home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8. Открывая сокровищницу

Революционеры были молодыми людьми, едва за тридцать, уверенными в себе, полными надежд, не имевшими опыта пребывания у власти и столкнувшимися с задачей, далеко выходившей за пределы их воображения и практического опыта. Годами эти преподаватели или малоизвестные специалисты мечтали о микроскопических переменах к лучшему в застойной советской системе. Они радовались, что могли изучать чуть более прогрессивные примеры экономических экспериментов в социалистической Венгрии и преобразований в Латинской Америке. Теперь, когда они собрались в правительственном гостевом доме, на даче № 15 в Архангельском, расположенном к западу от Москвы, перед ними открылся совершенно новый мир. Советский Союз агонизировал. Их вызвали не для того, чтобы спасти, а для того, чтобы похоронить его.

После провалившейся в августе 1991 года попытки переворота Михаил Горбачев оставался у власти еще четыре месяца, тщетно пытаясь не допустить распада Советского Союза. Последний удар был нанесен в начале декабря, когда Борис Ельцин и руководители Украины и Белоруссии, встретившись в Беловежской пуще, заповеднике недалеко от Бреста, объявили о создании своего собственного союза и бросили вызов Горбачеву. Через три недели, 25 декабря 1991 года, советский флаг был спущен в Кремле сразу после того, как Горбачев объявил о своей отставке.

В месяцы, предшествовавшие окончательному распаду, Ельцин начал создавать параллельное правительство, которое должно было принять радикальные экономические меры, на которые не решился Горбачев. Ельцин проигнорировал известных экономистов эпохи Горбачева, принадлежавших к старшему поколению, и остановил свой выбор на тридцатитрехлетнем Егоре Гайдаре, авторе некоторых из лучших аналитических статей о советской экономике, опубликованных в партийном идеологическом журнале “Коммунист”. Позже в своих мемуарах Гайдар писал, что не раз нарушал принятые в “Коммунисте” партийные табу и касался таких тем, как инфляция, безработица, нищета, расслоение общества, дефицит бюджета и военные расходы. Более того, он утверждает, что тогда он и его единомышленники старались “объяснять правящей элите, насколько пагубным был ее курс”{149}. Ельцин вспоминал, что Гайдар возглавлял группу “самоуверенных молодых выскочек”, “независимых мыслителей, горевших желанием взяться за дело”. Больше полагавшийся на инстинкты и интуицию, Ельцин правил, руководствуясь чувствами, а не расчетами; ему нравилась простая прямота предложения Гайдара о “большом взрыве”, внезапном прорыве к свободному рынку, предложения, основанного на опыте Польши после падения Берлинской стены. Ельцин заразился энтузиазмом, с которым Гайдар относился к шоковой терапии в области экономики. “Я не мог заставлять людей снова ждать, — вспоминал Ельцин, — растягивать основные события и процессы на годы. Если мы решили, надо действовать!”{150} Ельцин хотел убедиться в том, что он полностью уничтожил советский коммунизм. Петр Авен, работавший вместе с Гайдаром, вспоминал, что “Ельцина интересовала только власть. Ему была нужна команда, которая решительно вышвырнула бы всех старых бюрократов. Кроме того, он понимал, что был для нас богом, и мы были готовы следовать за ним”{151}.

В сентябре-октябре 1991 года Гайдар уединился с другими молодыми экономистами на даче № 15, чтобы приступить к разработке деталей радикальной экономической реформы Ельцина. Все, кто работал с Гайдаром, знали, что он был сторонником поэтапного достижения желаемого результата, осторожным реформатором, всегда с уважением относящимся к существующей власти. На протяжении ряда лет он ратовал за осуществление скромных, реалистичных шагов, а не за рискованный гигантский прыжок, не имевший шансов на успех. Еще в советские времена Авен предложил Гайдару изучать в качестве модели Швецию, западное социал-демократическое государство, но Гайдар отверг эту идею как слишком радикальную; вместо этого он предложил Венгрию, которая входила в состав советского блока. Гайдар обладал блестящим интеллектом; он был лучшим и самым ярким представителем своего поколения, склонным к тому же к тщательному анализу имевшихся данных, всех “за” и “против” каждого принимавшегося решения.

На даче среди тех, кого Гайдар включил в свою команду, находился Анатолий Чубайс, только что приехавший из Санкт-Петербурга и в то время менее известный, чем Гайдар. В прошлом Чубайс также был сторонником поэтапного достижения результата, но теперь с энтузиазмом признал необходимость радикальных перемен. В то время как Гайдар производил впечатление немного застенчивого ученого, Чубайс был исполнен решительности и уверенности в себе. Из всех, находившихся на даче, Чубайс стал реформатором, дольше всех продержавшимся у власти и занимавшим высокие посты на протяжении 1990-х. Он был решительным и твердым. Его важнейшим достоинством и качеством, осложнявшим положение тех, кто окружал его, было то, что Чубайс, решив что-то, всегда стоял на своем. Гайдар был интеллектуалом-первопроходцем, но не политиком; Чубайс не был оригинальным мыслителем, но зато был умелым и непреклонным исполнителем и политическим бойцом. В течение следующих нескольких лет оба они — похожий на Винни Пуха, невысокий и полный Гайдар с большим приветливым лицом и высокий худой Чубайс с копной рыжих волос и лицом, заливавшимся краской всякий раз, когда он волновался, превратились из никому неизвестных ученых в главных инженеров ельцинской экономической революции. Им предстояло ни больше ни меньше как разрушить старую систему, уничтожить всю систему планирования, мышления и поведения, унаследованную от Ленина, Сталина и их преемников.

Каждый из них добился выдающихся успехов в достижении этой цели и оставил не менее волнующее наследие. Важнейшим вкладом Гайдара было освобождение цен из-под контроля государства, подорвавшее механизм угнетения плановой экономики. Но наследием Гайдара стала и гиперинфляция, захлестнувшая Россию после освобождения цен и оказавшаяся гораздо более разрушительной и продолжительной, чем предполагал Гайдар. Она обесценила сбережения населения, оставив у него чувство разочарования на долгие годы.

Важнейшим достижением Чубайса стало разрушение монополии государства на собственность, приведшее к передаче огромных промышленных ресурсов страны в частные руки. Судьба новой России как страны с рыночной экономикой зависела от того, смогут ли эти новые частные собственники более эффективно управлять заводами, не оправдавшими надежд коммунистов. Но Чубайс не обращал внимания на то, кому доставались богатства России, лишь бы это были частные владельцы, независимые от государства. Он считал, что через несколько поколений рынок сам определит лучших и худших. Худшие неизбежно разорятся из-за собственного неумения, а лучшие будут пожинать плоды своего труда. Все очень просто: классическая рыночная теория. В действительности все окажется не так красиво.

Более того, Чубайс и Гайдар оставили опасный вакуум — колоссальные прорывы к свободным ценам и частной собственности были совершены без предварительного создания ключевых институтов рынка. В хаотичный период зарождения постсоветской российской государственности экономика представляла собой дикие, неуправляемые джунгли без правил игры и тех, кто мог обеспечить их соблюдение. В условиях зрелой рыночной экономики конкуренты могут решать спорные вопросы в борьбе, ведущейся по определенным правилам. Их можно сравнить с боксерами на ринге. Споры решаются в соответствии с законами либо в судах, либо на рынках капитала, где победители и побежденные определяются результатами их деятельности. Но в России не было ни таких правил, ни сильного государства, способного создать их, и этот вакуум подрывал чаяния и достижения революции. Как мог Чубайс осуществить свою мечту о появлении “эффективных собственников”, если нет механизма, поощряющего хороших и наказывающего плохих? Какая польза от свободных цен, если никто не уверен в своем праве на собственность и доходы? Гайдар неоднократно признавал, что им не давала покоя эта неопределенность. Что лучше, выпустить боксеров или сначала построить ринг, на котором они будут сражаться? В условиях стремительно развивавшихся событий 1991 и 1992 годов Гайдар и Чубайс решили: сначала боксеры; потом кто-нибудь другой позаботится об остальном. Чубайс был уверен, что сами боксеры обязательно построят ринг, поняв, что он необходим.

Они руководствовались неотложной необходимостью и считали, что не могут отложить революцию на годы, необходимые на создание институтов рынка. Но была и другая, более глубокая причина (о ней зачастую не говорили, но она была очевидна), по которой Ельцин, Чубайс и Гайдар не видели необходимости в более сильном государстве. Советское государство было могущественным и слишком уверенным в своих силах; по их мнению, авторитаризм являлся главным источником зла. Они думали об уничтожении, а не о возрождении старой системы.

Осенью 1991 года Гайдар со своей командой лихорадочно готовил для Ельцина важный доклад по экономическим вопросам, с которым он должен был выступить в конце октября в российском парламенте. Испытывая чувство нереальности происходящего, команда Гайдара приступила к решению задачи, с которой она никогда в жизни не сталкивалась, волнующей, пугающей и невероятной одновременно. Михаил Бергер, в то время редактор отдела экономики газеты “Известия”, пользовавшийся уважением у молодых реформаторов и знавший о работе команды Гайдара не понаслышке, вспоминал, что дачу № 15 переполняли большие надежды. Атмосфера добродушного подшучивания и споров напоминала атмосферу двух семинаров, проведенных в 1986 и 1987 годах в пансионате под Санкт-Петербургом, только на этот раз ставки были огромными и реальными. “Обстановка была такая, как будто молодые люди отправились на прогулку в горы или просто выехали за город, — вспоминал Бергер. — Это была атмосфера клуба, атмосфера игры. Всем казалось, что это не всерьез”{152}.

“Представьте себе, они сидели и обсуждали что-то, и один из них спросил: “А кто будет министром транспорта?” Они начали смеяться. “Мы только что окончили институт и обсуждаем, кто будет министром транспорта!” Они относились к этому как к какой-то игре, недостаточно серьезно. Они долго спорили о том, кто будет премьер-министром. Никто не соглашался. Настоящий Кафка. Молодежь сидела на даче, писала программное выступление и пыталась сформировать правительство. Конечно, позже все изменилось. Но тогда это напоминало сказку о волшебной пещере: “Возьмите столько сокровищ, сколько можете унести”. Это была пещера власти. Они пытались взять столько власти, сколько могли унести”.

