою душу. Тем не менее, от них по земле расходились колебания, которые я чувствовал всем телом через колено, на котором стоял. Колебания, казалось, били по моему черепу синхронно с ритмом сердцебиения, отчего головная боль ещё усиливались. Может быть, мне это только казалось. Все остальные тоже остановились посмотреть на пиротехнику.

К счастью, снаряды продолжали падать вдалеке и не приближались к нам. Мы оценивали изменения дистанции, замеряя время между вспышкой и грохотом. Обстрел был одним из тех прискорбных событий, в которых мне не хотелось так или иначе участвовать. Моей целью в тот день было нести службу, сидя в тени, словно ящерица и пить воду до тех пор, пока мой обезвоженный мозг не пополнит свои запасы воды. Мой план также призывал обезьян сотрудничать, то есть не подрывать противопехотные мины на охраняемом нами периметре, чтобы нас не донимать.

Вскоре обстрел закончился. Снаряды больше не падали. Целая россыпь джипов выехала на аэродром, они ездили кругами, посещая ту или иную воронку. Лишь несколько снарядов угодили непосредственно на взлётную полосу, которая состояла в основном из полурассыпавшегося асфальта и нескольких участков обычного старого гравия. Там почти не было модного марсденского покрытия [88] или, как его называли в армии, ПСП (перфорированные стальные пластины) которое я видел на других аэродромах. На дальнем краю аэродрома горел небольшой ангар. Никто не спешил на помощь, видимо, он был пуст. Без сомнения, когда он догорит, отчёты интендантов покажут, что всё сломанное, украденное, растраченное, утерянное и любое прочее недосчитанное снаряжение во всём Лай Кхе оказалось в этом ангаре прямо перед пожаром. Вдоволь наглазевшись, мы закончили наш путь к периметру. Мне пришлось напрягать шею, чтобы моя голова при ходьбе не болталась туда-сюда. Остаток дня прошёл в высшей степени непримечательно.

В тот вечер вечерняя телепрограмма проводилась под открытым небом в автопарке 701-го обслуживающего батальона. Экран представлял собой большую фанерную конструкцию высотой футов десять[89], гладко ошкуренную и побелённую. Обычно показывали фрагменты популярных американских сериалов. «Бэтмен» вызывал массу насмешек. «Бой!»[90] сопровождался ржанием, язвительными комментариями и свистом. Вестерны типа «Дымящихся стволов»[91] и «Бонанзы»[92] были, пожалуй, наиболее популярны. Они были подчёркнуто американскими, показывали крутых парней, никак не напоминали о современных войнах и о Вьетнаме, и в них чаще всего отсутствовали молодые привлекательные девицы, в которых тут же влюблялись и по которым грустили. Вестерны были высоконравственным зрелищем, которое одобрила бы и Католическая Лига Благонравия. Впрочем, показы были не совсем нормальными, в них не было рекламы, которой мы бы тоже жадно насладились, потому что тосковали по всему американскому.

Несколько ржавых складных стульев и деревянных скамеек тут же оказывались заняты. Все остальные могли попытаться найти себе удобное местечко на поломанных и изувеченных машинах, которые стаскивались на это автокладбище для починки или разбора на запчасти. Эти останки не были похожи на то, что можно увидеть в американских автопарках и определённо служили материалом для размышлений. Там стояли джипы, полностью разорванные пополам и грузовики с исполинскими дырами в кузовах, в которые мог бы провалиться холодильник. Иногда можно было определить, какое колесо наехало на мину, потому что вся четверть машины отсутствовала. Танки и бронетранспортёры смотрелись ещё более впечатляюще. Некоторые из них щеголяли зияющими дырами, пробитыми ракетами сквозь несколько дюймов[93] стальной брони. Весь металл, который ранее заполнял дыры, влетел внутрь машины, и с грохотом рикошетил внутри, с огромной скоростью отскакивая от стальных бортов, пока не нашёл что-нибудь мягкое, чтобы в нём застрять, например, подушку сиденья или чьё-нибудь лицо. Многие машины так сильно обгорели от бензинового или дизельного пламени, что некоторые металлические детали оплавились. С учётом всего перечисленного участь солдата-пехотинца, почти всегда передвигающегося на своих двоих, представлялась более приемлемой.

Ещё лучше фильма в ту ночь была возможность поспать, сняв ботинки. Большинство парней, чтобы предупредить «траншейную стопу», старались высушить ноги по ночам. Многие из нас, включая и меня, не хотели в случае неожиданных проблем оказаться со снятыми ботинками, так что, находясь в поле, мы снимали по одному ботинку, меняя ногу каждый день. В некоторых особо опасных зонах типа Фу Лой или «Железного треугольника» я не снимал даже один ботинок. Так же я поступал на постах прослушивания, в засадах и в любом месте, где меня трясло по поводу или без повода. В таких ситуациях оба ботинка оставались на ногах, траншейная там стопа или не траншейная.

Программа по уходу за ногами включала в себя обладание дополнительной парой носков. Утром вы одевали наиболее сухую пару, а другую прикрепляли к рюкзаку снаружи, чтобы они высохли на солнце. После увеличенного количества ночных засад в предыдущие пару недель гниль у меня на ногах начала выигрывать войну против здоровой кожи. Несколько ночей без ботинок могли бы изменить исход битвы и решительно приветствовались.

Утром нам приказали собираться на суточную вылазку. Я не мог припомнить ни одного донесения, что враг использовал слезоточивый газ, так что решил не утруждаться получением нового противогаза. Я рассудил, что вероятность использования вьетконговцами газа в качестве стратегического оружия призрачна. По всей вероятности велосипеды везут по тропе Хо Ши Мина более остро востребованные припасы — винтовки, ручные гранаты и миномётные снаряды, если перечислить самые популярные. Слезоточивый газ во вьетконговском списке потребностей занимал позицию где-то между электрическими открывалками для банок и складными алюминиевыми шезлонгами. Однако мне по-прежнему приходилось носить с собой брезентовую противогазную сумку, чтобы все думали, что у меня есть противогаз. Мне это пришлось очень на руку. Мой маленький фотоаппарат прекрасно разместился в сумке, а оставшееся место я заполнил конфетами. Надо было брать батончики «Абба-Заба» или коробочки «Джуджуби», которые не таяли в знойный тропический день.

День начался с выезда на грузовиках по шоссе №13, уходящее к северу в сторону Бау Банг. Это то самое не слишком приятное место, где был убит парикмахер Чанг. Прямо за воротами базы нас приветствовал подвешенный за ноги к перекладине мускулистый вьетконговец, весь в дырах от пуль. Конструкция была явно сооружена в его честь. На обмотанной вокруг его шеи проволоке висела картонная табличка:

ЭТО ДОБЫЧА «ЧЁРНЫХ ЛЬВОВ»

Конвои на Громовой дороге не теряли времени попусту, так что мы проехали мимо него быстрее, чем я мог вытащить свой «Инстаматик» и сделать кадр. Какой облом! Все равно, будет, что рассказать дома. Сомневаюсь, что кто-то либо из моих друзей или родственников когда-либо видел висящее возле дороги человеческое тело, если он, конечно, не с Юга родом.

Мы провели день, оказавшийся дьявольски жарким, пешком патрулируя туда-сюда участок дороги. Было жарче, чем обычно, потому что отсутствовала тень, которая радовала нас на патрулировании в джунглях. Большая часть растительности примерно на семьдесят метров в каждую сторону от дороги была либо снесена бульдозерами, либо взорвана командой подрывников. Придорожным снайперам негде было спрятаться.

Первые несколько часов несколько этих взрывных парней находились с нами. Они с прогулочной скоростью ездили по округе на джипе, набитом всевозможными видами взрывчатки. Время от времени они останавливались, чтобы обсудить между собой то или иное дерево. Любая листва вызывала подозрение. Двое из них остановились возле меня, разговаривая. Они намеревались применить карательные меры к голому тридцатифутовому[94] стволу и показали мне моток детонирующего шнура, знаменитой «взрывающейся верёвки», которой они обмотали ствол. Когда шнур взорвался, то срезал ствол толщиной в фут[95] так легко, как будто его срубил топором сам Поль Баньян[96]. Это было интересно, я никогда раньше не видел такого рода взрывов.

Послеобеденная половина дня разительно отличалась от первой. Появилась бронетехника, множество танков и бронетранспортёров из 1-го дивизиона 4-й кавалерийской дивизии. Эта часть была также известна под именем «Кватерхорс»[97]. Наш план состоял в проведении «клеверной» зачистки в зоне к востоку от Громовой дороги. «Клеверная» зачистка означала методику поиска, при которой мы разделялись на четыре группы и начинали с воображаемой середины четырёхлистного клевера. Затем каждая группа шла или ехала по краю одного из четырёх листиков, пока мы все не встречались в исходной точке. Так можно было разделить силы и прочесать большую территорию за меньшее время, причем группы не будут сильно удаляться друг от друга на случай, если одна из них встретит противника и пресловутое дерьмо попадёт в вентилятор.

Необычным в тот день стало то, что вместо того, чтобы идти пешком, мы все должны были погрузиться на бронетранспортёры и весь день ездить пассажирами. Для нас это было чем-то новеньким. «Отставить, отставить, не на этот!» — зашипел Шарп, когда мы полезли на ближайший бронетранспортёр. Затем он скомандовал слезть и следовать за ним, и сам направился к другой машине.

— Парни, из вас кто-нибудь заметил, что на этом транспортёре антенн в два раза больше, чем на остальных и он в два раза длиннее любого другого? — спросил он на ходу.

Несколько нерешительных «нет» послужил ему ответом.

— Это какая-то командирская машина, может быть, командира батальона или его заместителя. Настоящий магнит для ракет. Вьетконговцев учат стрелять по таким машинам в первую очередь. Если начнётся бой, они её запалят, как рождественскую ёлку. Нам на ней делать нечего.

Как гласит поговорка, умному достаточно. Логика Шарпа выглядела безупречно и я начал думать, что мне повезло, что мой командир отделения снял меня с обречённой машины. Мне не было видно, избегали ли все остальные того бронетранспортёра, или его заняло отделение, командиру которого ещё только предстояло разгадать смысл множества антенн.

Поездка на бронетранспортёре оказалась жаркой, шумной и с металлическим привкусом. Стоять внутри транспортёра, когда его кренило и болтало туда-сюда по неровной местности, было делом нелёгким. Приходилось напрягать все группы мышц, как будто вы стояли в машинке американских горок без привязных ремней и пытались не вылететь за борт. Поскольку обычно мы не ездим в гусеничных машинах, я пришёл к мысли, что командование разыскивает в этой зоне что-то особенное, о чём нам не сказали. Что бы это ни было, мы его не нашли.

В ту ночь мы поставили повозки в круг на ровном пятачке прямо возле дороги. Дул заслуживающий упоминания ветерок, приносящий нам прохладу, пока мы потягивали газировку и просто воду, которые нам доставили на грузовике. Вечер оказался очень приятным, потому что каждый из нас потерял пару кварт жидкости, а сильное обезвоживание сопровождается некоторым чувством эйфории и благополучия.

Примерно в 17.00 мы услышали интенсивный артиллерийский огонь в нескольких сотнях метров от нас. Два десятка ВК прошли мимо одной из наших засад и были моментально разгромлены. Семеро было убито. Они лежали там, где упали, до следующего утра, где их нашли патрульные из засады, которые спокойно оставались на местах, пока не рассвело достаточно, чтобы увидеть что и как.

