home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 16. Крутые меры и серебряные пули

Машина грез Владимира Гусинского стартовала 22 ноября 1998 года с мыса Канаверал, всего через пять лет после того, как он с двумя отчаявшимися тележурналистами разработал невероятный план создания собственного телевизионного канала. На побережье Флориды Гусинский с тревогой наблюдал за тем, как ракета “Дельта II” вывела на орбиту его новый спутник “Бонум-1” весом 1425 килограммов, способный передавать сигналы десятков телевизионных каналов непосредственно в дома жителей европейской части России. Вглядываясь ввысь, Гусинский испытывал огромную гордость: его спутник был первым спутником, построенным американской фирмой для клиента из бывшего Советского Союза{568}. После запуска мощный спутник модели “Хьюз-376” развернул круглую антенну двухметрового диаметра и начал полет, рассчитанный на одиннадцать лет, передавая новостные и развлекательные программы в цифровом формате на фирменные зеленые спутниковые антенны НТВ-Плюс.

Гусинский мечтал о том, что антенны НТВ-Плюс покроют территорию России, связав миллионы зрителей с его спутником. Эта мечта была неразрывно связана с судьбой российской экономики. Гусинский рассчитывал на появление нового среднего класса, на то, что миллионы семей захотят — и смогут себе позволить — заплатить 299 долларов за спутниковую антенну, чтобы иметь возможность круглые сутки смотреть кино, спортивные состязания, новости, детские программы и другие каналы, которые он надеялся им когда-нибудь предложить.

И в техническом, и в финансовом отношении планы Гусинского были чрезвычайно амбициозными. Управление спутником осуществлялось с новой наземной станции, построенной им под Москвой. Гусинский собирался также построить новую просторную студию для выпуска телевизионных программ НТВ. За год он выпускал триста часов телевизионных мыльных опер. Всего через пять лет после создания НТВ он уже считал себя владельцем одной из крупнейших медиакомпаний в Европе.

Он старался охватить сразу три уровня российского телевидения: спутникового, НТВ-Плюс, передающего сигнал непосредственно в дома телезрителей; традиционного, транслирующего сигнал его флагманского канала НТВ через телевизионную башню; и кабельного, с помощью недавно созданной телевизионной сети ТНТ, начавшей осваивать российские регионы.

Но 17 августа 1998 года, в самый неподходящий для Гусинского момент, произошло падение рубля. Первая волна девальвации побудила зарождавшийся средний класс уменьшить расходы на посещение ресторанов, приобретение электроники и на развлечения. Гусинскому это напомнило автомобильную катастрофу, снятую замедленной съемкой; потребовалось какое-то время, чтобы осознать случившееся, но оно было неизбежно. В конце 1998 года количество подписчиков НТВ-Плюс достигло 180 000, но через год оно снизилось до 109 000, хотя первоначальный план предусматривал полмиллиона подписчиков или больше. Хуже того, многие из подписчиков Гусинского не могли оплатить свои счета. Тогда же, в конце 1998 года, потерпел крах рынок телевизионной рекламы, причем произошло это особенно болезненным для Гусинского образом. Девальвация внезапно сделала импортные товары более дорогими, а ведь именно они были основными объектами телевизионной рекламы, предлагавшей американскую зубную пасту и японскую электронику. После 17 августа доходы НТВ от рекламы сократились на две трети{569}.