Но несмотря на шумное веселье, команда Г айдара приехала на дачу № 15 с глубоко укоренившимися убеждениями, которые сложились в советские времена, когда они были малоизвестными математиками, экономистами и преподавателями. Их обременял багаж прошлого опыта, и они не были в полной мере готовы к решению совершенно иных проблем новой экономической и политической системы.

Сам тот факт, что команда Гайдара действовала, скрываясь ото всех на даче, соответствовал отшельническому стилю работы, который выработался у них в советское время. Когда Чубайс впервые собрал в Ленинграде небольшую группу свободомыслящих экономистов, это было сделано тайно, чтобы не привлечь внимание КГБ. Те же настроения преобладали, когда они собирались на лестницах, чтобы обсуждать радикальные идеи Найшуля. Советская система заставила их стать конспираторами; она уничтожала тех, кто не приспосабливался к ней. Михаил Дмитриев, молодой экономист, которого вызывали на ковер за записи, сделанные им на семинаре в 1987 году, сказал мне, что Гайдар и Чубайс все свои знания о политике приобрели при режиме, который немедленно подавлял любую новую перспективную идею. “Им сопутствовал успех именно потому, что они были конспираторами, держались замкнуто и почти не выходили за пределы своего очень узкого круга, — рассказывал он. — Быстро отказаться от этих привычек они не могли, потому что к концу 1980-х Гайдару и Чубайсу было уже за тридцать, и такие изменения даются нелегко”{153}.

У них сохранялся еще один пережиток их прошлого — презрительное отношение к политикам. В 1980-е годы Горбачев дал свободу в политике, но отставал с модернизацией экономики. Они стремились избежать политической трясины Горбачева с бесконечными и бесполезными планами, такими, например, как неутвержденная программа “500 дней”, которая должна была превратить Советский Союз в страну с рыночной экономикой. Они считали себя технократами, чистыми экономистами, способными принять правильное решение и преодолеть старые барьеры для достижения поставленной цели. Они считали, очень по-советски, что им нужно угодить только одному человеку, высшему руководителю, Борису Ельцину{154}. Кроме того, они считали, что проблема старой системы заключалась в чрезмерном политическом вмешательстве и что чисто экономический подход будет более успешным{155}.

Хотя их экономические идеи были современными, капиталистическими и радикальными, их политическая тактика часто отличалась самонадеянностью и наивностью. Они игнорировали парламент, который относился к ним все более отчужденно, а Гайдару особенно плохо удавались контакты с общественностью. Решительный и хитрый Чубайс оказался более проницательным политиком, но оба они, как и Ельцин, с самого начала пренебрегли созданием базы для своей революции среди широких слоев населения. Гайдар позже признал, что это был серьезный просчет, сделавший их уязвимыми. Возможно, им все равно не удалось бы заручиться широкой народной поддержкой, учитывая невыносимую боль, которую им предстояло причинить российскому обществу, но, как сказал мне Гайдар, они считали себя профессиональными экономистами, а не политиками. “У нас был Ельцин, который был в то время очень эффективным, очень популярным и очень активным, сильным российским политиком”, — говорил он{156}. Но, учитывая масштабы их революции, одного только Ельцина было недостаточно.

Еще одним твердым убеждением команды Гайдара было то, что Россия, несмотря на свою отсталость и ужасное автократическое прошлое, станет благодатной почвой для создания рыночной экономики. Россия, считали они, не была исключением, в ней действовали общие правила человеческого поведения. Гайдар и Чубайс были уверены, что если они создадут условия для свободного выбора, люди воспользуются этим преимуществом и отреагируют на стимулы. Они надеялись, что коллективизм, пассивность, патернализм, подавление инициативы и духа предпринимательства, являвшиеся наследием российской и советской истории, исчезнут с появлением базы для развития свободного рынка, свободной торговли, частной собственности и свободных цен. Предположение о том, что западная рыночная экономика может укорениться в России, несмотря на особенности ее культурного и исторического развития, было в то время одним из самых важных и дерзких. Это была авантюра. Даже спустя десятилетие продолжались оживленные споры по поводу ее обоснованности.

Команда Гайдара также понимала, что никто не поставит им памятники за те изменения, которые они собирались произвести в стране. Они часто называли себя камикадзе, потому что обрекали себя на гибель, пытаясь действовать вопреки жизненным интересам многих людей. Они бросали вызов бюрократам старой школы, партийным боссам, армии и спецслужбам, они собирались изменить образ мыслей миллионов россиян, не знавших никакой другой политической и экономической жизни, чем та, которая была у них при социализме в СССР. Мысль о камикадзе вселяла в них смелость, потому что у них не было ни карьеры, ни перспектив служебного роста, о которых они могли бы беспокоиться. Но она и ослабляла их, потому что их противники понимали, что пройдет время и реформаторы сойдут со сцены.

Гайдар и члены его команды знали, что время не на их стороне. Советское наследие было колоссальным: десятки министерств командовали отраслями промышленности; работавшие в них бюрократы хотели удержать бастионы своей власти. Могущественным “красным директорам” заводов угрожала потеря высокого положения и их разваливающихся империй. Все они хотели остановить радикальных реформаторов. Выразители их групповых интересов настаивали: почему нельзя перестраивать промышленность более медленными темпами, завод за заводом? Почему бы не дождаться появления надежной юридической и финансовой системы? Почему бы не освободить цены позже, после того как будут гарантированы права на частную собственность и расчленены гигантские советские монополии?

Но Гайдар и Чубайс считали, что постепенность равносильна смерти; она позволит истеблишменту усилить свои позиции и лишит реформы шансов на успех. По словам Чубайса, было бы иллюзией считать, что изменения могут происходить “мягко, медленно и безболезненно, так, чтобы все были довольны”{157}. Гайдар и Чубайс не собирались действовать мягко, медленно и безболезненно. Позже их будут снова и снова критиковать те, кто говорил, что был другой путь: если бы они так не торопились, если бы они действовали более осторожно, если бы они перестраивали экономику постепенно, если бы они сначала позаботились о том, чтобы создать соответствующие институты... Многие из этих возражений, правильные с точки зрения общей теории, выдвигаются без учета реальной действительности, с которой имели дело Гайдар и Чубайс. Реформаторы боялись не успеть. Промедление грозило провалом. Думаю, что их страхи не были надуманными. Повсюду вокруг них были признаки полного краха. В любую минуту сами они тоже могли стать прошлым.

Последние месяцы существования Советского Союза сопровождались настоящим экономическим хаосом. После неудавшегося августовского переворота в стране много говорили о вероятности надвигающегося голода, экономической катастрофе и полном крахе. Поставки зерна государству сократились в четыре раза. “Его просто не привозили на элеваторы, — вспоминал Гайдар. — Да и зачем? Чтобы получить бумажки, которые все по привычке всё еще называют деньгами?” И Гайдара и Чубайса ужасал всеобщий дефицит — такого Москва еще не знала. “Декабрьская Москва 1991 года — одно из самых тяжелых моих воспоминаний, — писал позже Гайдар. — Мрачные, даже без привычных склок и скандалов, очереди. Девственно пустые магазины. Женщины, мечущиеся в поисках хоть каких-нибудь продуктов. Всеобщее ожидание катастрофы”{158}.

Хаос усугублялся по мере того, как разваливалось само советское государство, гигантская система управления, протянувшаяся от Москвы до самых отдаленных регионов. Армия и органы безопасности были “деморализованы”, вспоминал Гайдар, а республики пошли каждая своим путем. Ельцин был популярным лидером, но в последние месяцы существования Советского Союза у него не было “рычагов управления”{159}.

Гайдар тогда находился под большим впечатлением от примера Польши, которая начала шоковую терапию і января 1990 года, освободив цены и торговлю. “Большим взрывом” в Польше руководил специалист по экономическим реформам Лешек Бальцерович, и он принес немедленные результаты: на смену дефициту потребительских товаров пришло изобилие товаров на уличных рынках, а первоначальный скачок инфляции был относительно кратковременным{160}. Польская шоковая терапия была отчасти результатом работы экономиста из Гарварда Джеффри Сакса, который с группой других представителей Запада призывал Россию последовать тем же путем. Роль отдельных граждан и правительств западных государств в преобразовании России позже стала предметом горячих споров. Но самым важным действующим лицом был сам Ельцин, совершивший первый большой скачок. По словам Бергера, Гайдар и его команда составили для Ельцина выступление, в котором намеренно не указали дату освобождения цен. Они боялись, что конкретная дата вызовет ажиотажный спрос и панику, чего они не могли позволить. Ельцин вернул проект выступления, приписав, что цены будут отпущены к концу года. “Все были шокированы, об этом нельзя было объявлять заранее, — вспоминал Бергер. — Они вроде бы убедили Ельцина вычеркнуть это”. Но выступая 28 октября 1991 года, Ельцин произнес вычеркнутую фразу. Он объявил о “размораживании цен в текущем году”. Это означало — к і января 1992 года, до которого оставалось всего два месяца. Команда Гайдара ничего не могла сделать. “Ельцин просто дернул за рычаг”, — сказал мне Бергер.

В этом важном выступлении Ельцин подробно остановился на шоковой терапии. “Необходим крупный прорыв на пути реформ”, — заявил он, пообещав: “Мы наконец начнем на деле, а не только на словах выбираться из болота, затягивающего нас глубже и глубже”. Ельцин поддержал план Гайдара, предусматривавший свободные цены, свободную торговлю и массовую приватизацию. Он оптимистично, даже необдуманно, заверил людей, что к следующей осени из жизнь “постепенно улучшится”.

Когда Гайдар в беседе с приехавшим к нему на дачу отцом обмолвился, что, возможно, войдет в правительство Ельцина, тот побледнел. Гайдару запомнилось “выражение откровенного ужаса на его лице”. Тимур Гайдар знал, что это было политическим самоубийством, но посоветовал сыну принять предложение. На следующей неделе Ельцин официально назначил Гайдара заместителем премьер-министра, чтобы он возглавил революцию{161}.

Однажды поздно вечером Гайдар отвел в сторону Чубайса. Гайдара беспокоили деньги, цены, финансы, надвигающаяся перспектива массовой закупки товаров впавшим в панику населением, голода и катастрофической зимы. Он был готов встать во главе первой волны реформ, но понимал, что если они дотянут до весны, будет и вторая волна, гораздо более трудная. Цель ее заключалась в том, чтобы полностью изменить структуру экономики. Предстояло осуществить невиданную по масштабам передачу собственности в частные руки. Приватизация в Польше и Венгрии шла плохо, и Гайдару нужен был кто-то, кто довел бы дело до конца. Он обратился к Чубайсу.