Вскоре после обстрела наши посты прослушивания доложили о множественных перемещениях противника прямо возле нашего лагеря. ВК приблизились почти вплотную к нашему периметру. По позициям передали команду не стрелять, всем постам прослушивания по радио приказали сворачиваться и возвращаться к нашим позициям. Это было исполнено. Когда они приближались, многие повторяли вполголоса «чёрный лев, чёрный лев» снова и снова, как будто читали мантру для самосохранения. Так и было. В тот вечер у нас опять не было пароля, который им бы очень помог. Для возвращающихся парней слова «чёрный лев» служили паролем наоборот, то есть тем, что вы говорили, приближаясь к своим позициям, либо не зная пароля, либо опасаясь, что сейчас начнут стрелять без предупреждения. Это не было обговорено заранее, парни делали так, когда возвращались с опаской. Метод работал. Солдаты с постов прослушивания — бегущие изо всех сил, запыхавшиеся, загнанные, как собаки — едва успели добежать до нас, как миномёты перепахали участок, который они только что покинули. Множество мин обрушилось на территорию, которую обследовали ВК. Большинство мин ударялись об землю и взрывались вверх, но некоторые попадали по верхушкам деревьев и взрывались вниз, дождём рассыпая добела раскалённые осколки. Всё это время миномётчики держали в небе несколько осветительных снарядов, которые лениво снижались, вися на небольших парашютиках. Всё это взрывчато-световое шоу длилось около часа. Когда оно окончилось, наступила тишина.

Утром мы поднялись супер рано, чтобы взвод, выставивший отделение в ночную засаду, мог с ней объединиться. Все очень переживали насчёт этого, потому что многочисленность нас защищала и никто не хотел, чтобы отделение оставалось само по себе дольше необходимого. К тому же командование требовало обыскать ВК, проверить документы, подтвердить количество убитых и поискать следы крови. Каждый кровавый след добавлялся к числу убитых, как пол очка, считалось, что медицинское обслуживание у ВК было столь примитивным, что половина раненых впоследствии умрёт. И, конечно же, лейтенанты и капитаны в поле желали доложить полковникам и генералам в базовом лагере как можно большее число убитых. Так можно было самому постепенно стать одним из полковников или генералов в базовом лагере.

Мы не попали к месту засады, которое находилось по центру нашего фронта продвижения. Задачей 1-го взвода стало стоять на левом фланге и обеспечивать охрану подразделения, пока оно продвигалось к месту засаду. Заняв свою позицию, мы не сошли с неё до конца дня. Это было скучно.

Перемирие Тет закончилось. Хорошее дело! Это было скорее квази-перемирие. Да, мы провели некоторое время в базовом лагере, ничего не делая, но в то же время преследовали противника на бронетранспортёрах и устраивали засады, которые убили нескольких врагов. В свою очередь, во время перемирия они обстреливали нас из миномётов. Возможно, идея перемирия заключалась просто в отказе от бомбардировок Северного Вьетнама и массированных общевойсковых операций в Южном, но не касалась мелких боевых действий, где мы разменивали свои жизни по мелочи. Так или иначе, на это приходилось 95 процентов той войны.

Новый год, год Овцы, официально наступил. Не за горами был и день святого Валентина. Моя бывшая девушка, Джейн Куган, которая послала мне письмо «Дорогому Джону»[98] примерно через тридцать секунд после моего вступления в армию, прислала мне валентинку. Она писала, что я классный парень, даже несмотря на то, что она больше не хочет со мной встречаться. Чего она тогда озаботилась? К счастью, я выбросил её из головы ещё до отъезда из Штатов. Ну, может быть, не совсем выбросил, но сумел осознать окончательность ситуации. Повторяющимся мотивом в американских фильмах про войну было то, как парень получает письмо «Дорогому Джону» и затем психологически распускается. У нас служил один такой по имени Вилли Виллис. Он был неопрятным, неряшливым, подавленным и унылым пьянчугой. Близко я его не знал, но говорили, что всё это началось после того, как он получил письмо. До этого он, по рассказам, был аккуратным, бодрым, трезвым, набожным христианином. Сам я то время не застал.

Моя мама всегда дарила нам, детям, на день святого Валентина по коробке хороших конфет «Сиз», никогда не пропуская праздника. В этого году мне их очень не хватало. Мне не хотелось упускать возможность послать ей что-нибудь даже несмотря на то, что у нас там не было открыток, так что я написал поздравление на тузе червей, вынув его из своей карточной колоды, и отправил почтой.

Наши письма не требовали оплаты. Для пехотинца во Вьетнаме марки были неработоспособным изделием, потому что наши вещи часто промокали в реках, на рисовых полях или под проливными дождями. Даже и без промокания, одной влажности хватило бы, чтобы отклеить марку от конверта. Мы просто писали слово «бесплатно» на месте марки и почта доставляла наши письма. Это распространялось на всех военнослужащих во Вьетнаме. И хотя мы экономили на марке всего восемь центов, мы всё равно считали, что это круто: мы обманывали систему.

Боб заглянул с визитом. Штаб 1-ой дивизии передислоцировался из Ди Ан в Лай Кхе. Генерал Депью, командир дивизии, решил, что надо быть ближе к боевым действиям. 121-й батальон связи, центр связи всей дивизии, получил название «Опасность впереди» и стал первой частью штаба, переехавшей в Лай Кхе.

К сожалению, вместе с Бобом к нам переехали новые соседи. Лай Кхе было местом гораздо более диким в сравнении с Ди Ан. Оно походило на военный форт на Диком западе, со всех сторон окружённый индейцами. Теперь ВК приобрели возможность обстреливать штаб дивизии, чего раньше им не удавалось. Вскоре после прибытия штаба то же самое сделали мощные вьетконговские 122-мм ракеты. С таким калибром это были настоящие монстры. Я думаю, что весили они больше сотни фунтов[99] каждая, и приблизительно половина веса приходилась на заряд боеголовки. Они запускались с пусковых установок командами по два-три человека и могли попасть в Лай Кхе с расстояния в несколько миль. В начале 1967 года ракеты были редкостью в наших краях. После прибытия Боба они стали повседневностью. В конце того же года все начали называть Лай Кхе «Рокет-сити», а некоторые пехотные подразделения нарочно задерживались в джунглях после окончания операций, если Лай Кхе находилось под жестоким обстрелом.

Боб показал мне фотографии, пока я собирался в патруль силами отделения. Его мама опубликовала его имя и адрес в местной городской газете, «Пресс Телеграм», в разделе для джи-ай, которые хотят получать больше писем. Все написавшие были молодыми женщинами, многие из них прислали фото. Боб проводил свой собственный конкурс «Мисс Америка».

— Ты со всем этим дерьмом выглядишь, как долбаный вьючный мул, — сказал он мне.

На самом деле я шёл налегке. На дневные патрули мы брали немного дополнительных боеприпасов, потому что, случись нам попасть в неприятности, рядом не будет никого, кто нам сможет помочь. Однако, поскольку мы уходили всего лишь на пять-шесть часов, мы не брали с собой много обычного снаряжения — лопаты, «клайморы», пончо, пайки, туалетные принадлежности и часть фляг. Я даже не взял свой фотоаппарат. Какой ошибкой это оказалось! Надо было делать по дюжине снимков каждый день, вне зависимости от того, чем я занимался. Вместо этого я ждал каких-то необычайно интересных кадров, говорящих самих за себя, и в результате после возвращения домой у меня осталось слишком мало фотографий со службы. Так или иначе, на коротких патрулях каждый из нас был на пятнадцать фунтов[100] легче обычного, что для нас было роскошью.

Отделение прошло по территории роты к периметру, затем сквозь линию укреплений на ничейную территорию. Боб шёл рядом со мной, болтая и всё ещё перебирая фотографии, по-видимому, не обращая внимания на наше продвижение. Прежде, чем мы добрались до реки, Шарп остановил отделение и поглядел Бобу в глаза.

— Сынок, тебе надо либо снарядиться, либо идти назад, — громко объявил он. Все захихикали, включая и Боба, мы пожали друг другу руки, и он вернулся назад за линию укреплений.

На самом патрулировании мы совершенно не обнаружили никакой деятельности ВК и не надо обладать богатым воображением, чтобы понять, почему. Военная авиация обрабатывала территорию, которую мы пытались патрулировать. Мы прошли столько, сколько смогли, пока не начали опасаться, что сами попадём под бомбы. «Фантомы» молниеносно налетали над самыми верхушками деревьев и сбрасывали бомбы прямо перед нами. Волны горячего воздуха налетали на нас, а земля дрожала под ногами.

Мы не могли связаться с пилотами, потому что у нас не было рации нужного типа, и мы не знали их частоты. Шарп связался с Лай Кхе, чтобы спросить, почему там оказались самолёты и что они делают. Похоже, никто не знал, что происходит и где это можно узнать. Всё, что мы получили — совет зажечь дымовую шашку, затем двигаться к юго-востоку и вернуться в Лай Кхе. Если кто-нибудь в дивизии достучится до бомб-жокеев, то им сообщат о нашем присутствии, какого цвета шашку нам зажечь и какого румба на компасе нам придерживаться, двигаясь от неё. Нам удалось отступить без потерь и без малейшего понятия, чем занимались военно-воздушные силы.

Утром активность на вертолётной площадке была неописуемая. Десятки вертолётов стояли с работающими на полном газу двигателями, а сотни солдат прибывали, строились и грузились на борт. Вращающиеся лопасти разгоняли едкий дым в знак приветствия. Время от времени тот или иной вертолёт отрывался на фут-другой от земли, но пилот осаживал его, как ковбой осаживает своего жеребца. Вся эта сцена дышала волнением.

Полёт был коротким и спокойным, нас привезли в зону высадки, которую никто не защищал, так же, как и вражеский лагерь, в который мы вторглись. Лучше всего оказалось то, что лагерь располагался прямо возле зоны высадки, буквально в двух-трёх минутах ходьбы. Мы были озадачены. Почему они построили базу так близко от гигантского открытого места, где мы могли приземлиться? Не похоже было, чтобы они тоже располагали вертолётами. Несколько минут мы ходили среди бамбуковых хижин, глазея по сторонам. Словно любопытные туристы, посетившие восточный город-признак. Хорошо утоптанные тропинки соединяли хижины, некоторые из которых служили складами, а другие — жилищами. В остывших очагах стояли почерневшие горшки, повсюду сельскохозяйственные инструменты, в жилых домах одежда. Как обычно, кроны деревьев скрывали лагерь от обнаружения сверху.

Хижины-склады трещали по швам от риса. В отличие от хижин, которые встречались нам в других местах, у этих из листового железа были сделаны и стены, не только крыши. В некоторых местах стены выгибались наружу под нагрузкой. Большая часть риса была упакована в грязные коричневые мешки, с сохранившимися на них трафаретными надписями о месте происхождения. Много риса прибыло из Китая или от Агентства международного развития. Примерно половина приехала из Техаса и Калифорнии. Эти мешки гордо несли красно-бело-синий флаг на логотипе в виде щита со словами «Дар народа Соединённых Штатов». Ещё там было предупреждение «Не для продажи». Лучше было бы написать «Не для кражи».