Гусинский внес коррективы в свои планы: отказался от дополнительных студий НТВ, отказался от мечты о строительстве кинотеатров и оставил надежду на то, чтобы выпустить в обращение свои акции на Уоллстрит, что являлось важнейшей частью его стратегии расширения. “Начался кризис, и все было кончено”, — сказал он мне спустя несколько лет. Гусинский пострадал из-за того, что неудачно выбрал время и возлагал слишком большие надежды на будущее, он пострадал из-за внезапного падения уровня благосостояния среднего класса, на который он так рассчитывал. Гусинский был продуктом собственного стремительного роста на начальном этапе. Он действовал по принципу: создавай — и клиенты придут. План создания собственного спутникового телевидения был основан на европейских и азиатских моделях, предусматривавших интенсивные инвестиции в течение первых пяти лет. Прибыль ожидалась позже, на седьмой или восьмой год. У Гусинского прибыльные годы еще не наступили. Теперь, как во время отлива, денежные потоки изменили направление; затраты Гусинского были велики, а доходы сокращались. Ему приходилось расплачиваться за дорогой спутник, на покупку которого он занял 123,7 миллиона долларов у американского Экспортно-импортного банка, не получая ожидаемой прибыли. “Что такое бизнес, особенно тот, который создал ты сам? — рассказывал мне Гусинский, оглядываясь на свои прошлые беды. — Его можно сравнить с велогонщиком, стремительно мчащимся вперед. Он наклоняется вперед и быстро крутит педали... потому что если он не будет их крутить, то упадет и сломает себе шею. Чтобы стать первым, нужно двигаться быстро”.

Гусинский упал. Экономический кризис был похож на участок дороги, покрытый гравием, и велосипед выскользнул из-под него. В финансовом отношении спутник оказался обузой. Президент НТВ Игорь Мала-шенко утверждал позже, что это была самая большая ошибка Гусинского как бизнесмена. Сам Гусинский и те, кто был близок к нему, считали спутник символом раннего стиля предпринимательской деятельности Гусинского: мечта о невозможном и надежда на то, что она сбудется. Но экономический кризис сделал мечту неосуществимой. Гусинский не смог достаточно быстро изменить свой подход.

“Мои партнеры говорили мне, что я совершаю глупость, пытаясь построить империю”, — сказал Гусинский. Они хотели, чтобы Гусинский откладывал прибыль на черный день, а не вкладывал ее снова в бизнес. Гусинский объяснял им, что спутник — лучший способ обеспечить телевизионное вещание в стране с устаревшей инфраструктурой. Он доказывал мне, что вложил в НТВ-Плюс 1,2 миллиарда долларов, полученных в виде прибыли и кредитов. Но он не предвидел падения рубля. “Ошибка заключалась в том, что мы считали Россию достаточно стабильной, чтобы вкладывать капитал в бизнес и развитие”[55].

В своих бедах после падения рубля Гусинский был не одинок. Березовскому, по-прежнему пытавшемуся играть роль мастера политического шахер-махера, угрожали арест или изгнание из страны в связи с открыто враждебным отношением к нему со стороны премьер-министра Евгения Примакова. Не имея возможности вернуть долги, Ходорковский начал грязную кампанию с целью избавиться от западных кредиторов и миноритарных акционеров. Банк Смоленского закрылся, а сам Смоленский исчез из поля зрения общественности. Лужков благополучно пережил экономический кризис, и какое-то время его считали потенциальным преемником Ельцина. Но его политические устремления были быстро и грубо пресечены. Счастливые дни остались позади.

В конце осени события приняли для олигархов особенно зловещий оборот. Россияне были возмущены и напуганы экономическим кризисом, и начались поиски козлов отпущения. Недостатка в потенциальных мишенях не было. Опрос общественного мнения, проведенный в Москве через две недели после начала кризиса, показывал, что Виктор Черномырдин, Борис Ельцин и Сергей Кириенко были первыми, кого называли люди в ответ на вопрос “Кто виноват?”. За ними шли олигархи, банкиры и финансисты, а следом — парламент, реформаторы и Центробанк{570}.

Самые зловещие угрозы исходили от радикально настроенного парламентария-коммуниста Альберта Макашова, грубого и мстительного человека, который был арестован в 1993 году за участие в вооруженном штурме телевизионного центра “Останкино” во время конфликта Ельцина с парламентом. Еще в 1996 году магнаты опасались волны антисемитизма; теперь Макашов снова пытался поднять ее. и ноября он обрушился на Березовского. “Не ведите себя как жид, — сказал он, употребив слово, оскорбительное для еврея. — Дайте стране... один или два миллиарда своих зеленых денег, и страна успокоится”. Лидер коммунистов Геннадий Зюганов отказался публично осудить Макашова, сказав, что Макашову как члену партии объявлен выговор, и этого достаточно. Затем Зюганов присоединился к нападкам на еврейских банкиров, воскрешая антисемитскую риторику советской эпохи. “Наш народ — не слепой, — сказал Зюганов. — Он не может закрывать глаза на агрессивную, деструктивную роль сионистского капитала в разрушении экономики России и разграблении ее собственности, принадлежащей всем. Народ все лучше понимает, что причина всех нынешних неприятностей заключается в преступном антинародном курсе захватившей власть наднациональной олигархии”{571}.