“Егор, — ответил Чубайс, глубоко вздохнув, — ты понимаешь, что независимо от результата меня всю жизнь будут ненавидеть как человека, распродавшего Россию?” Гайдар ответил, что им всем “придется испить из этой горькой чаши”.

Раньше Чубайс не уделял большого внимания приватизации, считая ее скорее скучной организационной работой, нежели экономической проблемой. Ни в одном из прочитанных им учебников по экономике не говорилось о приватизации, и мало кто из членов его команды интересовался проблемой, не существовавшей в советские времена{162}. Одним из основных принципов советского социализма была национализация всех средств производства, за исключением тех, что предназначались для удовлетворения личных нужд; само словосочетание “частная собственность” выдвинулось на передний план лишь в последние годы пребывания у власти Горбачева, и лишь немногие молодые ученые действительно понимали его смысл. В команде Чубайса только Дмитрий Васильев, недолгое время работавший в правительстве Санкт-Петербурга, занимался приватизацией, но и он специализировался исключительно на малых предприятиях.

Получив задание осуществить грандиозную передачу собственности, Чубайс, в свойственной ему манере, организовал для его выполнения настоящий крестовый поход. Он боролся за частную собственность, считая ее эквивалентом свободы личности. “Нам нужно освободить экономику от государства, — заявил он. — Освободить страну от социализма. Сбросить ужасные цепи этого гигантского, всепроницающего, бюрократического, разрушающегося и неэффективного государства”{163}.

Прежде всего, Чубайс обнаружил, что, воспользовавшись царившим в стране хаосом, кое-кто уже пристроился к кормушке. Собственность разворовывала старая гвардия, руководители предприятий и партийная элита. Чубайс назвал это “спонтанной приватизацией”, и она была неуправляемой. В годы правления Горбачева центральная власть ослабила контроль, и руководители предприятий, получив еще большую власть над своими владениями, набивали собственные карманы. Используя кооперативы и совместные предприятия, а затем холдинги и офшорные компании, они выкачивали деньги или сырье из государственных предприятий. Их начальники, чиновники министерств, получали свою часть награбленного. Государственное предприятие, например сталелитейный завод, создавало маленький, “карманный” банк, иногда даже на территории завода. Затем банк создавал торговую компанию, которая брала на себя продажу продукции завода, принадлежавшей государству, а прибыль исчезала на офшорных счетах директора и его друзей, обычно с помощью того самого карманного банка. Остановить это было невозможно. В своем важном октябрьском выступлении Ельцин отметил, что пока реформаторы вели дискуссии о приватизации, “партия и государственная элита, не теряя времени, активно осуществляли собственную приватизацию. Ее масштабы, предприимчивость и лицемерие просто ошеломляют. Приватизация в России осуществляется уже давно, но стихийно, спонтанно, а нередко и на криминальной основе”.

“В действительности это была кража государственной собственности, — вспоминал Чубайс, — но она не была незаконной, потому что не существовало законодательной базы для передачи собственности в частные руки”{164}. Результатом спонтанной приватизации стала грабительская система, при которой руководители предприятий и партийные боссы получали все, а остальные не получали ничего. Чубайса возмущало то, как грубо и вызывающе действовала старая гвардия. Суть сводилась к тому, что “наглый, дерзкий и решительный получал все, — вспоминал он. — Если же ты не очень наглый и не очень дерзкий, сиди тихо”.

Чубайс уловил тенденцию. Воровство, использование внутренней информации, скрытые денежные потоки характеризовали все первое десятилетие российского капитализма, но на том, раннем этапе это было присуще только старой гвардии, партийной и руководящей элите. Позже многие другие поняли, какую выгоду приносят наглость и дерзость.

В 1992 году Чубайсу стало известно о махинации, дающей ясное представление о том, как осуществлялась спонтанная приватизация. Группа крупных партийных чиновников организовала фиктивную корпорацию “Коло”, чтобы приобрести по очень низкой цене НПО “Энергия”, крупного производителя ракетных двигателей и спутников, жемчужину советского военно-промышленного комплекса. Основатели корпорации вложили “интеллектуальную собственность” (свои идеи), которую произвольно оценили в миллионы рублей, а затем попытались присвоить не только огромную ракетостроительную компанию, но и военный аэродром. Чубайс вспоминал, что жулики разработали “абсолютно неуязвимую схему” и что “подобные сделки невозможно распутать”. Когда афера была наконец разоблачена, Чубайс уволил одного из своих заместителей, санкционировавшего ее. Это заставило его задуматься о том, как положить конец оргии воровства, зашедшей слишком далеко{165}.

Когда в ноябре 1991 года Чубайс получил от Гайдара задание заняться приватизацией, Васильев написал для него служебную записку на трех страницах, основанную на собственном опыте работы с малыми предприятиями в Санкт-Петербурге. Васильев писал Чубайсу, что приватизация собственности должна быть “максимально широкой” и распространяться на как можно большее количество объектов собственности. Лучшим способом проведения приватизации он считал аукционы, на которых собственность продавалась за наличные деньги{166}. В последующие месяцы, когда началась приватизация малых предприятий — булочных, парикмахерских и тому подобного, — Чубайс стал сторонником таких аукционов, считая, что их открытость и наличие в них конкуренции делает их лучшим примером свободного рынка в действии.

4 апреля 1992 года Чубайс и Гайдар вылетели от Москвы на восток, в Нижний Новгород, чтобы присутствовать на одном из первых аукционов, которому надеялись придать политическое значение. В Москве их деятельность встречала нарастающее сопротивление, и они нуждались хотя бы в символической поддержке. В Нижнем, перед бывшим Домом просвещения, их встретили сотни демонстрантов, многие из которых работали в магазинах. Смена хозяев будила в этих людях страх и зависть. Чубайс и Гайдар считали, что открытая продажа малых предприятий тем, кто предлагает наивысшую цену, была единственным справедливым и некоррумпированным решением, а здесь раздавались требования, чтобы магазины передавали только тем, кто в них работает. После семи десятилетий социализма именно такое решение казалось этим людям справедливым. В руках они держали плакаты: “Гайдар и Чубайс! Найдите другой город для своих экспериментов”.

“Демократы! — со злостью произнес продавец средних лет. — Все они спекулянты!”

Подъехав к заднему входу в здание, реформаторы увидели перед собой кричавшую и свистевшую толпу. Чубайс не выдержал и начал отпихивать тех, кто мешал ему и Гайдару пройти к двери. “Ситуация прояснилась, — вспоминал он. — Мы с Гайдаром понимали, что любой ценой должны сделать то, ради чего приехали”. Гайдар рассказывал, что российская элита надеялась на провал эксперимента. “Все они говорили: “Аукционы. Какие аукционы? В России? Вы что, в другой стране живете? Разве вы не понимаете, что ничего не получится?” Им нужно было доказать, что все получится, иначе промышленная верхушка моментально бы их смела{167}.

К счастью, в помещении, где проводился аукцион, все пошло как надо. Аукционист в красном галстуке-бабочке и белой шелковой рубашке вытер пот со лба, пригладил волосы и объявил, что на торги выставлено ателье № 38 на Ямской улице. Аукционист, Арсений Лобанов, выкрикивал повышавшуюся цену — гоо тысяч рублей, 500 тысяч, 2 миллиона. Ателье было продано за з миллиона б00 тысяч рублей, или примерно за 36 тысяч долларов. К концу дня количество проданных на денежном аукционе кафе, парикмахерских и магазинов перевалило за два десятка, а доход получило государство. Когда Чубайс вошел в зал, он был настроен по-боевому, но элегантность и простота проведения аукциона успокоили его. Аукционист был “настоящим профессионалом, артистом, — вспоминал он. — У него был природный талант”.

“Это было захватывающее зрелище, — продолжал Чубайс. — Мы только что покончили с советской системой. Это был период становления рынка, становления демократии, когда само слово “аукцион” воспринималось как нечто антисоветское. А здесь мы стали свидетелями настоящего аукциона! С настоящими участниками, которым удалось приобрести булочную или магазин”. Чубайс вспоминал, как стал свидетелем открытых аукционов, “основанных на конкуренции, а не на сомнительных конфиденциальных договоренностях и взятках”. Они с Гайдаром сидели на аукционе вместе, и Чубайс удивлялся происшедшим с ними переменам. “Всего пять месяцев назад мы писали разные проекты. Теперь же мы были официальными представителями власти, которым удалось добиться успеха. Это был счастливый момент”.

У Гайдара тоже был момент, когда все, казалось, встало на свои места. Дефицитная экономика существовала в Советском Союзе, сколько он себя помнил. В последние годы советского социализма нехватка товаров привела к появлению огромного избытка рублей, на которые нечего было купить. Через несколько дней после либерализации цен Гайдар услышал удивительную новость. Протестовали водители грузовых автомобилей. Не из-за дефицита, а наоборот — магазины отказывались принимать сметану! Для Гайдара это был мимолетный, но замечательный знак — подтверждение того, что освобождение цен положит конец дефициту. Деньги и товары придут в примерное соответствие. “Человеку, жившему в условиях конца 1991 года, когда в магазинах ничего не было и люди знали, что в них ничего не появится, — рассказывал мне Гайдар, — невозможно было представить себе ситуацию, когда магазины будут отказываться от сметаны, потому что им ее больше не нужно”{168}. Радость была преждевременной: прошло много месяцев, прежде чем с дефицитом было покончено, но все-таки это произошло.

В начале 1992 года Гайдар убедил Ельцина подписать указ о либерализации торговли. В советские времена уличная торговля являлась уголовным преступлением. Вскоре после того, как Ельцин подписал этот документ, Гайдар проезжал по Лубянской площади, мимо знаменитого универмага “Детский мир”, и заметил длинную очередь, извивающуюся вокруг здания. Сначала он подумал, что это еще одно проявление дефицита — “видимо, какой-то товар выбросили”. Но, присмотревшись, он был поражен: очередь состояла не из отчаявшихся покупателей, а из продавцов. “Зажав в руках несколько пачек сигарет или пару банок консервов, шерстяные носки и варежки, бутылку водки или детскую кофточку, прикрепив булавочкой к своей одежде вырезанный из газеты “Указ о свободе торговли”, люди предлагали всяческий мелкий товар”{169}. Эта сцена стала первым заметным признаком того, что Россия не является исключением: дайте людям стимулы — и рынок появится.