Я не знаю, что оказалось тяжелее — похитить рис с места его ввоза в гаванях вблизи Сайгона, которые мы предположительно контролировали, или дотащить эти пятидесятифунтовые[101] мешки за много километров грязи, джунглей и сурового рельефа местности, оставаясь незамеченными.

Остаток дня мы провели за уничтожением лагеря. Хижины были развалены. Мешки вспарывались ножами, и рис высыпался на землю, чтобы сгнить в грязи или быть съеденным грызунами. Через час территорию между хижинами затопило целое море риса глубиной в несколько дюймов[102]. Нам приходилось оттаскивать мешки всё дальше и дальше от эпицентра разрушения, чтобы высыпать рис на мокрую землю. Солнце в тот день воевало на стороне Вьетконга и молотило нас со всей враждебностью. Мы начали наш день легального вандализма с подростковым энтузиазмом, даже с удовольствием, но к концу были вымотаны и едва волочили ноги. Последним нашим организованным действием стало складывание пустых мешков в кучу и их сожжение, чтобы мешки нельзя было зашить и использовать снова. Конечно же, мы поссали на рис перед уходом. Один парень хотел ещё и посрать, но у нас не было времени.

Когда мы собирали вещи перед отходом, мне показалось, что Круз ведёт себя как-то бестолково, и у него как будто приступ смешливости. Менендес вёл себя так же. Круз и Менендес принадлежали, как можно догадаться по их фамилиям, к латинскому контингенту нашей роты. Я полагал, что он оба мексиканцы, но, не слишком разбираясь, я считал мексиканцами всех, кто говорил по-испански. Круз был веселее и разговорчивее среднего уровня по роте «С». Менендес был более замкнутым и молчаливым. Они оба говорили на стандартном английском, обращаясь ко мне или к другим не-испаноязычным, но разговаривая между собой или с другими латиносами, они обычно пользовались испанским. Я не могу сказать, что они держались обособленно, но, пожалуй, они были не столь открыты, как могли бы, для тех, кто не говорил по-испански.

Позднее Менендес рассказал мне, что они нашли запасы травки в одной хижине, которую помогали обыскивать и немедленно её скурили. Это было необычно, по крайней мере, в поле. Временами резкий запах марихуаны по ночам доносился с линии укреплений в Лай Кхе. Обычно так бывало, когда поблизости не было офицеров, потому что любой, имеющий две ноздри и лицо, обращённое вперед, сумел бы опознать запах. Даже такой тип, как я, который никогда не пробовал дурь ни раньше, ни во Вьетнаме, мог его различить. Конечно, я не был таким знатоком, чтобы уловить разницу между высококлассными «Золотой Акапулько» или «Панамской красной» и местным доморощенным вьетнамским говном, которое военно-воздушные силы вдобавок полили ядовитыми химическими дефолиантами.

Мне не нравилось, что парни курят траву в Лай Кхе, но это был ещё не конец света. На самом деле, это было не хуже, чем стоять часовым после двух или трёх банок пива.

Если другие наркотики помимо марихуаны и употреблялись во Вьетнаме, то от меня это оставалось скрыто. Хотя тяжёлые наркотики ещё не были столь крупной проблемой для американцев во Вьетнаме, какой они стали позже, мне кажется, что, по крайней мере, несколько солдат в моём подразделении их употребляли. Они не делились своим секретом и не хотели, чтобы я об этом знал, потому что они, по всей вероятности, видели во мне наивного законопослушного паренька, который тут же побежит и расскажет всё предводителю скаутов.

Ходили слухи про одного парня из нашего взвода, по фамилии Хендерсон. Слухи говорили, что он раньше служил в «Зелёных беретах» и уже отслужил во Вьетнаме. Сейчас по какой-то причине он уже не был «Беретом». Несмотря на это, он завербовался на вторую командировку в зону боевых действий. Как поговаривали, он сделал это потому, что пристрастился к героину и знал, где его достать во Вьетнаме.

Вскоре после ухода из разгромленного лагеря мы наткнулись на ручей. В джунглях встречались ручьи двух типов — ручьи прозрачные и ручьи мутные. Мы старались избегать мутных ручьёв при восстановлении запасов воды в теле. Кому охота пить жидкую грязь? Если ручей был прозрачным, то значит, вода чистая, всё очень просто. Просмотр воды на просвет был нашим единственным научным тестом на пригодность для питья. Ручей в два фута[103] глубиной и десять футов[104] шириной, который встретился нам после ухода из рисового лагеря, был хорошим. Вода сверкала, словно ирландский хрусталь. Мы ясно видели дно, вода была чистой и отличной на вкус. Мы напились тут же на месте. Я помыл в воде руки прежде, чем как следует попить. Вода хорошо освежала. Многие наполнили свои фляги, потому что никто не знал, когда мы ещё встретим столь же высококачественный ручей.

Продолжая путь, мы прошли метров пятнадцать вверх по течению, после чего русло слегка изгибалось вправо. Прямо за изгибом, наполовину погружённый в воду, лежал огромный, жирный дохлый водяной буйвол. Туша раздулась, словно корова, беременная тройней, а плоть разлагалась. Выступающая из воды часть не была сухой, её покрывала влажная слизь, целый слой сапрофитной жижи. От одного взгляда на мёртвое животное у меня во рту стало неприятно. Чуть выше по течению от буйвола мы все прополоскали рты и вымыли фляги. Это не сработало. Вода уже не казалась вкусной.

В нескольких километрах от рисового лагеря мы окопались на ночь. Тишина в тот вечер стала следствием усталости. За целый день жара, пот и рисовая пыль покрыли нас липким осадком, который по ощущениям был примерно как если намазаться кленовым сиропом. Он был липкий, шершавый и очень неприятный. От этого мы все тащились еле-еле. Лишь внутреннее чувство необходимости двигало нами во время унылой работы по рытью ячеек и постановке мин. Никому из нас не хотелось этого делать, но мы хотели, чтобы дело было сделано — типа как чистить зубы перед сном.

Смитерс и Джилберт вырубали растительность вокруг нашей ячейки, а я потащился вперёд, разматывая по пути провод «клаймора». На обратном пути я прошёл мимо Майка Лава, который нёс устанавливать свой «клаймор». Мы обменялись взглядами, но ни единым словом. Мы оба просто хотели, чтобы всё это тягомотное дерьмо закончилось, и можно было бы поспать.

Несколько секунд спустя одиночная миномётная мина бесшумно скользнула с неба, приземлившись между Лавом и мной с зубодробительным грохотом. Взрывная волна налетела на меня сзади, ударив между лопаток и по затылку. Какую-то секунду было больно, затем боль утихла. От удара мои барабанные перепонки мелко дрожали, что было неприятно. При расстоянии от взрыва всего в десять или пятнадцать метров казалось чудом, что меня не зацепило осколками.

Взрыв перепугал меня до усрачки, я помчался к своей ячейке, пока куски земли осыпались вниз, и оседала пыль. К моему удивлению, там стоял Лав, целый и невредимый. Медленно, скованно, словно страдающий артритом шеи старик, он повернулся в мою сторону и поглядел на меня, выпучив глаза в удивлении. Он стоял примерно на таком же удалении с другой стороны взрыва. Его тоже не задело, отчего чудо стало двойным. Мы снова поглядели друг на друга. Прошло несколько секунд, мины больше не падали, и он пошёл заканчивать укладку провода. Я прислонился к стене ячейки и попытался успокоиться. Мне пришло в голову, что ВК вернулись домой и увидели, что мы сделали с их рисом.

Возможно, нас спасла мягкая почва в том месте. Перед разрывом мины уходили в грунт на несколько дюймов[105] или на фут[106]. Таким образом, взрыв и осколки летели вверх, а не в стороны по незадачливым бедолагам вроде меня и Лава. Если бы мы стояли на скальном плато или на аэродроме, нас могло бы разорвать на части ураганом железного дерьма.

Рис, рис, чем больше ищешь, тем больше находишь. На второй день операции тонны этой дряни лежали повсюду. К несчастью, по дороге мы начали находить снайперов, или они начали находить нас. То и дело раздавался выстрел, отчего мы все бросались на землю и лежали некоторое время, пока нам не удавалось определить, откуда сделан выстрел, и затем отстреливаться. Нас спасало то, что снайперы были дерьмовыми стрелками. Они не сумели попасть ни в кого из наших. Наша стрелковая подготовка была им под стать. Каждый раз, когда мы обстреливали участок, а затем обыскивали его, им удавалось уйти, и крови не было видно. Нервам всё это шло не на пользу.

На третий день было то же самое. Мы вернулись в первый лагерь, а затем разошлись в разные стороны, патрулируя по кругу, постоянно удаляясь от центра. Каждый раз, как только мы уничтожали хижину с рисом и начинали двигаться дальше, то через несколько минут уже натыкались на новую. Так продолжалось от восхода до заката. На этой территории риса хватило бы, чтобы накормить целую армию. Ещё мы находили мины-ловушки, обычно в виде гранат, подсунутых под мешок с рисом. Некоторые гранаты были американскими, а некоторые — китайскими коммунистическими изделиями, которые мы называли «чайкомовскими». Неудобно поднимать или отодвигать мешок, одновременно пытаясь заглянуть под него. Для нервов это было так же полезно, как и снайперы.

После обеда мы потратили два часа, разбирая большую хижину, в которой хранилось около пятнадцати тонн риса. Нашей следующей остановкой неминуемо должна была стать соседняя хижина, видневшаяся метрах в пятидесяти справа. Однако, когда мы задержались глотнуть воды и вытащили сигареты, то заметили роту «А», подходящую с той стороны. Если бы мы не слишком торопились собирать своё барахло и снаряжаться в путь, то они вышли бы прямиком к той хижине раньше нас. Мы коллективно решили двигаться медленно и позволить роте «А» захватить хижину. Бек был единственным моим знакомым в роте «А», и среди идущих я его не видел. Так что я продолжал собираться медленнее обычного.

Довольно скоро новая хижина стала собственностью и проблемой роты «А». В отличие от прочих хижин, эту окружал бамбуковый забор. Жерди в заборе высохли и поблёкли от старости, и стояли они насколько далеко друг от друга, что почти любое животное могло бы свободно пройти между ними. Забор не годился ни на что, кроме как доставлять неудобства. Там также были ворота, которые двое парней попытались открыть. Едва они это сделали, прогремел взрыв гранаты, которая осыпала этих двоих осколками и тут же скрыла их в мутном вихре дыма и искр. Коричневое облако из смеси дыма и пыли поплыло в сторону остальной части роты «А».

Оба парня отлетели назад, рухнули наземь и остались неподвижно лежать. Раздались отчаянные крики «медик!» и началась суматоха, целая куча джи-ай, включая их медика, помчались на помощь. Наш Док Болдуин тоже побежал помогать. Двое лежащих оказались окружены таким количеством людей, что нельзя было разобрать, что происходит. Двое наших подошли на половину расстояния, но не больше, чтобы лучше видеть. Примерно так водители притормаживают возле аварии. Они хотят узнать, в чём дело, но притом не желают видеть ничего запредельного. Для меня зрелище было невыносимым. Я лишь пару раз глянул уголком глаза и увидел не слишком много. Что я заметил — никто из лежащих не шевелился, ни единым мускулом. Про себя я знал, что они мертвы, и мне от этого делалось нехорошо. Я был рад, что остался на месте. Мне не хотелось смотреть ближе.