Через некоторое время стало очевидно, что Макашов и Зюганов плохо представляют истинную ситуацию. Их попытка разжечь ненависть после резкого падения рубля, казалось, представляла угрозу, но через несколько месяцев обстановка разрядилась, народ не подхватил их боевой клич, зовущий на борьбу с еврейскими банкирами. Антисемитизм оставался скрытой силой в некоторых слоях российского общества, олигархи не пользовались популярностью у значительной части населения, но искра не разгоралась. Возможно, антисемитские настроения ослабли из-за того, что больше не пользовались поддержкой государства; возможно, желание выжить в трудные времена было сильнее, чем желание ненавидеть.

Ущерб олигархам наносило не общественное мнение, а междоусобные войны с внешними инвесторами, друг с другом и с Кремлем. В течение двух с половиной лет после падения курса рубля олигархи вели дорогостоящую самоубийственную борьбу, мотивами которой были жажда власти и алчность. Эта глава посвящена четырем конфликтам такого рода. Они не стали концом олигархов, но служат символом заката ревущих 1990-х и эпохи Ельцина, в которой олигархи сыграли такую заметную роль.

Тяжелые времена подразумевают крутые меры, а Михаил Ходорковский был в этом деле мастером. Сначала, когда ему достался ЮКОС, Ходорковский, по словам одного из бывших сотрудников банка МЕНАТЕП, послал триста лучших сотрудников своей службы безопасности в Сибирь, чтобы насильственно завладеть нефтяными скважинами и нефтеперерабатывающими заводами. Центры нефтедобывающей промышленности, такие, как Нефтеюганск, были печально известны своими преступными группировками, выкачивавшими деньги из нефтяной промышленности. Ходорковский уделил особое внимание бухгалтерам и руководителям финансовых органов своих новых предприятий. Бывший сотрудник МЕНАТЕПа рассказал мне, что Ходорковский посетил всех финансовых директоров и главных бухгалтеров дочерних компаний, чтобы лично сказать им: “Теперь вы знаете, на кого работаете, относитесь к своим обязанностям серьезно”. По правилам победитель получал все.

Летом 1998 года, накануне кризиса, рабочие в Нефтеюганске провели митинг, чтобы выразить свое недовольство тем, что ЮКОС в течение нескольких месяцев не выплачивал им зарплату. Руководил митингом мэр города Владимир Петрухов. В июне он направил Ельцину, Кириенко и другим телеграммы, в которых обвинил Ходорковского и ЮКОС в том, что они “душат” город. На митинге один из участников держал плакат с надписью “Ходорковского к ответу”. 26 июня Петрухов был застрелен по дороге на работу. Убийцу не нашли. В ЮКОСе отрицали какую-либо причастность к преступлению.

После дефолта в своих отношениях с западными кредиторами и миноритарными акционерами Ходорковский пользовался тактикой выжженной земли. Он хотел избавиться от них и присвоить себе весь ЮКОС целиком или, по крайней мере, большую его часть. Когда истек девяностодневный мораторий, МЕНАТЕП не выполнил обязательств по погашению кредита в размере 236 миллионов долларов, предоставленного японским банком “Дайва”, немецким банком “Уэст Мерчант” и лондонским “Стандард Чартерд”, которым МЕНАТЕП предоставил в качестве обеспечения около 30 процентов акций ЮКОСа[56].

В то время обострился конфликт Ходорковского с Дартом, миноритарным акционером дочерних нефтедобывающих компаний ЮКОСа. Больше года известный своей нелюдимостью миллиардер Дарт возмущался тем, что Ходорковский обесценивал его капиталовложения. Теперь Ходорковский был готов к активным боевым действиям. Ему не нужно было больше нянчиться с инвесторами, потому что Россия имела худший кредитный рейтинг в мире и на какое-то время утратила привлекательность для западных кредиторов. Ходорковский нанес удар по западным кредиторам и миноритарным акционерам, похитив у них нефтяную компанию. Более того, он предпринял дерзкую попытку вывести ее за пределы России.