“Нам нужны миллионы собственников, а не сотни миллионеров”, — сказал Ельцин в выступлении на съезде народных депутатов 7 апреля 1992 года, сформулировав популистский лозунг массовой приватизации. Фраза была встречена аплодисментами, но на самом деле приватизация шла в прямо противоположном направлении — к появлению нескольких сотен миллионеров. В выступлении на съезде народных депутатов в апреле Чубайс признал справедливость все чаще звучащей критики, утверждающей, что “аукционы проводятся только для богатых”. В душе они с Васильевым изменили свое отношение к аукционам. Они поняли, что денежные аукционы не подходили для решения такой колоссальной задачи, как приватизация всей промышленности России. Их беспокоило то, что у рассерженных продавцов из Нижнего Новгорода был свой резон: что, если вся собственность будет скуплена на аукционах незначительным процентом населения? Все остальное население страны останется обделенным, и это подожжет фитиль политической бомбы замедленного действия, начиненной завистью и недовольством. “Постепенно мы поняли, что общество просто не может свыкнуться с мыслью о продаже собственности за деньги, — вспоминал Васильев. — В итоге люди пришли бы к выводу, что все куплено бандитами и теми, кто деньги украл”{170}.

На следующий год с помощью ряда уступок и тактических маневров Чубайс перевел приватизацию на новые рельсы и не допустил ее крушения. Несмотря на яростное сопротивление, он смог обеспечить продвижение приватизации вперед, и многое еще предстояло сделать: на очереди была приватизация 5603 крупных предприятий, общая численность рабочей силы которых составляла 15 миллионов человек. В этот период Чубайс завоевал репутацию жесткого менеджера и бесстрашного бойца. Его упорство оправдывало себя, как и другое личное качество — иногда он шел на компромисс или хитрость ради скорейшего достижения главной цели.

Он сделал умный ход, создав внутри закоснелой бюрократической системы России новый орган — Госкомимущество. Сначала сотрудники комитета работали в пустых неотапливаемых помещениях запущенных многоэтажных зданий на Новом Арбате. Позже они переехали в продуваемое сквозняками министерское здание недалеко от Красной площади. В течение первых месяцев они день и ночь выдавали идеи и документы. “У нас не было ни тепла, ни ксерокса, ни факса, ни еды, — рассказывал Джонатан Хэй, один из американцев, приехавших, чтобы помочь. — Когда я в первый раз пришел туда, я увидел Дмитрия Васильева и тридцать человек, сидевших в огромном зале, невысокого мужчину в больших очках и окруживших его людей, оживленно спорящих о приватизации малого бизнеса”. По словам самого Чубайса, его стол был завален кучами бумаг, все время звонил телефон, а в приемной толпа людей требовала его внимания. Но Чубайсу нравилось то, что он, как выразился Бергер, начинал с чистого листа — начинал приватизацию с самого начала, с фундамента.

В гораздо большей степени, чем другие реформаторы, Чубайс обращался за помощью в проведении приватизации к представителям Запада. Международные финансовые организации считали молодых реформаторов надеждой России и предоставляли деньги для оказания технической помощи. Юристы, экономисты, специалисты по связям с общественностью, инвестиционные банкиры и государственные чиновники — все они прошли через неухоженные офисы Госкомимущества. Джеффри Сакс порекомендовал Андрея Шлейфера, профессора экономики Гарвардского университета. Как и Джонатан Хэй, он сыграл ключевую роль в организации западной помощи Чубайсу и Васильеву. Помимо всего прочего представители западных стран помогли в подготовке эскиза российского приватизационного ваучера, в написании законов и указов, в подготовке и осуществлении грандиозной распродажи. Впоследствии эти усилия были подвергнуты критике. Автор признает, что этот вопрос выходит за рамки данной книги, однако считает ошибкой критиковать только иностранцев за то, что произошло в России. Многие из наиболее важных решений — например, решение освободить цены, собственность и торговлю прежде, чем будут созданы институты свободного рынка, — были приняты русскими. Иностранцы часто давали советы и поддерживали их начинания, но путь выбирали Ельцин, Гайдар и Чубайс.

Создание Госкомимущества означало, что Чубайсу отныне придется непрерывно заниматься своеобразным перетягиванием каната. Теоретически вся собственность в промышленности принадлежала государству, но на практике различные группы заявляли о своих правах на богатства. Руководители считали, что лучше всех знают предприятие, рабочие считали, что имеют на него права, потому что много лет проработали на конвейере, губернатор и местные политики присматривали самые жирные куски пирога и хотели по праву до них добраться. Это были “заинтересованные стороны”, с требованиями которых приходилось считаться. Шансов удовлетворить одновременно все их требования не было. Тем временем четвертая группа, партийная номенклатура, уже действовала. “В истории человечества не было ни одной справедливой приватизации; это надо признать, — говорил Бергер, вспоминая о выборе, стоявшем перед Чубайсом. — У Чубайса была одна главная цель: уничтожить монополию государства на собственность. Любой ценой”.

Чубайс считал, что люди со стороны — новое поколение частных собственников, возможно даже иностранные инвесторы, — никогда не имевшие доли в данном предприятии, лучше всего справятся с его реконструкцией. По крайней мере теоретически, думал он, именно они будут самыми “эффективными собственниками”. Трезвомыслящие чужаки охотнее откажутся от неэффективного оборудования и чрезмерных расходов на детские сады и санатории, которыми располагало каждое социалистическое предприятие, и вложат деньги в его переоборудование, чтобы в конечном итоге получить прибыль.

Но Чубайс не мог позволить себе проигнорировать тех, кто имел отношение к заводу: рабочих и руководителей. Они были важной заинтересованной стороной, и в своем выступлении Ельцин обещал поделиться государственной собственностью с рабочими. Благодаря наследию социализма и идеологии рая для рабочих эта идея пользовалась чрезвычайной популярностью. Лариса Пияшева, специалист по приватизации, работавшая в правительстве Москвы, выступала за немедленную передачу всей собственности рабочим. Чубайс резко возражал против этого, понимая, что в действительности не рабочие управляют производством. Когда речь заходила о важных имущественных решениях, рабочие оказывались всецело во власти своего могущественного руководства. И рабочие, и управленцы вполне освоились на своих предприятиях, меньше всех прочих они были настроены порвать с социалистическим прошлым.

Сначала Чубайс не хотел решать эту проблему в Верховном Совете, парламенте, избранном преимущественно в советские времена, где доминирующее положение занимали бывшие партийные работники старой закалки и так называемые красные директора, руководители советских предприятий. Но он не мог откладывать бесконечно; ему нужна была правовая база для проведения приватизации. В марте 1992 года Чубайс выступил с законом о приватизации. Он предложил передать рабочим и управляющим 40 процентов акций предприятия, а остальные продать людям со стороны. Но этого им было недостаточно. В первые месяцы шоковой терапии производительность промышленных предприятий резко упала, и красные директора нанесли ответный удар в Верховном Совете, где их интересы активно защищал импозантный Аркадий Вольский, бывший партаппаратчик и советник нескольких советских руководителей. Вольский создал лобби из старой экономической элиты. Красные директора прислушивались и к Руслану Хасбулатову, председателю Верховного Совета. Хотя первоначально его выдвинул Ельцин, Хасбулатов все более резко критиковал молодое правительство Гайдара, а еще через два года возглавил открытое восстание против Ельцина.

В целом идея приватизации все еще пользовалась популярностью, но парламент, в котором большинство принадлежало представителям предприятий, хотел большего, чем предлагал Чубайс. Они предложили второй план, известный как “Вариант 2”, в соответствии с которым 51 процент каждого предприятия передавался тем, кто на нем работал, а остальное продавалось покупателям со стороны или оставалось у государства. Чубайс был категорически против этого, опасаясь, что работники предприятий сохранят существовавшее положение вещей. Если весь смысл заключался в создании нового поколения эффективных собственников, как можно было рассчитывать, что ими станут все те же старые, уставшие директора советских заводов?

Но в конце концов, сознавая, что обречен на поражение, Чубайс уступил директорам заводов. “Мы понимали, что приватизации не будет, если ее не поддержат директора”, — вспоминал позже Чубайс{171}. Директора оставались еще достаточно сильными, а правительство слабым. Для того чтобы одержать верх над работниками предприятий, Чубайс и Ельцин должны были проявить большую решимость, чем та, которой они обладали, и та, которую могла бы выдержать система. “Нам пришлось бы посадить в тюрьму всех директоров, всех руководителей, — говорил позже Чубайс. — Или, по крайней мере, половину в надежде на то, что если одна половина будет сидеть, то вторая будет молчать”. Ни Чубайс, ни Ельцин не были готовы к этому{172}.

11 июня 1992 года Верховный Совет одобрил закон о приватизации. Ему надлежало выбрать один из трех вариантов. Первый, предложенный Чубайсом, предусматривал распределение 25 процентов среди рабочих, которые могли затем приобрести дополнительно ю процентов акций по цене, составлявшей 70 процентов от (низкой) балансовой стоимости предприятия, а руководство могло приобрести 5 процентов по балансовой стоимости. Это означало, что сотрудники предприятия получали 40 процентов акций. Вариант номер два, предложенный директорами предприятий, позволял рабочим и руководителям приобрести 51 процент акций предприятия по цене, в 1,7 раза превышавшей балансовую стоимость. Третий вариант для средних компаний разрешал руководителям приобрести до 40 процентов акций с согласия сотрудников, но с ограничениями. Исследования показали, что в конечном итоге подавляющее большинство предприятий было приватизировано с применением второго варианта, предложенного директорами предприятий{173}. Это было последнее решение парламента, поддержавшее приватизацию. Затем оппозиция активизировалась, и Чубайс полагался уже только на указы Ельцина. Для Чубайса наступил критический момент. Несмотря на непреклонную уверенность в себе и твердость, он решил пойти на важный компромисс. Он отказался от одной из своих любимых идей о приходе владельцев со стороны, чтобы добиться более важной цели: перехода собственности из рук государства. Эта сделка стала предвестницей того, что стало фирменным стилем Чубайса, и позже оказала разлагающее влияние на его принципы.