Высокий парень, стоявщий посередине группы нагнулся, рассматривая погибших. Может, он был командиром. Мне показалось, он говорил больше остальных и жестикулировал, раздавая указания. Вскоре он умолк и покачал головой, словно врач на боксёрском ринге в Мэдисон-сквер-гарден, показывающий, что бой окончен. Суета закончилась, и парни из роты «А» молча смотрели на лежащих и друг на друга. Грустно. Эти двое оказались невероятными глупцами. Абсолютно на всех уровнях обучения нас учили избегать очевидных путей на вражеской территории. Не ходить по тропам, не входить в двери и никогда не открывать ворота. Их родители так и не узнают.

Рисовый марафон становился всё более напряжённым. Мы перешли от свободного продвижения к снайперским обстрелам, а теперь и к двум убитым. Взнуздав коней, мы продолжили патрулирование в поисках вражеских припасов. В пути меня вдруг зацепила мысль, не должен ли я чувствовать вину за гибель тех двух парней. Никто об этом не говорил, но я начал задумываться. В конце концов, мы заметили хижину первыми, но позволили им её занять и понести потери. Разговаривая шёпотом сам с собой, я быстро пришёл к выводу, что этот случай был просто прихотью войны. Я не сделал ни одного неверного шага и ни к чему теперь устраивать себе психологические «американские горки». Таким образом, чувство вины можно отогнать, как потенциально вредное. Лучше всего для меня будет зарыть весь этот случай в дальний уголок памяти, что я и попытался сделать.

Спустя примерно час Лопес заметил гука, устанавливающего «клаймор» у нас на пути. Он выпустил очередь, ВК тут же бросил мину и помчался прочь, словно ошпаренная собака. Лопес не понял, попала ли хоть одна пуля в цель.

Меня привело в замешательство то, насколько близок к крупному выигрышу оказался этот гук. Ему не хватило всего нескольких секунд, чтобы разнести пол-отделения. Ему было нужно меньше времени, чем нам требуется, чтобы подтянуть шнурки на ботинках.

Мина, которую он бросил, была одним из их чудовищных самодельных устройств — кусок листового металла, выгнутый в виде подноса, примерно пятнадцать дюймов[107] в диаметре. На поднос укладывался слой взрывчатки, по-видимому, добытой из наших неразорвавшихся авиабомб. ВК вскрывали несработавшие бомбы ножовками и выковыривали начинку. Поверх взрывчатки шёл слой цемента, в который они вставляли кусочки металла, служащие шрапнелью. Цементу давали высохнуть. Внутри мины находились напиленные куски стального прута длиной в пару дюймов[108] и толщиной с большой палец. Это должно было быть страшное дело. В школе джунглей нам говорили, что куски стального прута — наиболее часто используемый тип шрапнели. Однако, если под рукой не оказывалось стального прута, они использовали любые мелкие металлические предметы, к примеру, гайки, гвозди, болты и иногда даже монеты.

Вскоре мы нашли ещё один склад. Пока его осматривали, я попробовал покопать в любопытном квадратном участке земли размеров восемь на восемь футов[109], который выглядел необычно. Там почти не было растений, что было странно. На глубине около фута, я наткнулся на железный лист. Затем моя лопата вернулась с зацепившейся за неё проволокой. Вид двух убитых джи-ай тут же встал у меня перед глазами. Аккуратно, как никогда, я освободил лопату от проволоки и стал рыть в новом месте в нескольких футах оттуда. И снова наткнулся на железный лист, но уже без растяжек. Под ним оказался тайник с рисом, который наш командир оценил в тринадцать тонн для отчётности.

В награду за обнаружение подземного хранилища мне приказали остаться и взорвать его, тогда как остальные удалялись в безопасное место. Почесть выглядела почти пугающей, но я был настроен решительно и уверен, что будет весело. Вертолёты снабжения начали подвозить нам огромное количество взрывчатки, чтобы ускорить разрушение рисовых закромов. Мы находили их так много, что вручную выходило слишком долго.

Хьюиш тоже остался со мной, чтобы заняться надземным складом. Для своего разрушительного проекта я использовал три блока пластичной взрывчатки С-4, смотанных детонирующим шнуром. Сверху на С-4 я положил три китайские гранаты из мин-ловушек, которые мы нашли и разобрали раньше в тот день. Они должны были усилить взрыв и избавить нас от этих гранат, с которыми нам не хотелось таскаться. Кроме того, я нервничал уже просто от обладания одной из них. Их качество было совсем не таким высоким, как у американских продуктов, и мне казалось, что они могут взорваться без причины. И напоследок я ещё добавил свою слезоточивую гранату для вкуса. Я думал так — если ВК смогут потом собрать часть этого риса, слезоточивый газ сделает его несъедобным. Мы в унисон зажгли запальные шнуры и побежали прочь, словно воры-домушники, увидевшие свет на крыльце. Последовавший взрыв был грандиозен.

Позже в тот же день, отойдя на некоторое расстояние от риса, мы остановились на отдых. Солдаты отделения слегка разбрелись и расселись среди растительности. Я присел в тени, прислонившись спиной к дереву. Влажность от сырой почвы проникала сквозь штаны и бельё. Вместо того, чтобы потратить оставшиеся четыре минуты своего пятиминутного отдых на поиск сухого места, я просто продолжал сидеть. Железный горшок у меня на голове тянул вниз. Склонившись вперёд, я оперся руками на колени, подпёр лоб ладонями и замечтался, пока мои глаза постепенно не сфокусировались на бомбе-бабочке[110], наполовину скрытой в грязи между моими ногами.

Как я мог её не заметить? Корпус бомбы размером и формой напоминал фунтовую[111] банку кофе и был выкрашен в яркий жёлтый цвет, как у бабочки. С одного конца торчало жестяное оперение, указывающее на меня в обвинительной манере. Мы нечасто находили эти штуки, потому что они редко не срабатывали. Большая часть этих кассетных боеприпасов взрывались после сброса. Нам говорили, что неразорвавшиеся бомбы могут сработать и позже, вследствие обычной вибрации земли или изменений температуры от восхода и захода солнца. Теперь у меня было ощущение, что эта штука такая темпераментная, что может взорваться оттого, что я на неё не так посмотрю. Некоторые из них начинялись шариками от подшипников. Другие были набиты сотнями или даже тысячами маленьких стальных стрелок длиной в дюйм[112]. Что хуже, иметь эту штуковину в одном футе[113] от моих яиц или в двух футах от лица? За что мне хвататься, если она начнёт дымиться или взрываться? Я осторожно отошёл и предупредил остальных. У меня не хватило духу положить на неё даже клочок туалетной бумаги в знак предупреждения.

Пройдя ещё километр, мы остановились на ночь. Что за день! Я нашёл подземный схрон с рисом, взорвал его, сел на бомбу-бабочку, меня чуть не подорвали «клаймором», я видел, как двух солдат убило взрывом мины-ловушки. В эту ночь запись в моём дневнике начиналась не с даты, как обычно. У неё был заголовок: «День, который я запомню навсегда». Просто и плоско, пожалуй, но зато точно выражает то, что я чувствовал.

На следующее утро с первыми проблесками рассвета мы вышли к ближайшей зоне посадки, откуда нас доставили обратно в Лай Кхе. В расположении роты нас первым делом построили для пересчёта. Во время построения примерно дюжину из нас вызвали по именам и приказали выйти из строя. Среди вызванных оказались Джилберт, Киркпатрик, Сиверинг и я. Затем состоялась короткая неформальная церемония. Они проводились каждые два месяца, когда ротный клерк приводил бумаги в порядок. Нам всем вручили значки боевого пехотинца. Эта награда вручалась тем военнослужащим, которые служили в пехоте в зоне боевых действий и продержались хотя бы месяц. Мы все считали, что это знак воина и с удовольствием носили его, когда находились в Лай Кхе в смешанном коллективе с тыловиками. На самом деле ношение значка было военным снобизмом — мы все считали себя выше тех, кто никогда не выбирался в джунгли. В то же время мы не задумывались над фактом, что без тыловых войск мы бы не прожили. Они доставляли нам нашу еду, содержали магазины, позволяли вертолётам летать, служили в военном госпитале и многое другое. Без них наша жизнь стала бы невообразимо суровой.

Хотя, получив значок, я чувствовал себя особенным, в душе я знал, что во Вьетнаме есть множество мест для службы хуже моего. Я уже понял, что к ним относятся все места в бронетехнике и вертолётах. Я не уверен, что смог бы занять эти должности, не заработав постепенно нервное расстройство. Мне не хотелось оказаться разорванным на части осколками внутри бронетранспортёра или разбиться насмерть вместе с вертолётом. Я был уверен, что оба этих сценария были более ужасны, чем погибнуть от пуль. С моим воображением психологическая ноша осознания, что в любой момент без предупреждения меня могут внезапно сбить или подорвать, была бы слишком тяжкой.

После церемонии Шарп объявил мне, что я теперь становлюсь помощником пулемётчика. Хейт, наш пулемётчик, теперь всё время должен был находиться в тылу. Его командировка почти закончилась, и командование не хотело, чтобы кого-нибудь убило в последнюю минуту. Новым пулемётчиком стал Джилберт. Смиттерс, последний по старшинству, занимал моё место подносчика боеприпасов.

Как я думаю, это должно было настроить меня когда-нибудь самому стать пулемётчиком. Все пулемётчики и их помощники провели во Вьетнаме дольше меня и после их отъезда домой, если они доживут, должны были освобождаться места. Популярная теория или легенда говорила, что пулемётные команды в боевых условиях имеют меньший период полураспада, потому что они производят столь легко узнаваемый шум и выпускают такую тучу пуль, что враги будут стрелять по ним в первую очередь.

В Штатах я проходил огневую подготовку с полудюжиной, или около того, видов оружия. Как ни странно, но М-60 стал единственным, по которому я так и не смог получить «эксперта», высшую степень.

Мне запомнилось, что во время обучения, если вас спрашивают, что у вас за оружие, нельзя было называть его «пулемёт» или М-60 или как-нибудь ещё. Надо было отвечать, что это «оружие непрерывного огня, калибра 7.62 мм, казнозарядное, с ленточным питанием, с автоматикой на основе отвода пороховых газов, воздушного охлаждения, на сошках». Эта цепочка слов поражала меня своим безнадёжным педантизмом и казалась забавной. Видимо, потому я её и запомнил.

Вскоре после церемонии мы вернулись к караульной службе на периметре. Потрёпанные старые укрепления из мешков с песком, надзирающие за рекой и ничейной полосой, приветствовали нас, словно старых друзей. Территория была завалена иссохшими на солнцепёке банками от когда-то съеденных пайков. В наше отсутствие их чисто вылизали грызуны, и теперь банки приманивали гораздо меньше мух, что стало явным плюсом. Всё те же старые, мятые журналы, что мы читали раньше, лежали поверх укреплений. Тут мы могли расслабиться.

Армия, в своём неописуемом стиле, требовала, чтобы всё было чистым и периодически отправляла мрачного сержант-майора пройти вдоль линии укреплений и облаять нас за неопрятный вид территории. Придерживая саркастические комментарии, чтобы не продлять страдания от его визита, мы некоторое время молча таскались вокруг, собирая понемногу банок и бумажек, пока он не отходил донимать кого-нибудь другого. Сегодняшний визит был точно таким же, как и все остальные. Затем мы высмеяли сержант-майора дурацкими и самодовольными замечаниями вроде «Эй, мне прямо неудобно, если ВК заметят, какой я неаккуратный». Тут следовал взрыв ребяческого гогота.