В начале своей бурной банковской карьеры Ходорковский создал офшорную финансовую систему. МЕНАТЕП открыл филиалы в офшорных зонах Швейцарии, Гибралтара, стран Карибского бассейна и в других местах, где можно было легко спрятать сотни миллионов долларов. Став совладельцем ЮКОСа, Ходорковский перевел свои деньги в эту офшорную финансовую систему. Это была обычная практика в нефтедобывающей промышленности: нефть служила одним из самых надежных средств перемещения богатств из России. Всякий раз, когда нефть ЮКОСа отправляли из России за границу, ее продавали через офшорные торговые компании, которые контролировал Ходорковский. Доходы от продажи нефти накапливались за пределами России, где им не грозили налоги и риски, существовавшие внутри страны. Офшорная система представляла собой список постоянно меняющихся экзотических названий и стран. Одним из ее ключевых компонентов в течение некоторого времени являлась группа компаний “Джэрби Лейк лимитед”, штаб-квартира которой находилась на острове Мэн, в известной офшорной зоне Великобритании. В состав “Джэрби Лейк лимитед” входили компании, торговавшие нефтью, которую экспортировал ЮКОС. Согласно документам, описывающим структуру системы, и тому, что рассказал мне бывший сотрудник МЕНАТЕПа, они переправляли прибыль в другие компании, контролируемые Ходорковским и его партнерами. У банка МЕНАТЕП имелась собственная сеть офшорных связей, таких, как “МЕНАТЕП лимитед” в Гибралтаре и “МЕНАТЕП Файнэнс СА” в Швейцарии. Кроме того, в 1994 году Ходорковский приобрел 20 процентов акций международной компании по доверительному управлению инвестициями “Валмет Груп” со штаб-квартирой в Женеве, имеющей филиалы в Гибралтаре, на Кипре, на острове Мэн и в других финансовых центрах, которые обслуживали клиентов, желавших уйти от налогов и боявшихся разоблачения{572}.

Офшорная сеть Ходорковского была типичным явлением для крупного российского капитала. Все остальные олигархи и тысячи других российских предпринимателей делали то же самое, хотя многие не в столь крупных масштабах. Согласно самым грубым подсчетам, из России ежемесячно переправляли за границу до 2 миллиардов долларов с помощью телеграфных переводов, фальшивых импортно-экспортных документов, экспорта нефти и другими способами. Это явление, известное как “бегство капитала”, стало одной из самых изнурительных болезней России в 1990-е годы. В течение десятилетия из России было вывезено ОТ 100 до 150 миллиардов долларов, что лишало ее денег — необходимых для инвестиций внутри страны, для реконструкции заводов и создания новых предприятий. Вместо этого российский капитал проложил дорогу к счетам в зарубежных банках, к иностранной недвижимости, к роскошным курортам и офшорным зонам, позволяющим укрывать деньги от налогов. Бегство капитала происходило по многим причинам: деньги вывозили за границу, чтобы скрыть их от налогов, акционеров, инвесторов и кредиторов; чтобы скрыть грабеж природных ресурсов или разграбление активов промышленных предприятий; или просто чтобы укрыть их от политических и экономических потрясений.

Как ни прискорбно, бегство капитала было болезнью, бороться с которой не хотел никто из представителей российской элиты. Один из банкиров средней руки однажды сказал мне, что вывозить капитал из страны было легко, потому что никто не хотел этому препятствовать. Хотя в России имелись установленные Центробанком правила, запрещавшие вывоз капитала, их повсеместно игнорировали и почти никогда не соблюдали. Утечка капитала была выгодна слишком многим: политическим деятелям, магнатам и даже директорам небольших предприятий, прятавшим свои доходы за границей.