Но в тот период Чубайс был предан своей идее. “Каждое предприятие, вырванное у государства и переданное в руки частного владельца, было шагом на пути к уничтожению коммунизма в России, — сказал он мне. — Именно так мы оценивали ситуацию, и это не преувеличение. Каждый новый день нашей работы обеспечивал приватизацию еще десяти, двадцати или тридцати предприятий. На том этапе не имело значения, кому доставалась собственность. Было совершенно не важно, готов ли человек к этому”.

В своей пророческой самиздатовской книге “Другая жизнь”, написанной в начале 1980-х, Виталий Найшуль писал о ключевой роли, которую играли представители номенклатуры и руководители предприятий в советской промышленной империи. Они были “руководящим ядром” ее успехов, признавал он, и их не следовало игнорировать даже при переходе к рынку. Но Найшуль с удивительной прозорливостью предвидел возможность полного перераспределения всей собственности советского государства с тем, чтобы она не оказалась в конечном итоге в руках директоров и элиты. Он предложил дать каждому человеку в стране пять тысяч “специальных именных инвестиционных рублей”, которые тот сможет потом вложить в заводы, магазины, предприятия, выбранные им из списка, опубликованного в газете. В своем нелегально опубликованном произведении Найшуль описал массовую приватизацию с мечтательным романтизмом, стараясь популяризировать идею появления миллионов акционеров, нового класса собственников, ревностно следящих за своими дивидендами. “Ваше предприятие будет работать, покупать и продавать, — писал он. — А вы и другие хозяева — получать прибыль, делить ее между собой и следить за предприятием, как за своей вещью”. Найшуль на годы обогнал свое время.

Чубайс и Гайдар когда-то высмеивали план приватизации, предложенный Найшулем, говорили, что его идеи слишком сложны, совершенно невыполнимы и слишком радикальны. Но летом 1992 года ситуация резко изменилась, и Чубайс отнесся к идеям Найшуля с большим энтузиазмом. Массовая приватизация была политическим оружием, которое Чубайс мог использовать, чтобы остановить захват собственности номенклатурой и директорами заводов. Более того, он мог, по крайней мере, создать впечатление, что миллионы людей стали владельцами собственности. В их число он мог включить рассерженных продавцов, которых они видели в Нижнем Новгороде, дав им в руки вместо плакатов акции.

Вдохновленная популярностью плана приватизации, который в то время осуществлялся в Чехословакии, команда Чубайса решила раздать собственность сразу всей стране в виде 148 миллионов ваучеров, которые затем можно было обменять на аукционах на акции компаний{174}. Позже критики назвали их “ничего не стоящими фантиками”, а Чубайс так и не выполнил своего абсурдного обещания, что за ваучер можно будет купить два автомобиля “Волга”. Чубайс сделал это заявление 21 августа 1992 года на пресс-конференции, посвященной ваучерам. Он сказал, что, по его оценке, стоимость подержанной “Волги” составляла всего две или три тысячи рублей. Это была так называемая остаточная стоимость, которая иногда применялась при продаже государственной собственности, например такси, эксплуатировавшихся в течение десяти лет, их водителям. Это была не реальная цена. Поскольку номинальная стоимость ваучера равнялась 10 000 рублей, ваучера „могло хватить на приобретение двух или даже трех, а если повезет, то и большего количества автомобилей “Волга”, утверждал Чубайс. Позже Чубайс признал “ошибки” своей пиаровской рекламы ваучеров. Он сказал, что думал в то время, что на ваучер можно будет купить акции, которые со временем значительно повысятся в цене. Высказывание о двух “Волгах” стало одним из самых больших конфузов Чубайса и поводом для шуток в течение многих лет{175}. В сущности ваучеры были не столько экономическим орудием, сколько политической уловкой Чубайса, создавшей у людей ощущение, что все они получают по куску пирога. Цель Чубайса заключалась в том, чтобы заручиться поддержкой населения при проведении приватизации и таким образом сделать ее необратимой.

Ваучеры были красиво напечатаны яркой коричневой краской и напоминали банкноты. На них был изображен российский Белый дом на набережной Москвы-реки, в котором тогда размещался парламент. Их называли “приватизационными чеками”, потому что Ельцину не нравилось слово “ваучер”. На заседаниях правительства Ельцин запрещал употреблять слово “ваучер”, потому что считал это английское слово вульгарным, но оно тем не менее прижилось. Каждый ваучер имел номинальную стоимость десять тысяч рублей, и его можно было получить в местном отделении банка за двадцать пять рублей (в то время примерно за десять центов). Его можно было обменять на акции компании, внести в инвестиционный фонд, просто продать или обменять. “Чек — это реальное право на собственность... своего рода билет в свободную экономику для каждого из нас”, — обещал Ельцин, объявляя о начале ваучерной приватизации 19 августа 1992 года, ровно через год после неудачной попытки свержения Горбачева. С октября по январь следующего года было выдано 144 миллиона ваучеров, или почти 98 процентов от общего предусмотренного количества.

Ваучерная приватизация была принудительным перераспределением собственности с целью навсегда положить конец контролю со стороны государства и остановить спонтанную приватизацию, осуществлявшуюся элитой. Чубайс смело создавал новую группу держателей акций, в которую входило все население. Ваучерная приватизация “означала смерть плановой экономики и политической системы, при которой вся собственность принадлежала государству”, — говорил Чубайс журналистам{176}. Позже он вспоминал, что “начало массовой приватизации — приватизации, основанной на “правилах”, — означало конец расхищения государственной собственности сильными мира сего”{177}.

Однако ваучер был лишь промежуточным этапом в перераспределении собственности, полустанком на пути к новому классу собственников. Сколько времени потребуется, чтобы достичь цели, кто станет этими собственниками и будут ли они “эффективными собственниками”, оставалось неясным. Ваучерные аукционы приведут к созданию частных компаний, и эти компании начнут выпускать акции, которые будут свободно продаваться и покупаться. В этом и заключалась цель, сказал мне Васильев. Но что же дальше? Очевидно, говорил он, что “эффективный собственник появится только после того, как собственность будет перераспределена, после довольно длительного периода времени”{178}.

В то время как оппозиция сплачивала свои ряды в Верховном Совете, Чубайс начал политическое контрнаступление накануне ваучерного этапа массовой приватизации. Пол Боград, политический консультант, работавший тогда в бостонской фирме “Сойер-Миллер”, приехал в Моек-ву в августе, чтобы помочь Чубайсу организовать рекламную и пиар-кампании, посвященные ваучерам. Боград сразу понял, с чем он столкнется. Он предложил подготовить телевизионную рекламу ваучеров, в которой снялся бы Чубайс. Один пожилой бюрократ советской закалки сказал Бограду, что государственная реклама всегда должна сохранять анонимность. Чубайс не может сниматься в ней лично!

“Чубайс выслушал меня, — вспоминал Боград, — и сказал: “Беру ответственность на себя. Получится или не получится, все равно кто-то должен отвечать”{179}.

В день съемок Боград пришел в ужас: Чубайс сидел за столом на фоне флага и был похож на замшелого советского аппаратчика. “Я сказал: попробуйте сделать по-другому. Может быть, без пиджака? Пли, может быть, стоя, опершись на стол? — вспоминал Боград, старавшийся придать облику Чубайса немного индивидуальности. — Люди годами смотрели на советских чиновников, сидевших за своими столами в пиджаках, с флагом на заднем плане! Они полностью дискредитировали себя”.

“Хорошо, — сказал Чубайс, — я встану”. Он встал. “Но пиджак снимать не буду!” Чубайс считал, что должен говорить с народом на понятном ему языке, говорить с миллионами людей, сформировавшихся в советские времена{180}. Он не хотел показаться слишком прозападным. Он был готов начать свое выступление. Потом посмотрел на Боград а, улыбнулся и расстегнул пиджак.

Политическое значение ваучеров заключалось в том, что они всколыхнули население и стали важнейшим символом периода реформ. Хотя эксперты предлагали установить номинальную цену ваучера в каких-нибудь абстрактных единицах, а не в деньгах, Чубайс настоял на том, что у него должна быть номинальной цена в денежном выражении, потому что весь смысл заключался в том, чтобы сделать ваучеры своего рода подарком населению{181}. “Они произвели на людей сильное впечатление, — вспоминал Леонид Рожецкин, юрист с Уолл-стрит и русский эмигрант, приехавший в Москву в 1992 году, чтобы работать с Чубайсом и Васильевым. — В то время велась колоссальная пиаровская кампания в поддержку реформ. На каждом телевизионном канале по пять-шесть раз в день показывали репортеров, спрашивавших людей на улице: “Что вы собираетесь делать со своим ваучером?” В течение какого-то времени ваучер, возможно, был самой ликвидной ценной бумагой в мире. Его можно было купить и продать в любом уличном киоске или на станции метро от Владивостока до Санкт-Петербурга”{182}.

Ваучеры продавали мешками на зарождавшихся московских товарных биржах. На самой большой Российской товарно-сырьевой бирже, расположенной в центре Москвы, в грязном, похожем на автовокзал зале, где утром торговали товарами, а во второй половине дня ваучерами, объем продаж достигал 60 — 100 тысяч ваучеров в день на сумму около миллиона долларов. В конце объем достиг го миллионов долларов. В зале часто можно было увидеть спекулянтов с сумками и чемоданами, набитыми ваучерами.

В течение двадцати месяцев ваучерной приватизации цена на эту бумагу резко колебалась, повышаясь до двадцати долларов и снижаясь до четырех, главным образом из-за непредсказуемых изменений в российской политике. На станциях метро люди выстраивались вдоль стен с приколотыми к пальто табличками: “Куплю ваучеры” или “Продам ваучеры”. Ваучеры свободно обменивались, и многие миллионы были тут же обменены на бутылку водки или проданы за бесценок. По стране стали ездить маклеры, скупавшие ваучеры и чемоданами привозившие их в Москву для продажи. Реакция населения на ваучеры подтверждала основное предположение реформаторов: россияне будут реагировать на стимулы рынка и воспримут новые идеи об акциях и частной собственности. Позже Чубайс хвалился: “Можете спросить бабушку в Смоленской области, что такое дивиденды, и, думаю, она здраво объяснит, что это такое. А между тем год или полтора назад она послала бы вас с этим вопросом куда подальше”{183}.