Остаток дня мы провели, валяясь вокруг укреплений в состоянии приятной скуки. Ленивая беседа отлично продолжилась за ужином.

Мы, однако, по-прежнему находились во Вьетнаме. Тайнс, который наблюдал за нашим фронтом, вдруг пригнулся к земле и прошептал нам, остальным, что он видел свет далеко в джунглях. Все тихонько повернулись посмотреть. Шарп, который прислонился к бункеру и сидел спиной к ничейной полосе, повернулся и пристально вгляделся. Его лоб наморщился, и он сосредоточенно сплюнул, как будто это могло бы улучшить его ночное зрение. Вдалеке некая одинокая фигура вышла из джунглей и медленно двигалась в нашу сторону. С расстояния в сто пятьдесят метров мы не могли сказать, вооружён ли этот человек и вообще, он это или она.

Кто-то предположил, что это может быть сумасшедший или пьяный. Другой высказался, что он, возможно, прикидывается дурачком, чтобы засечь нашу позицию. Шарп распорядился связаться с миномётным взводом и выпустить мину, чтобы отогнать его. Я потянулся к рации PRC-25, рассчитывая поучаствовать.

Миномётный взвод не стоял на линии укреплений. Они установили свои орудия в расположении роты и при необходимости готовы были оказать нам миномётную поддержку по первому слову. Мы сами решали между собой, когда и куда миномётам стрелять. Такой порядок был куда удобнее, нежели попытки вызвать артиллерийский огонь. Артиллерия требовала, чтобы запрос исходил от командира или, по крайней мере, офицера, который отдал бы приказ. Чаще всего приходилось уведомлять штаб батальона или даже штаб дивизии, чтобы получить официальное подтверждение в зависимости от цели и её расположения. Иногда из-за всех этих правовых прелестей цель успевала просто смыться, даже не зная, что на неё едва не обрушился поток дерьма. С нашим миномётным взводом бюрократии было меньше. Система управления огнём была гораздо проще — её вообще не было. Даже новичок вроде меня, без звания и без навыков радиста мог вызвать огонь.

Я никогда раньше не связывался ни с миномётным взводом, ни с другой огневой поддержкой. Если задуматься, я даже не помню, чтобы мне до того времени когда-либо разрешали говорить по рации. Я посылал щелчки докладов об обстановке в ночных засадах и на постах прослушивания, только и всего.

Разговор по рации, когда все остальные смотрели на меня, создал у меня ощущение власти и важности. Мне пришлось напрячься изо всех сил, чтобы соблюсти все формальности корректных радиопереговоров.

— 4-6, 4-6, это 1-6-Кило, огневая поддержка, приём.

— 4-6.

— 4-6, это 1-6-Кило. Нужен один разрывной, сто метров к западу от нашей позиции, за линией укреплений, но к югу от реки, приём.

— 1-6-Кило, в чём дело, приём.

— 4-6, у нас один Виктор-Чарли приближается к нашей позиции, приём.

— Принял, 1-6-Кило, мы запустим одну для пристрелки, скажите, куда она попадёт, приём.

Фраза «скажите, куда она попадёт» засела у меня в ушах и гремела внутри головы, пока мы ждали пристрелки миномёта. Мы все вглядывались в тёмные очертания Лай Кхе, как будто могли увидеть шум. Миномёты стояли так далеко позади, и между нами было столько каучуковых деревьев, что мы не могли видеть вспышку.

У-УМП! Услышав глухой, ни на что не похожий грохот миномёта мы перенесли внимание на фигуру с фонарём и ждали, пока 81 миллиметр боли и страданий приземлится и спугнёт этого парня, чтобы мы могли больше не беспокоиться и вернуться к расслабленному ничегонеделанию.

БАБАХ! Мина приземлилась ему прямо на голову, и он исчез, пропал, словно это был фокус в цирке. Я был потрясён. Мы все смотрели прямо на него и на мгновение ослепли от вспышки. Но когда наше ночное зрение вернулось, мы уже ничего там не видели. Либо его разорвало на клочки, либо он полз по-пластунски в сторону Ханоя, погасив свой фонарь. Настала тишина.

В течение ночи я время от времени думал про того парня, размышляя, убит ли он и что мы найдём, когда выйдет солнце. По понятным причинам мне чертовски не хотелось бы, чтобы это оказался явный нонкомбатант вроде ребёнка или какого-нибудь столетнего фермера.

Я так никогда и не получил ответа на свой вопрос. Шарп поднял нас в 05.00 и мы ушли с позиции. Линию укреплений временно занял личный состав какой-то вертолётной части. Мы так никогда и не узнали, что они увидели, когда солнце выжгло обычный утренний туман. Поскольку именно я вызвал миномётный огонь, мне было любопытнее всего. Остальным, похоже, было до задницы. Армия обращалась со мной так же обезличенно, как я поступил с тем парнем с фонарём, и ничего нельзя было с этим поделать, даже забыть. Меня это напрягало.

Меня немного злило, что мне не дали дождаться и посмотреть, что случилось с тем человеком с фонарём. Я это постепенно перерос, когда больше сжился с мыслью, что для армии я всего лишь очередной военнослужащий. У меня не было права голоса насчёт того, куда мы идём, что мы делаем, и как мы это будем делать, когда дойдём, и их ни в малейшей степени не волновало, что я обо всём этом думаю. Я просто плыл по течению, словно пробка в реке.

В то утро нам предстояло оказаться в провинции Тай Нинь на границе с Камбоджей. Весь взвод погрузился в задний отсек шумного, расшатанного грузового самолёта «Карибу». Снова там не было сидений, но нашлось достаточно свободного места, чтобы взвод мог сидеть на полу со всем своим снаряжением. Самолёт забрал нас с аэродрома Лай Кхе и высадил на грунтовом аэрополе близ деревни Суи Да.

Местность вокруг аэрополя была преимущественно плоской и голой. Недостаток укрытий создавал ощущение наготы и незащищённости. Чувство было отнюдь не успокаивающим. Сержанту Фэйрмену не пришлось два раза приказывать окопаться. Эта местность вскоре должна была стать постоянным базовым лагерем для 25-й пехотной дивизии, также известной под названием «Тропическая молния».

Пока мы вкалывали, десятки «Хьюи» и «Карибу» садились, выгружая сотни, а затем и тысячи пехотинцев. Большие вертолёты «Чинук» подвозили артиллерийские орудия и бульдозеры. Танки и бронетранспортёры прибывали по дороге. Нам сказали, что всё это — подготовка к тому, что должно было получить название «Операция Джанкшен-Сити». Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это будет крупнейшая операция, в которой мы когда-либо участвовали. Помимо Большой Красной Единицы там находились части 4-й, 9-й и 25-й пехотных дивизий, а также 196-я легкая пехотная бригада, 11-й разведывательный полк и 173-я десантная бригада. Вместе все составляло до двадцати двух батальонов американцев. Ещё к нам там присоединились четыре батальона вьетнамской морской пехоты и рейнджеров. Считалось, что их морпехи и рейнджеры были куда лучшими бойцами, чем обычные солдаты АРВН, и, как рассказывали, могли постоять за себя в бою. Я никогда с ними раньше не служил, и не знал, правда это, или ещё одна легенда джунглей.

Провинцию Тай Нинь можно описать, как переходную зону между липкой грязью дельты Меконга на юге и густыми джунглями Камбоджи на севере. Местность была в основном равнинной. Неожиданно выдаваясь из равнины вверх, примерно в двух километрах к западу от Суи Да стояла гора из чёрного камня, более трёх тысяч футов[114] высотой. Это была географическая аномалия, одинокий пик на плоской равнине. Вьетнамцы называли её Нуйбаден. Мы называли её Чёрной Вдовой или Чёрной Девой.

На самой вершине горы стоял лагерь «Зелёных беретов». Со своим господствующим над провинцией расположением он стал идеальным местом для радиопередатчиков и приёмников. Снизу мы видели, что вершина ощетинилась антеннами. ВК владели остальной частью горы и изрыли её бесчисленными туннелями и пещерами. «Зелёные береты» по возможности избегали склонов горы и выбирались из своего укреплённого лагеря только на вертолётах. Теперь мы заняли подножие горы. Уникальная расстановка сил.

Когда мы в первый день присел отдохнуть, Соя изо всех сил старался поддержать наши худшие опасения. Он клялся, что слышал, как кто-то говорил со штабом, что мы должны атаковать гору и продвигаться по склонам. Большинство из нас были настроены скептически, но всё равно разгорелись ожесточённые дебаты. Это касалось нас всех. Хоть я никогда не посетил ни одной лекции в Вест-Пойнт, Вирджинском Военном Институте или в «Цитадели»[115], я видел достаточно фильмов про войну, чтобы без тени сомнения знать, что меньше всего на свете мне хочется наступать в гору против окопавшегося противника. Я бы лучше спустился по Ниагарскому водопаду в бочке, чем попытался бы с боем прокладывать себе путь вверх по склонам Чёрной Вдовы.

В нескольких футах[116] от меня Тайнс склонился, разогревая банки из пайка. С присущим ему спокойствием он заметил монотонным голосом: «Я не полезу туда наверх». Я почему-то ему поверил. Мы все ему поверили, по крайней мере, нам хотелось ему поверить. Тайнс, казалось, всегда знал о происходящем вокруг немножко больше остальных пехотинцев. Мы не знали, как ему это удавалось, но он как-то умел. Это успокаивало. Если он не лез на Чёрную Вдову, значит и все остальные тоже, скорее всего, не полезут. Уже почти официально.

В Лай Кхе в это время по программе «Объединённых организаций обслуживания»[117] приехала Нэнси Синатра, чтобы поддержать солдат. Она прославилась своей песней «These Boots Are Made For Walking». Большая часть пехоты и танкистов находились у нас в провинции Тай Нинь, так что получилось шоу для тыловиков. Позже, когда певица про это узнала, она вернулась в Лай Кхе с повторным концертом. К тому времени часть подразделений уже вернулись в базовый лагерь и смогли посетить её выступление. Я считал её симпатичной девушкой с золотым сердцем за то, что она сделала для нас. Очень жаль, что рота «С» пропустила оба выступления.

В следующие два дня по утрам мы углубляли наши ячейки и наполняли мешки песком, а затем практиковались в стрельбе из нашего оружия. Я стрелял из своей М-16 и несколько поразвлёкся. Джилберт выпустил из М-60 больше пуль, чем любой другой, производил много шума, и, казалось, был стрелком лучше среднего. Он мог оказаться лучшим пулемётчиком во всей роте. Позже в тот же день сержант Альварес, который про это услышал, но перепутал наши фамилии, сделал мне комплимент насчёт моих выдающихся способностей с пулемётом, сказав: «Я слышал, вы сегодня повытрясли дерьмо из пулемёта». Словно стрела пронзила моё сердце. Мне нужно было признание. Мне нужно было, чтобы кто-то сказал, что я — часть команды и что я всё делаю правильно. Я неохотно признался, что это был Джилберт, а я — просто обычный долбоёб с винтовкой. Это удручало.