Некоторые предприимчивые бизнесмены вскоре начали создавать ваучерные инвестиционные фонды. Чубайс и Васильев были в восторге. “Было чувство, что мы одержали победу”, — вспоминал Чубайс. Они надеялись, что инвестиционные фонды соберут ваучеры у населения, вложат их в компании, добьются хорошего управления и доходов и будут выплачивать дивиденды инвесторам. Чубайс предсказывал, что инвестиционные фонды станут идеальным вариантом для “людей, которые хотят надежно вложить деньги и получить доход”. Чубайс вспоминал, каким странным и неожиданным все это казалось. Даже в холодной Якутии, в отдаленной северо-восточной части Сибири за тысячи километров от Москвы, был создан инвестиционный фонд! Впервые услышав об инвестиционных фондах, местный чиновник был озадачен. “Я полгода ездил по тундре и раздавал ваучеры. Что же мне теперь — снова их собирать?” — спросил он у Чубайса{184}.

Первые восторги поутихли, когда Чубайс понял, что выпустил на волю непредсказуемого и ненасытного монстра. В последовавшие за этим месяцы возникли десятки, а потом и сотни ваучерных фондов, настойчиво предлагавших свои услуги. Многие ваучерные фонды создавались компаниями, пытавшимися, не привлекая внимания, скупить собственные акции. Но были и другие, независимые и активные; крупнейший московский фонд, Первый ваучерный, собрал четыре миллиона ваучеров{185}. Вскоре фонды вышли из-под контроля. Чубайс не предполагал, что их количество будет расти так быстро. В конечном итоге около шестисот ваучерных фондов собрали 45 миллионов ваучеров. Рынок, возникший без необходимых институтов, превратился в джунгли. Недобросовестные фонды обещали фантастические дивиденды, забирали ваучеры, инвесторы же не получали ничего. Их ваучеры продавали, а вырученные деньги похищали. Управляющие одного из фондов, “Нефтьалмазинвесг”, обещавшие вложить ваучеры в добычу нефти и алмазов, скрылись, похитив около 900 тысяч ваучеров. В итоге девяносто девять ваучерных фондов исчезли без следа{186}. Люди чувствовали себя обманутыми, и их действительно обманули[22]. И это было только начало.

Ваучерная программа была начата в октябре 1992 года, несмотря на огромное давление. Съезд народных депутатов, законодательный орган, собиравшийся два раза в год, должен был возобновить свою работу 1 декабря 1992 года. Новый поток критики был неизбежен, а Чубайс до сих пор не мог привести ни одного примера продажи завода. К началу съезда ему было просто необходимо иметь хотя бы один такой пример, и он обратился за помощью к западным инвестиционным банкирам.

Одним из них был президент “Креди Суисс Ферст Бостон” Ханс Йорг Радлофф, финансист, обладавший ярким даром предвидения. После краха социалистической системы Радлофф шел на большой риск, заключая сделки с боровшимися за выживание новыми государствами Восточной Европы. Он привык к уговорам со стороны премьер-министров и к принятию судьбоносных решений относительно их способности получать кредиты на мировых рынках. Радлофф, сын владельца кожевенного завода в Германии, помнивший о том, как восстанавливался их завод после Второй мировой войны, испытывал противоречивые чувства в отношении хаоса, который он видел в постсоветской России. Радлофф ясно осознавал, какое наследие оставил советский социализм. Он знал, какой абсолютной властью пользовалась в стране коммунистическая партия, какой страх она временами внушала и какой вакуум образовался с ее исчезновением. Кому достанется огромное количество заводов, шахт, магазинов, складов, оставшихся без хозяина? Радлофф сильно сомневался, что этот вопрос может быть решен рационально, но его привлекала возможность разбогатеть{187}. Первая встреча с молодыми российскими реформаторами, состоявшаяся в начале 1992 года, прошла неудачно: они отказались от предложенной помощи. Он уехал с мыслью о том, что они безнадежно наивны, и поклялся не возвращаться. Но он вернулся, потому что считал, что “нельзя упустить самый большой развивающийся рынок в истории”.

Через одного из знакомых Радлофф пригласил на работу молодого специалиста в области финансов Бориса Йордана, выходца из семьи русских эмигрантов, ярых антикоммунистов, поселившихся в Нью-Йорке. Йордан, розовощекий молодой человек с детским лицом, которому в то время исполнилось двадцать пять лет, был невероятно энергичен. Его дед воевал против большевиков на стороне белых, и Йордан мечтал о возможности поехать в Россию. Ребенком он говорил дома по-русски и сдал экзамен, позволявший поступить на дипломатическую службу. Но в Госдепартаменте ему сказали, что его никогда не пошлют в Россию в качестве дипломата. В то время он занимался сделками по продаже самолетов в Латинской Америке. “Мне нравилась атмосфера ведения переговоров, — вспоминал Йордан. — Но разве не лучше заниматься этим в стране, язык которой ты знаешь?”{188}

Радлофф нанял Йордана и отправил его в Москву. “Я предчувствую перемены, — сказал он Йордану. — Поезжай и выясни”.

Йордан поехал со Стивеном Дженнингсом, высоким тридцатидвухлетним новозеландцем с квадратной челюстью, настолько же спокойным, насколько Йордан был легко возбудимым. Дженнингс, большой спец по части политики, отличился в 1980-е годы в ходе приватизации в Новой Зеландии, участвовал в проекте Всемирного банка по реструктуризации банковской системы Венгрии, когда Радлофф предложил ему работу в Москве. “Когда я в первый раз зашел в его кабинет, у Стивена все было завалено книгами”, — рассказывал мне Йордан, вспоминая их первую встречу в Лондоне. “Он писал книги о приватизации, ему нравилась эта тема. Меня она не интересовала. Меня интересовало, как делать деньги”.

Но первые впечатления, полученные Йорданом во время ознакомительных поездок в Москву, были удручающими. Рынков еще не было. “Стивен, — сказал он Дженнингсу, — если в этой стране не появятся рынки, мне здесь нечего будет делать”.

Приехав в Москву, Йордан и Дженнингс стали часто появляться в холодных пустых офисах Госкомимущества. Приносили русским сотрудникам канцелярские принадлежности, в которых те нуждались, кофе и идеи. “Приходило много ленивых и самоуверенных инвестиционных банкиров, предлагавших свои услуги за деньги”, — рассказывал представитель одной из западных стран, находившийся там в первые месяцы. Но Йордан и Дженнингс казались другими: они все время находились поблизости. “Креди Суисс Ферст Бостон” стал оказывать помощь приватизационному агентству. “Оба под метр девяносто, всегда рядом, всегда готовы помочь”, — вспоминал о Йордане и Дженнингсе иностранный бизнесмен.

Они пришли к Чубайсу и договорились с ним о том, что консультации по первым аукционам будут давать бесплатно. Это была идея Рад-лоффа. “Ни у кого не берите денег, — говорил он своим молодым подопечным. — Если мы готовы рисковать, зная, что шансы на успех равны 20 процентам, то можно и не брать денег. Тогда они не смогут обвинить нас в том, что мы наживаемся на их провале”. “Мы решили, что не можем упустить самый большой развивающийся рынок в истории, — вспоминал Радлофф, — но мы не могли прийти на него и сказать, что собираемся делать деньги. Посмотрим, что получится через два-три года, сказал я им, о доходах не беспокойтесь”{189}.

Чубайс принял их предложение. Дженнингс был поражен, когда приехал в Москву и увидел, что всю Россию собирается распродать “крошечная группа людей, опираясь на крошечные обрывки законодательства”. Это было “похоже на первый шаг восхождения на Эверест, вот как это воспринималось”{190}.

Перед ними стояла задача организовать продажу старой кондитерской фабрики “Большевик” в Москве. Основанная в 1855 году одним швейцарским кондитером, она была позже национализирована советской властью и славилась замысловато украшенными тортами и печеньем. В течение месяца Йордан и Дженнингс, не считаясь со временем, пытались убедить и уговорить руководителей предприятия и его рабочих. За бесконечными чашками чая с печеньем Йордан объяснял основы американского законодательства — например, смысл права справедливости и значение внешнего права собственности. В результате этой первой продажи руководство и рабочие сохранили за собой 51 процент компании, а оставшиеся 49 процентов были предложены населению в обмен на ваучеры. Готовясь к важному событию, Йордан и Дженнингс построили павильон на берегу Моск-вы-реки в расчете на тысячи посетителей. Давки не было, но в первый же день пришли несколько сотен человек, чтобы приобрести акции за ваучеры. Сидя в заднем помещении, Йордан и Дженнингс взволнованно следили за ходом аукциона, глядя на экран компьютера. Они не могли поверить своим глазам. Дженнингс незадолго за этого участвовал в продаже почти такой же кондитерской фабрики в Восточной Европе, которую компания “Пепси” приобрела примерно за 80 миллионов долларов.

Фабрика “Большевик” была продана за 654 тысячи долларов.

“Мы посмотрели друг на друга и сказали: “В этой сделке мы оказались не на той стороне”, — вспоминал Йордан. — Нужно было не представлять правительство. Нужно было покупать акции!”

“Увольняемся!” — сказали они друг другу.

Йордан и Дженнингс стали свидетелями начала преобразования России. Предстояла не просто продажа огромного количество фабрик, шахт, заводов, а дешевая распродажа по бросовым ценам, если сравнивать с другими странами мира. Чубайсу было все равно, для него был важен сам процесс перераспределения. Но вскоре запах денег привлек самых разных инвесторов: иностранцев с огромными капиталами, акул, стервятников и аферистов.

Гайдар, реформатор-“камикадзе”, считавший, что продержится всего несколько месяцев, был смещен с должности под давлением съезда народных депутатов в декабре 1992 года, менее чем через год после своего назначения, как раз тогда, когда Чубайс продавал фабрику “Большевик”. Чтобы умиротворить промышленное лобби, Ельцин заменил Гайдара невозмутимым Виктором Черномырдиным, некогда занимавшим пост министра нефтяной и газовой промышленности СССР и превратившим свою монополию в “Газпром”, крупнейшую компанию России. Молодым реформаторам это назначение, казалось, не предвещало ничего хорошего. Первые слова Черномырдина поразили их. “Я за реформы, за настоящий рынок, — сказал он, — а не за базар”{191}.