На следующий день наше безумие со строительством укрытий продолжилось. Затем мы снова пристреливали своё оружие на периметре. Необычно, что мы занимались этим два дня подряд. К нам присоединились многие танкисты и артиллеристы, и получилось масштабное импровизированное общественное мероприятие, где все смеялись, болтали и испытывали оружие друг у друга. Там был автоматический дробовик, несколько револьверов и даже двухзарядный дерринджер. У нескольких танкистов был один и тот же вид доработанного оружия, трофейные карабины М-1 30-го калибра с отпиленными стволом и прикладом. Таким образом, получалось что-то вроде автоматического пистолета, не очень точного, зато стрелять из него было сплошное веселье.

Ещё мы видели, как стреляют из новой винтовки CAR-15 с чёрным затвором. Это была укороченная версия М-16 с телескопическим прикладом. Механизм оружия был тот же самый, что и раньше, только вместо блестящего хрома затвор был покрыт каким-то тусклым чёрным веществом. Армия озаботилась большим количеством случаев заклинивания М-16. Проблема не теряла остроты, несмотря на попытки усиленной чистки и смазки. Теперь армия придумала новый чёрный затвор. Такие винтовки выдавали некоторым сержантам для испытания. Не вполне понятно, был ни в этом эксперименте какой-нибудь реальный научный метод. К моему огорчению, мне не представилось возможности пострелять из него.

Не один солдат в подразделении и роте уже столкнулся с заклиниванием М-16 в боевых ситуациях и считал, что нам надо использовать АК-47, или что-нибудь более надёжное. Поскольку командование не могло противоречить линии партии публично[118], большинство из них предпочитали М-16. Они указывали, что при семи с половиной фунтах[119] веса она на четыре фунта[120] легче советского автомата, и, таким образом, её легче носить. Кроме того, поскольку наш патрон был вдвое легче патрона для АК-47, мы могли носить с собой в два раза больше патронов на вылазки. На самом деле, даже миллион патронов никак вам не поможет в поле, если ваша винтовка заклинена и не стреляет. Я оставался верен М-16, потому что до той поры не испытывал серьёзных трудностей из-за заклинивания в бою, но впоследствии мне это предстояло. Высокая степень недовольства М-16 постоянно держалась среди джи-ай. Это ничего не значило. Все жалобы мира ничего не меняли. Легче было научить свинью летать, чем отменить многомиллионный контракт между Пентагоном и военной промышленностью.

Когда начало вечереть, я отошёл на северную сторону грунтовой дороги, разделявшей наш лагерь. Мне надо было помочиться, я не хотел делать это возле наших ячеек, а отлить в придорожную канаву. Я сразу же заметил, что звук какой-то не такой. Он был какой-то звенящий, словно корова ссыт на камень. Вглядевшись как следует сквозь кусты и траву в канаву, я увидел, что мочусь на большую неразорвавшуюся напалмовую бомбу. Я рефлекторно прервался на секунду, но затем закончил мочеиспускание, даже зная, что если бомба взорвётся, моей струи не хватит, чтобы залить пламя.

После первоначальной высадки войск в Тай Нинь все потуги на неожиданность и секретность растаяли по мере того, как батальон прибывал за батальоном. Операция была столь масштабной и очевидной, что о нашем прибытии знал кто угодно от Камбоджи до Перу. Недалеко от пыльного подножия горы вырос аэродром, как только были уложены тармаковые дорожки, достаточно обширные, чтобы принимать грузовые самолёты. Командный пункт и другие мелкие здания, укрепления и ангары росли, как грибы. Это были не игрушки. В ближайшем будущем мы все предвидели долгие зачистки и крупные задания по поиску и уничтожению. Слухи, которыми мы тогда располагали, утверждали, что ВК и СВА в этой местности были хорошо организованными, умелыми бойцами. Мы не сомневались, что они тоже заметили очевидное, что мы разворачиваемся вокруг них, и на них надвигается что-то большое.

Прибывало много артиллерии в виде огромных 155-миллиметровых самоходных гаубиц на танковом шасси. Они являли собой мощную и громкую демонстрацию огневой мощи. Поскольку ВК занимали все склоны горы, большие орудия были вольны долбить их днём и ночью, случись им заскучать или если надо потренироваться или просто есть к тому настроение. Конечно, это было великолепное зрелище, особенно потому, что мы видели, куда попадает снаряд, и какой получается взрыв. Такое шоу нам нечасто доводилось видеть.

Наблюдая со стороны за одной из гаубиц с расстояния метров в сто пятьдесят, я заметил, что на самом деле можно увидеть снаряд в первые пятьдесят или семьдесят метров полёта. Раньше я этого не знал, поэтому был впечатлён и стал передвигаться ближе, чтобы видеть ещё лучше. По дороге я наткнулся на позицию миномёта, направленного в противоположную от горы сторону. У меня с миномётчиками завязался разговор насчёт этого визуального феномена. Они проинформировали меня, что миномётную мину в полёте видно более, чем на пятьдесят метров, если лечь на землю рядом с миномётом и смотреть вверх во время выстрела. Они пригласили меня попробовать, что и я сделал, пронаблюдав запуск пары мин. Потом, пока я шёл назад, собираясь сидеть в кругу своего взвода и ничего не делать, у меня в голове всплыл вопрос — куда упали мины, которые мы только что выпустили?

На следующий день всё пришло в движение, когда десятки батальонов во всех районах сосредоточения выдвинулись к своим исходным точкам. «Чёрных львов» en masse перевезли вертолётами на участок чуть южнее Катума на камбоджийской границе.

Это и было настоящее начало операции «Джанкшен-Сити», задачи по поиску и уничтожению в Военной Зоне «С». Подобно всем операциям силами дивизии, её назвали в честь американского города, одного из тех, что мужественно звучат. Поначалу во Вьетнаме операции называли названиями предметов — крутыми словами типа «барракуда», «оленья шкура» или «разбойник». Названия городов стали применять с 1966 года. Уже использованы были многие западные города типа Феникса или Эль-Пасо, наверное, чтобы порадовать президента Джонсона[121]. Я думаю, что какой-нибудь майор или полковник в штабе предлагал свой родной город. Если название было с яйцами, его использовали. Если оно было нелепым или неуместным, то нет. Филадельфия тут была явно не к месту, и вне зависимости от вашего звания и должности со всей вероятностью не предвиделось операции «Трут-о-Консикуэнсес»[122] или, скажем, операции «Поцелуйка»[123].

План заключался в том, чтобы переместить войска из районов сосредоточения вроде Суи Да на позиции, окружающие двести пятьдесят квадратных миль провинции Тай Нинь, удерживаемые противником. Предположительно манёвр должен был стать неожиданностью и поймать в западню десять тысяч солдат 9-й вьетконговской дивизии и 101-го северовьетнамского полка, которые по оценкам должны были находиться на этой территории.

День «Д» для этой операции растянулся на два дня, потому что потребовалось почти сорок восемь часов, чтобы перевезти вертолётами все батальоны на их позиции. Мы выдвигались в первый день.

Наше приземление к западу от Трай Би, на расстоянии примерно миномётного выстрела от Камбоджи, прошло без приключений. Пять вертолётов, перевозящих войска в другие зоны высадки, однако, были сбиты в первый день. Мы также слышали, что пять бронетранспортёров подорвались во время развёртывания.

Рота «С» растянулась подобно многоножке по длинному участку шоссе №4, пролегавшему по густо заросшей лесом местности. Правильнее было бы называть его тропинкой №4. Мне приходилось видеть проходы в супермаркетах, которые были шире, чем это шоссе в некоторых местах. В одних местах оно заросло лианами, в других его размыло, и нигде оно не было вымощено. До той поры американцы не уделяли этой территории достаточного внимания, так что она не была от края до края напичкана минами и ловушками, что было приятно для разнообразия.

Вертолёты с громкоговорителями висели над головой, подавая указания на камбоджийском языке. Основной смысл послания состоял в том, что мы не собираемся заходить за шоссе и вступать в Камбоджу, но если по нам из Камбоджи полетят ракеты и мины, мы ответим артиллерийским огнём и воздушным ударом. Невероятно, но один батальон примерно в восемьсот человек из 173-го десантного полка действительно десантировался на свои позиции в паре километров к северу от Катума, не очень далеко от нас. Высадка в целом не встретила сопротивления и прошла гладко, лишь с десяток парней получили мелкие травмы вроде растяжения щиколоток. Мы напускали на себя надменный вид и говорили, что они сборище пижонов и что прыгать было ни к чему и всё это только для рекламы. В душе я ревновал, желая тоже прыгнуть с парашютом. Конечно, я не осмеливался сказать это вслух, потому что тогда меня освежевали бы заживо.

Во время дополнительного курса подготовки в Джорджии я записался в десантники и меня приняли. Мои родные отговорили меня от этого плана. Позже я обдумал вопрос ещё раз и пожалел, что оказался столь слабохарактерным и сделал то, что хотели они вместо того, что хотел сам. С моей стороны это было ошибочное решение.

В определённом месте мы сошли с шоссе и углубились на пять или десять метров в джунгли. Нашей задачей стало служить блокирующими силами и отстреливать всех ВК или СВА, что попытаются сбежать в нашу сторону из окружённой зоны. Кроме надоедливого камбоджийского бормотания над головой, день оказался на редкость непримечательным.

Когда солнце скрылось, мы отошли обратно в зону, обозначенную, как ночной оборонительный периметр батальона, и там окопались. Периметры для целого батальона были обширными и порой вмещали пару акров[124] недвижимости внутри оборонительной линии.

На следующее утро мы вернулись на тот же отрезок дороги для очередного дежурства. Служба была простая, как скрепка. Бездумная, лёгкая работа. Меня охватило чувство благополучия. На позиции нас было трое. День стоял тихий и прохладный. Мой личный план предписывал мне лечь на землю и отключиться или помечтать несколько часов, прислушиваясь к вражеской деятельности. Вскоре я уже лежал на спине, закрыв глаза и подложив руки под голову.

Каждый день, ещё до Вьетнама, я совершал хотя бы одно путешествие в Страну Грёз. Зачастую путешествий было даже больше одного в день. Там было чудесно, потому что всё шло отлично, и я чувствовал себя совершенно счастливым. В один день я мог взять решающую подачу за «Рэмс» в Лос-Анджелесском Колизее, или стать самым остроумным гостем, какого только можно вообразить, на «Вечернем шоу» с Джонни Карсоном[125], а другим гостем стала бы какая-нибудь роскошная персона, что была бы без ума от меня, например, Урсула Андресс[126]. По прошествии лет я рассказал маме о некоторых своих мысленных странствиях. У мамы для всех детей были прозвища, и после этого она иногда называла меня Уолтером Митти[127].

Сегодняшнее путешествие проходило гладко, пока не послушались шаги, отчетливый звук, кто-то приближался прямо к нам, и Страну Грёз пришлось отложить. Участок, на котом мы расположились, порос скорее редколесьем, чем джунглями. Однако высокая, густая слоновая трава ограничивала обзор в том направлении до пятнадцати или двадцати метров. Каждый квадратный дюйм земли покрывали сухие листья, которые громко хрустели при каждом шаге.

Я лежал на спине, отдыхая с закрытыми глазами и подложив руки под голову, когда послышались шаги. Они были медленными и осторожными, с большими промежутками, как будто кто-то прислушивался. Я ухитрился сесть, не создав заметного шума. Джилберт и Смиттерс уже сидели и следили за шагами. Смиттерс, слева от меня, приветствовал моё возвращение в реальный мир, указав пальцем вперёд. При этом его рот скривился, а кожа на горле натянулась, как это бывает, когда пытаешься делать что-то как можно тише. Шаги приближались к нам настолько медленно, насколько возможно и по-прежнему двигались на нас.

Джилберт находился в нескольких метрах справа от меня. Пулемёт стоял между нами достаточно далеко, чтобы ни один из нас не мог добраться до него, не шурша листьями и сучками. Свою винтовку я сжимал мёртвой хваткой. Шаги, которые, казалось, достигли пределов нашей видимости, остановились на минуту, затем начали двигаться не прямо к нам, а влево от нас. Мы все быстро переглянулись и снова стали смотреть на шум. Вскоре шаги изменили направление и двинулись обратно слева направо перед нами, постепенно минуя нас и приближаясь к позиции Дэвиса и Иларди метрах в тридцати справа.

Дэвис уже стоял, опустившись на одно колено и наведя свою М-16 на шум. Иларди держал свой гранатомёт обеими руками, но никуда не целился. Гранаты для М-79 имели внутри какое-то гироскопическое устройство, и должны были пролететь минимальное расстояние около двадцати или тридцати метров, прежде чем сможет взорваться от удара. Это было сделано из очевидных соображений безопасности. Как-то раз Иларди выстрелил, граната вылетела, ударилась об пальму и упала всем остальным под ноги. К счастью, она не взорвалась. Если бы Иларди выстрелил с такой короткой дистанции ещё раз, граната тоже не взорвалась бы, но уебала бы того парня, как бейсбольный мяч, пущенный со скоростью сто миль в час.

Спустя несколько секунд шаги перестали двигаться мимо Дэвиса и двинулись прямо на него. Трава раздвинулась и появился ВК. Дэвис выпустил очередь в четверть магазина, которая свалила ВК на месте, и он остался лежать, издавая стоны и подергиваясь туда-сюда. Мы все напряглись и ждали, не появится ли ещё кто-то, кто откроет по нам огонь. Через несколько секунд, когда ничего не произошло, мы испустили коллективный вздох облегчения. Дэвис осторожно подошёл к лежащему гуку и конфисковал большой жирный АК-47, который тот выронил. Затем он навёл винтовку на раненого, а Иларди вытащил его на дорогу. Вскоре показался Док Болдуин, который обработал раненого, наложив повязки, а затем ВК увезли и погрузили на медэвак. Ему предстояло получить гораздо лучшее медицинское обслуживание, чем если бы он сбежал.

Вся сцена не выглядела особо шокирующей, так что, прежде, чем раненого увезли, я подошёл посмотреть. Похоже, главное ранение ему нанесла пуля, попавшая в нижнюю часть живота или в тазовую область. Пройдя навылет, пуля оторвала ему почти половину левой ягодицы. Воронка на том месте, где должна была быть левая булка, была колоссальной, размером по меньшей мере со средней величины яблоко. Я был уверен, что это больно. ВК нёс несколько патронташей с автоматными патронами, небольшой рюкзак и больше ничего. Он был тощим. Думаю, он шёл голодным большую часть времени и ему приходилось есть то, что он находил — вроде бананов, кокосов и побегов бамбука — просто, чтобы выжить. Второстепенных припасов у этого парня просто не существовало. Если он курил, то, по всей вероятности, между сигаретами у него проходили недели и месяцы. Для подобной преданности мы не годились. Я бы сдался и умер после первого дня без курева.

В тот вечер сержанта Эстеса увезли на грузовом вертолёте. Он был командиром отделения и всегда казался мне приятным и дружелюбным. К сожалению, у него разыгралась лихорадка высшей степени, боли в мышцах и приступы потливости, и Док решил, что это может оказаться малярия. Позже Док сказал, что технически ему следовало бы называть эту болезнь «лихорадкой чёрной воды». Так говорили, если у вас раньше уже была малярия, а теперь она вернулась и заодно сделала мочу тёмной, как это случилось с Эстесом.

За то время, что я служил в роте, мы уже отправили пару парней с такими же симптомами. Однако большинство из нас, включая и меня, не принимали таблетки от малярии, которые нам пытались выдавать. Я даже не знаю, почему. Если Док вручал мне таблетку, я её принимал. В остальных случаях я про неё забывал. Мы так никогда и не узнали окончательный диагноз Эстеса. Если не наклеивали ярлык «малярия», то его болезнь, наверное, называлась «бамбуковая лихорадка» или что-нибудь ещё в этом роде. Так или иначе, Эстес больше никогда не вернулся из госпиталя. Должно быть, это была малярия или ещё что-то равно серьёзное.

После убытия Эстеса, остаток ночи прошёл без событий, если не считать звуков Смиттерса. Во сне он издавал носом достаточно громкий свист. Он звучал, как сирена при воздушной тревоге, отчего я нервничал. На него нельзя было не обращать внимания. В моём нервном воображении свист становился широковещательным объявлением всем ВК в пределах слышимости немедленно проследовать в ячейку Роннау и отрезать ему голову, пока он не видит.

Опыт научил меня не будить виновного. Они либо начинали беситься, либо просыпались, ничего не понимая, и поднимали ещё больше шума. Правильная процедура заключалась в том, чтобы положить листик размером примерно с игральную карту на лицо нарушителя спокойствия. Он неминуемо сбрасывал листик, тёр лицо и переворачивался, не просыпаясь. Свист, тем временем, пропадал. Иногда требовалась двойная обработка листиком. В этот раз фокус удался и с одним. Это было в некотором смысле ребячество, но в то же время действенный способ, который одинаково хорошо работал и на храпунов и на свистунов.

На следующий день мы вновь услышали шаги перед нашими позициями, но они не прошли через траву и не показались на виду. Никто не стрелял, опасаясь поразить неизвестную цель вроде заблудившегося джи-ай, который пошёл отлить. Мой, можно сказать, патологический страх случайно убить американца не исчезал. Временами он меня реально раздражал.

Вечер застал меня в ночном лагере в двухместной ячейке с Соей. Около полуночи, пока он стоял на вахте, а я спал, один или несколько ВК подошли к нашим позициям. Иларди, который стоял на посту прослушивания, услышал их приближение. Хотя он не видел, кто к нам идёт, он рассудил, что все добропорядочные нонкомбатанты в это время спят по домам, а не бродят по джунглям посреди ночи. Соответственно, он бросил в незваных гостей гранату, которая задела, по крайней мере, одного из них. Граната взорвалась метрах в пятнадцати перед нашими позициями, и стальные осколки со свистом разлетелись во все стороны. Некоторые из них врезались в мешки, из которых были сделаны наши укрытия, отчего из них просыпался песок.

Как ни невероятно, но взрыв не разбудил меня. Это не ускользнуло от внимания Сои, который, увидев, что я остался на земле, решил, что меня задело, и я не могу встать из-за ранений. Я проснулся оттого, что тряс меня и взволнованно спрашивал, куда мне попало. Я сказал, что я цел и выразил непонимание. Он пролил мне свет на произошедшее и поставил мне диагноз, дословно: «глухой, блядь». В том, что я вовремя не проснулся, меня извиняло то, что с шестью моими братьями и сёстрами у нас дома бывало шумно. Вполне возможно, что крики некоторых моих сестёр приближались по уровню децибел к взрыву ручной гранаты. Я был приучен спать при сильном шуме.

На самом деле, я просто устал, так же, как и остальной личный состав. Есть предел времени, в течение которого вы способны функционировать, если вам приказано бодрствовать каждый второй час каждую ночь. Мы ложились спать около восьми вечера и поднимались в шесть утра, что давало нам примерно пять часов сна за ночь. Для наших растущих организмов этого не хватало. Усталость становилась проблемой. Пока тянулась операция, всё больше и больше парней начинали клевать носом. Повсеместно солдаты прислонялись к стене укрытия, держа винтовку на коленях, и отключались. Временами их становилось столько, что мне это напоминало фильм «Красавчик Джест»[128] с Гари Купером, где ставили мёртвых солдат в бойницы форта, чтобы одурачить врагов. Командиры отделений нам сочувствовали. Им доставалось сна не больше нашего и они доносили проблему до вышестоящего начальства. Это не приносило никаких осязаемых результатов.

Наши офицеры и взводные сержанты спали в центре оборонительного периметра, не несли караульной службы, и в целом спали по ночам лучше, чем мы. Они не то, что не сочувствовали нам, но не могли ничего толком сказать, сколько ещё продлится эта масштабная операция. Те, кто принимал решения, старшие офицеры, остались в базовом лагере и спали на настоящих кроватях с настоящими матрасами. Они, по-видимому, не осознавали размаха проблемы. В любом случае, ситуация не исправлялась.

Сержант Конклин поражал меня своей чудаковатостью. Что-то с ним было не так, правда, я не мог указать пальцем, что именно. Он умудрился раздобыть необычное устройство, маленькую электронную пищалку с наушниками и вытягивающимся снизу длинным тонким проводом. Разложив провод вокруг своей позиции и подключив его конец к гнезду в пищалке, он надевал наушники и спал до утра. Если кто-то подкрадывающийся к его ячейке обрывал окружающий его провод, устройство пищало Конклину в уши. Одному Богу известно, где он раздобыл эту штуковину, и мне определённо не хотелось спрашивать. Чёрт, большую часть времени он был настолько не в себе, что от него нельзя было добиться прямого ответа который час. Я никогда и нигде больше не встречал такого приспособления.

Центральная секция нашего лагеря не спала бы так крепко, если бы знала, что когда в ту ночь к нам приближались ВК, многие поджидающие их часовые похрапывали. Даже Соя уснул. Я был рад до усрачки, что хотя бы Иларди не спал.

Пока мы охраняли дорогу, другие батальоны проводили долгие зачистки по окружённой зоне. Теперь снова настал наш черёд. Патрульные роты заняли блокирующие позиции и занимались охраной дороги, а «Черные львы» из 2/28 и рейнджеры из 1/16 разошлись в разные стороны на зачистки.

Прямо за пределами периметра мы нашли следы крови от взрыва гранаты Иларди. Раненого по-настоящему изодрало, кровь текла из него, как из заколотой свиньи. Крови было столько, что по следу мог бы идти даже слепой. Ржаво-коричневые пятна виднелись повсюду. Кое-где мы находили использованные бинты. Возможно, разлетающимися осколками посекло более, чем одного ВК. У среднего человека в теле всего четыре или пять кварт крови, которую можно потерять, а тут был след в двести метров длиной. Он кончился внезапно без мёртвого тела и видимых признаков могилы.

Мы добрый час потратили на движение по следу длиной примерно в два футбольных поля[129]. Головной и идущие впереди шли медленно и осторожно. Мало радости наткнуться на раненого вражеского солдата, который не может идти дальше и остановился, чтобы стоять до последнего и унести с собой нескольких круглоглазых.

К удивлению, при зондировании почвы в поисках могилы мы откопали линию связи, или «Лима-Лима»[130], как мы их называли. Это был телефонный кабель толщиной с мизинец, зарытый в землю на четыре-шесть дюймов[131], он тянулся на запад, в сторону Камбоджи. Мы пошли по кабелю. Через каждые несколько метров нам приходилось останавливаться и копать, чтобы убедиться, что мы по-прежнему над ним.