Но хуже всего было то, что кошмарный сон Гайдара — гиперинфляция, при которой цены стремительно взмывают вверх, — быстро становился реальностью. Инфляции способствовали огромные кредиты, которые Центральный банк России закачивал в экономику по воле “красных директоров”, директоров промышленных предприятий советской эпохи и их покровителей в Верховном Совете. Летом парламент назначил директором Центрального банка Виктора Геращенко, и бывший советский банкир с готовностью открыл шлюзы для новых кредитов. Центральный банк давал кредиты заводам под 10—25 процентов годовых, а инфляция составляла 25 процентов в месяц{192}. Поток кредитов мало способствовал оживлению промышленности, но оказывал негативное воздействие на экономику, вызывая инфляцию, имевшую и политические последствия, поскольку люди видели, как тают их деньги. Бергер рассказывал, как пытался убедить Гайдара проявить сочувствие к пострадавшим людям. Но Гайдар настаивал на том, что с точки зрения экономики рублевые накопления были просто цифрами на бумаге. В действительности они давно были потрачены Советским Союзом на гонку вооружений. Деньги были просто “цифрами на счетах людей”.

— Егор, — настаивал Бергер, — нам нужно, по крайней мере, пообещать людям, что через пять или семь лет ты им все вернешь. Не ты, так другие, это неважно.

Гайдар отказался давать обещание, сказав, что не может обманывать людей.

— Не обманывай, но используй немного популизма! — уговаривал Гайдара Бергер с растущим раздражением. — Скажи: “Да, мы вернем деньги позже. Все украли красные бандиты”.

— Нет, — серьезно ответил Гайдар. — Я знаю, что мы не сможем вернуть их позже. Я не могу обманывать людей.

— Пообещай! — закричал Бергер. — Иначе ты не сможешь работать.

— Нет, — сказал Гайдар. — Мы не имеем права так поступать{193}.

Уход Гайдара сделал Чубайса уязвимым. Его беспокоило усиливавшееся противодействие реформам. Чубайс подумывал даже, не уйти ли ему вместе с Гайдаром, но согласился остаться и закончить начатую им работу{194}. Верховный Совет рассматривал проект закона, полностью блокировавшего приватизацию. В декабре Ельцин предупредил, что реформе грозит “серьезная опасность”, которая усугубилась, когда он пошел на прямую конфронтацию с коммунистами и националистами в парламенте. Критиков Ельцина возглавляли Хасбулатов и вице-президент Александр Руцкой, ветеран войны в Афганистане и бывший генерал, отзывавшийся о молодом правительстве Гайдара как о “мальчиках в розовых штанишках”. Ельцин призвал к проведению референдума по реформам, и Чубайс с головой ушел в его подготовку. К зиме 1992 года Чубайс начал приватизацию небольших магазинов, но еще не продал заводы. Процесс еще не стал необратимым. “Его еще можно было задушить в колыбели”, — считал сам Чубайс{195}.

Напряженность между Ельциным и парламентом нарастала. Владимир Шумейко, в то время первый заместитель премьер-министра, показал Чубайсу пистолет, который носил с собой. “Он сказал, что носит его недавно, и если Хасбулатов попытается его арестовать, то будет стрелять и наверняка убьет 5—10 человек, — вспоминал Чубайс. — И хотя, с одной стороны, это была чушь, с другой стороны, я думаю, это была правда; он действительно застрелил бы человек пять. Ситуация была довольно опасной”{196}.

Референдум по ельцинским реформам был назначен на 25 апреля 1993 года и стал поворотным моментом. Участникам референдума задали четыре вопроса: і) Поддерживаете ли Вы Ельцина? 2) Поддерживаете ли Вы экономическую политику Ельцина? 3) Хотите ли Вы досрочных выборов президента? 4) Хотите ли Вы досрочных выборов парламента?

Идея проведения референдума была рискованной: если бы Ельцин потерпел поражение, оно стало бы крахом всего того, что он собою символизировал. Команда Ельцина организовала кампанию под лозунгом, состоявшим из коротких ответов на вопросы референдума: “Да, да, нет, да”. Чубайс представил референдум как противоборство между народом и политиками. “Наша основная поддержка — это люди, — утверждал он на пресс-конференции за четыре дня до референдума. — Люди, ставшие акционерами своих предприятий, люди, обменявшие свои приватизационные ваучеры на акции предприятий, люди, получившие право приобрести магазины и рестораны”.

Чубайс был уверен, что если они потерпят поражение на референдуме, его борьба за приватизацию окажется напрасной. Недели, предшествовавшие голосованию, он провел в отчаянной борьбе против законопроектов и резолюций Верховного Совета, способных блокировать приватизацию. Был момент, когда, ничего не сказав Ельцину или Черномырдину, он подготовил распоряжение, резко отменяющее всю программу приватизации и, положив его в карман, пришел в парламент, где был готов, если необходимо, пожертвовать своим проектом и возложить ответственность на Хасбулатова. Чубайс не реализовал этот замысел, но был готов на все. Когда коммунисты в Челябинске, на Урале, попытались организовать в своей области выступления против приватизации, Чубайс немедленно прилетел туда и публично выступил против них. Но народ не слышал тирад, которые Чубайс в течение четырех часов обрушивал на челябинского губернатора в Москве. Чубайс обещал, что не оставит его в покое. “Я вас просто задушу”, — пригрозил Чубайс{197}.

Чубайс не разрешал говорить об этом, но он использовал секретное оружие, чтобы помочь Ельцину победить на апрельском референдуме. Чубайс неофициально встретился с Джорджем Соросом, знаменитым финансистом и филантропом, родившимся в Венгрии, который приехал в Москву, чтобы начать осуществление программы помощи ученым. Сорос согласился финансировать кампанию в поддержку Ельцина, приуроченную к референдуму, в первый, но не в последний раз придя на помощь реформаторам. Представитель Чубайса, гражданин одной из западных стран, поехал в Швейцарию и оформил перевод миллиона долларов, полученного от Сороса, на офшорные счета, которыми Чубайс мог пользоваться в ходе кампании. Эти деньги помогли сторонникам Ельцина организовать рекламную акцию, заглушившую голоса оппозиции[23].

Чубайс перестал разговаривать с Хасбулатовым. В кулуарах парламента, утверждал он, “открыто говорили, что готовят для нас тюремные камеры”. Чубайс сказал мне также, что вечером 24 апреля, накануне голосования, он “сидел в своем министерском кабинете и уничтожал документы, потому что понимал: если Ельцин потерпит поражение на референдуме, Хасбулатов не пожалеет своих противников”.

Как известно, Ельцин одержал победу на референдуме. 58 процентов голосовавших выразили ему доверие, а 52 процента одобрили экономические реформы. Угроза, нависшая над приватизацией, была снята. Референдум дал Ельцину передышку до вооруженного столкновения с парламентом, которое произошло в октябре. Однако к этому времени значительная часть российской промышленности уже шла по пути приватизации. Дороги назад не было.

“Если проблема только в том, что богатые приобретут собственность, — размышлял однажды Чубайс, — то я уверен, что так и должно быть”{198}. В лозунге приватизации говорилось о миллионах владельцев акций, и действительно, ваучерная программа затронула миллионы людей. Но на следующем этапе собственность в России была перераспределена еще раз: теперь она попала в руки немногих, тем самых “нескольких миллионеров”. Это были люди, обладавшие смелостью и умом и пришедшие к тому же выводу, к которому пришли Йордан и Дженнингс в день приватизации кондитерской фабрики “Большевик”. Россия обладала невероятными сокровищами, и Чубайс практически даром раздавал ключи от них всем, кто был достаточно дальновиден, чтобы взять их.

Одним из них стал Уильям Броудер, внук Эрла Броудера, руководителя Коммунистической партии США (1932—1945)- Биллу Броудеру очень хотелось увидеть Россию, родину своих предков. Окончив Стэндфордскую школу бизнеса и приобретя опыт участия в приватизации в Польше, он уехал в Лондон и стал там работать в банке “Саломон Бразерз” в качестве специалиста по России. У Броудера особый нюх на деньги, и он не без иронии подметил как-то, что это оказалась работа для одиночки: никто не верил, что в России можно заниматься бизнесом. Его босс однажды вручил ему несколько чеков на представительские расходы и велел отправляться в Россию и на месте разобраться, можно ли там что-нибудь найти.

Броудер взялся консультировать по вопросам приватизации рыболовецкую флотилию в северном порте Мурманске. По сведениям, полученным им от начальника флотилии, она состояла из ста кораблей, каждый из которых стоил в свое время двадцать миллионов долларов. Руководство флотилии имело право приобрести 51 процент компании за сумму, равную двум с половиной миллионам долларов. Броудер взял чистый лист бумаги и быстро подсчитал. “Я подумал в тот момент, — вспоминал Броудер, — что в качестве инвестиционного банкира мне в России не разбогатеть. Зато в качестве инвестора я тут заработаю кучу денег”. Броудер вернулся и стал подсчитывать стоимость других компаний, особенно в нефтяной промышленности. “Конечно, то же самое было и с нефтью!”{199}

В итоге Броудер создал крупнейший частный инвестиционный фонд в России. Но тогда, в самом начале, богатства России выглядели сомнительно, перспективы казались неопределенными. Компании не располагали никакой открытой финансовой информацией, их руководители проявляли недоверчивость, маркетинговых планов и бизнес-планов не существовало. Риск был невообразимо велик. В Лондоне Броудера сначала встретили с недоверием и сомнением. “Я бегал по банку “Саломон Бра-зерз”, пытаясь найти кого-нибудь, кто выслушал бы мой рассказ о самой невероятной инвестиционной возможности в истории”, — говорил он мне. Наконец он получил разрешение инвестировать 25 миллионов долларов, мизерную сумму для одного из крупнейших инвестиционных домов, но значительную для России в то время. Броудер постарался скупить как можно больше ваучеров, а затем приобрел акции малоизвестных компаний. У Броудера имелось преимущество. В Москве он был знаком с человеком, занимавшимся торговлей нефтью и имевшим кое-какую информацию о приватизируемых компаниях, особенно нефтяных. “В то время уже сами названия компаний, а также сведения о приблизительных объемах производства и запасах нефти представляли собой очень ценную информацию”, — вспоминал Броудер. У него имелась сводная таблица этих данных, но он ее никому не показывал. Он обладал возможностью первым делать выгодные инвестиции, потому что конкуренты пребывали в неведении.

В то время не каждый мог разглядеть, что скрывалось в тумане отчаяния, окутавшем российскую экономику. Почти каждый день появлялись новые сообщения о банкротстве заводов, о рабочих, не получающих зарплату, о простаивающих сборочных конвейерах и бедственном положении в промышленности. Кто захотел бы купить старый советский завод в условиях отсутствия конкурентного рынка, с устаревшим оборудованием, без наличия серьезной отчетности и с тысячами зависящих от него рабочих? Не слишком радужная перспектива. Руцкой, мятежный заместитель Ельцина, заявил, что реформаторы “превратили Россию в экономическую свалку”.