Через километр или около того вертолёт доставил нам немецкую овчарку из корпуса К-9 с проводником и ещё американца, который говорил по-вьетнамски и знал, как врезаться в телефонную линию. Собака взяла след, и процесс следования по проводу пошёл быстрее. С собакой мы прошли ещё пару километров. Трудно было оценить человеко-часы — время и усилия, потраченные на прокладку этой линии. Это было просто невероятно.

К концу дня мы так и не нашли, чем заканчивалась линия. Командир считал, что в конце может оказаться что-то большее, чем просто радиопередатчик. Мне казалось, что в конце может оказаться что угодно, может даже целая рота или батальон Вьетконга или СВА, и мне не хотелось ужинать с ними. К нашему восторгу, командование приказало нам возвращаться в лагерь. Прежде, чем мы ушли, переводчик вытащил свои инструменты и подключился к линии. Он провёл короткий разговор с телефонистом СВА, который быстро понял, что говорит с самозванцем. Переводчик окончил беседу, как он сам объявил, словами «Хо Ши Мин — мудак» и ещё несколькими неприятными фразами на вьетнамском. Нам показалось, что он был вполне доволен собой из-за того, что сумел уязвить вражеского солдата, обругав его лидера. Затем мы перерезали провод в нескольких местах и пошли обратно.

Я был ошарашен. Хотя я и обрадовался до крайности приказу убираться нахрен оттуда, но меня поразило, что наши разведчики, служба G-2, не пожелали сохранить линию, чтобы вернуться к ней позже и попытаться подключиться к ней просто для прослушивания. Ситуация представлялась бессмысленной, по крайней мере для меня. Мне казалось, что мы отказываемся от того, что могло оказаться настоящим Клондайком для разведки.

Нам удалось спокойно вернуться в свой лагерь. Там нам сообщили, что рота «Браво», рейнджеры из 1/16, с которой мы разошлись в противоположные стороны, потеряла в тот день больше сотни человек, из них двадцать семь убитыми и семьдесят пять ранеными, когда наскочила на батальон СВА. История была не вполне ясной. По донесениям, убито было более 150 вражеских солдат.

Иногда Фэйрмена становилось трудно понимать. Днём раньше он остановился возле пулемётной позиции и спросил, почему я по-прежнему хожу с винтовкой, раз я помощник пулемётчика. Не хочу ли я сменить её на пистолет? Так я смог бы носить больше патронов для М-60. Я сказал, что нет, и что у меня уже есть пистолет, и я не хочу оказаться в джунглях без винтовки. Он сказал мне подумать об этом. Я подумал. Многие парни носили и винтовку и пистолет. У других помощников пулемётчиков были М-16. Чёрт, даже медики в роте «С» носили винтовки. Может быть, он считал, что я хожу налегке и так он хотел эту мысль до меня донести. Может быть, он просто ко мне придирался.

Мой план состоял в том, чтобы увеличить свою долю общественного имущества ещё на две ленты патронов для М-60. Теперь я достиг шестисот штук, которые должны были весить столько же, сколько общественное имущество, носимое остальными. Вторая часть плана состояла в том, чтобы никогда не поднимать вопрос о винтовке с Фэйрменом. План сработал. Больше он меня не донимал.

Самая крупная и интересная находка во всей операции обернулась для нас самым долгим и скучным днём. Мы вышли на батальонный патруль. К началу дня мы остановились, потому что какой-то другой взвод обнаружил туннель. Пока его обследовали, наш взвод рассредоточился и обеспечивал охрану на правом фланге.

Через два часа караульной службы мы начали задаваться вопросом, что там в этом туннеле такого особенного, что потребовалось столько времени. Часов через пять до нас начали доходить обрывки происходящего. Туннель вёл в подземный госпиталь. Там было несколько этажей под склады, приёмный покой, операционные и послеоперационные комнаты. Койки были отрыты в стенах больших помещений примерно на шестьдесят пациентов. Там оказались хорошие запасы оборудования, в том числе нержавеющие хирургические инструменты, шовный материал, растворы для капельниц и изрядное количество лекарств, преимущественно антибиотиков. Все пациенты были эвакуированы. Не осталось ни ВК, ни мин-ловушек, чтобы встретить нас.

Возбуждение, вызванное находкой, почти уравновесилось скукой от просиживания целый день в качестве охраны. Я следил за Фэйрменом и Шарпом, словно ястреб. Если бы появился хотя бы один шанс, что потребуется помощь при обыске или при выносе медицинского оборудования, я хотел, чтобы взяли меня. Я просто горел желанием участвовать. Про себя я, словно в начальной школе, повторял: «Пожалуйста, ну пожалуйста, ну прямо-прямо пожалуйста!» Скажи я это вслух и услышь меня Фэйрмен, он бы плюнул в меня или запустил что-нибудь в мою сторону. Моя помощь так и не потребовалась.

Госпиталь так и не взорвали до нашего ухода. Б-52, по всей видимости, оказался бы не более эффективен. Я думаю, что чем делать второпях, надо было потом послать туда нормальную команду подрывников, чтобы они всё сделали как положено. Это было бы весело поглядеть. Госпиталь к тому времени никуда бы ни ушёл.

Следующий день начался с приятного. С утра, ещё до того, как мы ушли на патрулирование, грузовой вертолёт доставил нам почту. Я получил три письма, которые не стал открывать сразу. Чаще всего, но не всегда, я воздерживался от чтения почты сразу после её получения. Вместо этого я припрятывал письма, чтобы продлить и просмаковать радость от их прихода. Моим обычным порядком стало читать по одному письму в день, рассортировав и оценив их, припасая самое лучшее на последний день. Конечно же, в каждый из дней письмо я не открывал до самой последней минуты, когда уже едва можно было разобрать текст. В течение дня я вытаскивал письмо из надёжного заточения в моём набедренном кармане примерно раз в час, чтобы визуально исследовать его и сиять от предвкушения. Иногда на ходу я засовывал руку в карман и поглаживал письмо, ощупывая его и пытаясь угадать, сколько в конверте страниц и есть ли там какие-нибудь вложения вроде фотографий или газетных вырезок. Эти ритуалы были мне необходимы для выживания в дерьмовом мире. Они неизменно поднимали мой дух.

В начале дневного патруля, безо всякого объявления, лёгкое облако слезоточивого газа одарило нас своим появлением. Из-за жжения в глазах по моим щекам потекли солёные слёзы. Вскоре и нос выразил солидарность с глазами. Едкий газ был не слишком концентрированный и не обжигал дыхательных путей насколько, чтобы кому-либо из нас пришлось натягивать свой нагретый, душный противогаз. Мы все знали, что это такое, потому всех заставляли проходить через газовую камеру во время начальной подготовки. Не будь этого опыта, который в своё время показался жестоким, газ мог запросто повергнуть солдат в панику, но такого не произошло. Все сохраняли спокойствие. К несчастью, джунгли на участке, который мы в этот момент проходили, были густыми и не пропускали ветра, чтобы развеять газ. Несмотря на движение, остатки газа сопровождали нас ещё минут двадцать, пока мы не смогли сказать, что его вокруг нас больше нет. Думаю, нам повезло, что никто не начал блевать.

Ещё большей неожиданностью, чем появление облака газа для меня стало осознание, что никто, похоже, не знал, откуда оно взялось. Вскоре распространились истории, что его сбросили на нас с самолёта или выпустили из гаубицы. Ни слова, однако, не прозвучало о возможной виновности ВК, видимо, оттого, что они не ассоциировались с этим видом оружия.

В общем и целом, этот случай никого особо не напряг, кроме одного чернокожего паренька из другого отделения. Возможно, у него был скверный опыт знакомства со слезоточивым газом во время расовых волнений или антивоенных демонстраций в его родном городе в большом мире. Происшествие взволновало его больше, чем всех остальных и он громко бубнил, что наше дело плохо. Он боялся, что ситуация может стать «ещё плохее». Я, конечно, надеялся, что он ошибается, потому что если нам в ближайшем будущем встретилось бы большее облако слезоточивого газа, мне вряд ли помогла бы противогазная сумка с батончиками «Абба-Заба».

Дневная часть патруля оказалась примерно такой же странной, как и утренняя. Приземлился вертолёт, и полковник в безукоризненном камуфляже вылез из вертолёта и направился к нам. К удивлению, вместо того, чтобы идти рядом с командиром или ещё с кем-то из офицеров, он присоединился к нашему отделению и встал в строй передо мной и Джилбертом. Я видел шеврон Большой Красной Единицы у него на рукаве, но не мог разглядеть нашивки с фамилией. Шеврон находился на левом рукаве, что означало, что он служит в дивизии в настоящее время. На правом рукаве шевронов не было, там они были необязательны. Всем, однако, разрешалось носить на правом рукаве шеврон любой дивизии, в которой он служил ранее и был этим горд. Это по желанию.

У него, конечно, почти не было снаряжения, даже винтовки и рюкзака. Все, что он носил с собой — пистолет 45-го калибра на правом бедре и фляга на другом. Я предположил, и оказался прав, что он не останется у нас на ночь с этим скудным снаряжением. К закату он улетел.

Мы так никогда и не узнали, зачем он ходил с нами. Большинство батальонных офицеров, вроде майоров и полковников и даже ещё более высокопоставленные, большую часть времени оставались в тылу, по очевидным причинам. Гораздо менее вероятно оказаться убитым или искалеченным в базовом лагере. У такого похода были прецеденты. Я когда-то читал в одной из моих книжек про войну, что в одной битве во время Гражданской войны погибло столько высокопоставленных офицеров, что президент Линкольн издал приказ, запрещающий высокопоставленным офицерам находиться в боевых порядках. Им полагалось командовать батальонами и дивизиями, а не погибать, изображая в поле крутых, чтобы нами потом командовали неопытные командиры.

Патруль закончился без шумихи, и мы соединились с остальной частью батальона в главном оборонительном периметре. Как я и ожидал, таинственный полковник не остался у нас на ночь, и убыл, целый и невредимый, перед закатом. Часа через три после захода солнца, всё в мире шло спокойно и правильно, пока не сработал фальшфейер метрах в пятидесяти перед фронтом в нескольких позициях влево от моей. Один парень с поста прослушивания шлялся по темноте и случайно зацепил фальшфейер. Какой-то солдат в ближайшей ячейке решил, что это приближаются враги и открыл огонь из своей М-16, пока не раздались крики «хорош стрелять, бля!» Никто не пострадал.

Меня угнетал недостаток связи. Иногда вечером вообще никому не сообщали, что будут выставляться посты прослушивания, и где они будут находиться. Если вы сами случайно не замечали парней, выходящих за периметр, вы вообще не знали, что они там есть, иногда даже прямо перед вашей позицией. Это всё запутывало. Как правило, перед выходом на пост прослушивания я старался передать ячейкам по соседству с нашим предполагаемым местом расположения, что мы там разместимся. Однако в голове всё время вертелась мысль, что на периметре может оказаться какой-нибудь тупица, кто не понял и может обстрелять вас, услышав шум с вашей позиции.

После стрельбы остаток ночи прошёл без событий, если не считать маленьких, злонамеренных ночных насекомых. Они были такие резкие, что стоило сесть или лечь на одного из них, и они кусались, сильно, прямо сквозь камуфляж. Было адски больно. К счастью, они милосердно отправились спать около полуночи.


ЯНВАРЬ | Кровавые следы. Боевой дневник пехотинца во Вьетнаме. | cледующая глава