Действительно, большие деньги были не в собственности, а в финансах. Валютная спекуляция, торговля золотом и драгоценными металлами, операции с ценными бумагами нефтяных компаний — вот что приносило прибыль в первые постсоветские годы. Смоленского, посвятившего себя банковскому бизнесу, явно не интересовали советские заводы. Он зарабатывал огромные деньги на спекуляциях, связанных с изменениями курсов рубля и доллара. Гусинский укреплял свой альянс с Лужковым, делая деньги на недвижимости и используя вклады городского правительства в своем банке.

Но некоторые русские имели представление о том, что скрывается за дверью, которую открывал Чубайс. Ходорковский скупил огромное количество ваучеров. Его банк МЕНАТЕП был одним из крупных игроков на рынке ваучеров несмотря на то, что Ходорковский знал о бедственном положении российской промышленности. “Идеализм, — сказал мне Ходорковский в ответ на вопрос о его решении покупать ваучеры. — Я с детства мечтал стать директором завода. Мои родители всю жизнь работали на заводе. Я всегда был уверен и уверен до сих пор, что самое важное — это промышленность”. Но, как и многие другие, Ходорковский действовал наугад. Он не мог определить, какие заводы были потенциально прибыльными, поэтому он купил их сразу много. Используя связи, он смог приобрести большое количество заводов на так называемых инвестиционных тендерах, где победитель обещал сделать инвестиции позже, но редко выполнял свои обещания. Журналистка Юлия Латынина говорила, что Ходорковский с неистовой решимостью превратил МЕНАТЕП в первый российский инвестиционный банк. “В 1994—1995 годах ни один банк не окучивал промышленность с таким размахом и всеядностью”, — писала она позже{200}. Ходорковский приобретал большие пакеты акций деревообрабатывающих предприятий, заводов, производящих титан, медь, трубы, других промышленных объектов, общее количество которых перевалило за сотню. Ходорковский сказал мне, что обратился к фирме “Андерсен консалтинг”, чтобы та произвела оценку приобретенных им акций. Консультанты по менеджменту сказали ему, что он создал нечто, напоминающее южнокорейский промышленный конгломерат. Они объяснили Ходорковскому, что все это может функционировать наподобие корпорации “Самсунг”. Это сравнение не показалось ему привлекательным. “Когда они закончили, — рассказывал Ходорковский, — я сказал им, что так не пойдет”. Вскоре он решил сделать ставку на самое ценное сокровище — нефть.

За закрытыми воротами заводов проводились гигантские распродажи по бросовым ценам. Судя по количеству ваучеров и их уличной цене, общая стоимость российской промышленности составляла менее 12 миллиардов долларов. Другими словами, собственный капитал всех российских предприятий, включая нефтяную и газовую промышленность, часть транспорта и большую часть обрабатывающей промышленности, был меньше, чем у производящей диетические завтраки компании “Келлогг” или пивного концерна “Анхойзер-Буш”. Поскольку при проведении приватизации были введены специальные ограничения, направленные против иностранцев, “Газпром” в ходе ваучерного аукциона был оценен меньше чем в 228 миллионов долларов, или примерно в одну тысячную часть той суммы, в которую оценивали его иностранные инвестиционные банки. Рыночная стоимость знаменитого ЗИЛа, производившего грузовые автомобили и лимузины, на котором работали 100 тысяч человек, составила іб миллионов долларов. Рыночная стоимость гигантского Горьковского автомобильного завода, производящего автомобили “Волга”, составила 27 миллионов долларов. Автомобильный завод был настолько прибыльным, что его руководители, используя государственные кредиты, приобрели через подставные фирмы 1,8 миллиона ваучеров и попытались приобрести завод для себя, но афера была раскрыта, и им помешали это сделать. Рыночная стоимость двух известных всей России предприятий, Уралмаша и Пермского моторостроительного завода, составила 4 и 6 миллионов долларов соответственно. В то время как рыночная стоимость американских компаний обычно определяется из расчета 100 тысяч долларов на одного сотрудника, стоимость российских компаний на ваучерных аукционах определялась из расчета от 100 до 500 долларов на одного сотрудника, или в двести раз дешевле{201}.

Йордан ежедневно скупал российские ваучеры у ограниченного круга русских брокеров, а затем перепродавал иностранным инвесторам с огромной прибылью. И хотя он обратил внимание на смехотворно низкую стоимость заводов, Йордан не стал вкладывать деньги в заводы, а развил бурную деятельность в качестве посредника, покупая и продавая ваучеры, которые часто пользовались повышенным спросом перед крупными аукционами. Йордан долго не мог найти место для хранения горы ваучеров и наконец остановился на помещении в подвале многоэтажного здания напротив российского Белого дома. В советские времена здесь располагался Совет экономической взаимопомощи социалистического блока. Именно в этом здании находились теперь офисы Лужкова и Гусинского. Каждый вечер, завершив скупку ваучеров, брокеры с риском для себя доставляли их в подвал здания СЭВ, где Йордан занимался проверкой документации. Поскольку они имели дело с сотнями тысяч ваучеров, эта процедура превращалась в настоящий кошмар. Однажды вечером Йордан заметил, что один из клерков режет ножницами презервативы, а затем использует получающиеся резиновые колечки, чтобы скреплять пачки ваучеров. Обычных канцелярских резинок у них еще не было.

В октябре 1993 года, во время вооруженной конфронтации между Ельциным и сторонниками жесткой линии оппозиции в российском парламенте, сотрудники Йордана и Чубайса пережили несколько страшных часов. Они боялись, что восставшие националисты и оппозиционеры, ведомые Руцким и Хасбулатовым, ворвутся в комнату с ваучерами, находившуюся в доме через дорогу. Ваучеры, стоившие десятки миллионов долларов, основа всей приватизационной программы, в одно мгновение могли превратиться в дым. Но антиельцинские силы в Белом доме так и не узнали об этом. Хранилище ваучеров осталось в неприкосновенности{202}.

В начале 1994 года на Западе наконец-то поняли, что российская промышленность станет новым Клондайком. Ельцин добился принятия новой конституции, давшей ему широкие полномочия и новый законодательный орган. Старый Верховный Совет ушел в прошлое. Йордан вспоминал, что в марте 1993 года, до того, как Ельцин одержал победу на референдуме, он тщетно пытался заинтересовать иностранных инвесторов ваучерами. “Я приходил, чтобы рассказать о России, а меня никто не хотел пускать в свой кабинет, — рассказывал он. — Это никого не интересовало. За три недели я объездил весь мир. В ноябре я отправился в новую поездку. Передо мной начали открываться двери. А в марте 1994 года весь мир хотел знать, кто я”.

Между декабрем 1993 и июнем 1994 года, когда закончился ваучерный этап приватизации, через Йордана и Дженнингса прошло 16 346 070 ваучеров, более го процентов их общего количества. Иностранные инвесторы были заинтересованы в приобретении российских акций, хотя зачастую ничего не знали о компаниях, акции которых покупали. Даже такая крупная нефтяная компания, как ЛУКойл, могла предложить своим инвесторам лишь финансовую информацию, свободно умещавшуюся на одной страничке.

Поворотный момент наступил в мае 1994 года, когда в журнале “Экономист” была опубликована статья под заголовком “Распродажа века”, в которой были приведены точные данные, свидетельствовавшие о том, что российская собственность стоила очень дешево по сравнению с аналогичной собственностью в других странах мира. В статье отмечалось, что акции фабрики “Большевик” продаются и покупаются по цене 53 доллара за акцию, в три раза дороже, чем во время приватизации 1992 года. Но все же рыночная цена фабрики “Большевик” в пересчете на тонну выпускаемой продукции равнялась 9 долларам, а польской кондитерской фабрики “Ведел” на местном фондовом рынке — 850 долларам{203}.

По воспоминаниям Броудера, сразу же после появления статьи в журнале “Экономист” среди его коллег в Лондоне, раньше не обращавших на него никакого внимания, вырос интерес к России. “Я сидел в торговом зале и вдруг увидел у своего стола всех директоров-распорядите-лей. “Билл, — сказали они, — ты, оказывается, занимаешься интересными вещами. Можешь купить для нас акции ЛУКойла”?

Несмотря на политический кризис, длившийся два года, Чубайс выполнил свое главное обещание — передать государственную собственность в частные руки. За двадцать месяцев через ваучерные аукционы прошло около четырнадцати тысяч фирм. Были приватизированы тысячи небольших магазинов и предприятий; всего около 70 процентов экономики перешло в новый частный сектор.

Окажутся ли новые собственники более эффективными, чем советские хозяева? В конце периода массовой приватизации, в середине 1994 года, наблюдалось много опасных признаков. Рожецкин проехал по российской глубинке, посмотрел на заводы, и оказалось, что многие собственники, с которыми он встречался, не были заинтересованы в развитии так дешево купленных ими предприятий. Вместо этого они занимались выведением активов и выкачиванием денежной наличности. Идеи о приобретении навыков корпоративного управления, о дисциплине и об эффективных собственниках казались чем-то далеким, едва зарождающимся.

Но Чубайса это не беспокоило. Уроки управления и собственности будут усвоены позже. Если собственники плохие, они разорятся. “Только и всего, — говорил он. — Если и второй собственник плохой, он тоже разорится. А если хороший, то не разорится”{204}.

В конце 1994 года Чубайс был полон энтузиазма в отношении будущего собственности, освобожденной им от государства. “Все, что мы уже сделали, убедило меня, что наша страна стоит на пороге инвестиционного бума, — сказал он. — И это не фантазии”.

Однажды, когда массовая приватизация уже была закончена, Рад-лофф сидел за столом напротив Чубайса. Радлофф, которому всегда были присущи прямолинейность и скептицизм, посмотрел на Чубайса и спросил его напрямик: “Что вы сделали для России?”

Чубайс, обладавший железными нервами и непоколебимо веривший в возложенную на него миссию, ответил: “Я приватизировал власть. Я покончил с коммунистической системой”.

Радлофф онемел, потому что сказанное Чубайсом не укладывалось в голове и в то же время было правдой.


Глава 7. Владимир Гусинский | Олигархи. Богатство и власть в новой России | Глава 9. Легкие деньги