Реформаторы и либералы признавали, что бегство капитала представляет собой проблему, но смотрели на него с точки зрения классического свободного рынка: бегство денег можно остановить только тогда, когда в России будут созданы условия для привлечения капитала в страну — стабильность, господство права и защита прав собственности. В теории они были правы, но на практике таких условий в бурные, хаотичные 1990-е годы просто не могло быть. Ожидая появления нужных условий, оставалось лишь следить за подрывавшим экономику процессом.

В действительности бегство капитала прекратилось бы лишь при полном изменении системы функционирования государства и создании стабильного государства, в котором господствует право. Эта задача была слишком сложна для Ельцина и его поколения политиков в первое десятилетие постсоветской России. Время от времени российское правительство предпринимало вялые попытки пресечь утечку капитала методами, характерными для полицейского государства. Таможенные чиновники требовали, чтобы вылетающие авиапассажиры открыли свои бумажники и показали, сколько наличных денег они вывозят из России. Я много раз наблюдал подобные сцены в аэропорту “Шереметьево”, нетерпеливо ожидая своей очереди. Это было жалкое и глупое занятие, потому что каждый знал: телеграфом можно переправить хоть миллиард долларов и никто об этом не узнает. Бегство капитала осуществлялось вовсе не через “выход на посадку”.

Ошеломляющие свидетельства бегства капитала стали известны после падения курса рубля, когда выяснилось, что Центральный банк России перевел за границу миллиарды долларов через крошечную офшорную компанию “Файнэншл менеджмент компани” (ФИМАКО)? зарегисгрированную на острове Джерси, излюбленном убежище от налогов в Великобритании. Подробности об этой малоизвестной компании не стали достоянием гласности, но очевидно, что даже правительство пользовалось преимуществами, которые предоставляли офшорные зоны. Если Центробанк, символ стабильности, хранитель сокровищ России, мог перевести свои валютные запасы в крошечную офшорную компанию, то трудно представить себе, на что могли осмелиться другие.

Нет ничего необычного в том, что страны хранят свои валютные запасы за границей в надежных ценных бумагах или облигациях других стран. Но очень необычно, что страна передала свои резервы такой маленькой и малоизвестной управляющей компании. Центробанк заявил, что пытался оградить резервы от угрозы наложения ареста. Однако, как заметил Эрик Краус, “если вы хотите спрятать активы Центрального банка, то не станете создавать фиктивную компанию в Джерси, которую хороший юрист разоблачит за день, даже если он специализируется на бракоразводных процессах”. Более того, многие сделки остаются необъяснимыми и вызывают подозрения. Например, Центробанк, как стало мне ясно после моего собственного исследования, а также благодаря письму компании “Прайсуотерхаус Купере” от 4 августа 1999 года, адресованному Геращенко, использовал офшорную компанию-пустышку, чтобы тайно вложить деньги в высокодоходные российские государственные облигации, известные как ГКО.

Чтобы освободить ЮКОС от цепкой хватки кредиторов и миноритарных акционеров, Ходорковский разработал сложный план перевода нефтяной компании в офшорную зону. Запутанная система передачи акций рассеяла бы акции ЮКОСа и дочерних компаний по всему свету и не позволила бы другим установить, где он их спрятал. План был еще более дерзким, чем перевод доходов от продажи нефти за границу. Ходорковский переводил в офшорную зону целую компанию. План состоял в том, чтобы оставить миноритарным акционерам и западным кредиторам одну только вывеску, скрыв акции компании на маленьких отдаленных островах в Атлантическом и Тихом океанах.

Для начала Ходорковский решил выпустить миллионы новых акций дочерних компаний. Они предназначались для того, чтобы уменьшить стоимость акций, имевшихся у Дарта. Акций дочерних компаний, принадлежавших Дарту, было сравнительно немного — 12,85 процента акций “Юганскнефтегаза”, 12,3 процента акций “Самаранефтегаза” и 13 процентов акций “Томскнефти”, что не позволяло ему оказывать существенного влияния на управление компаниями. Тем не менее Ходорковский применил против Дарта тактику, не оставлявшую никаких сомнений в победе. Например, в то время в обращении находилось 40 миллионов акций “Юганскнефтегаза”. Ходорковский принял решение выпустить 77,8 миллиона новых акций. Это означало, что доля акций компании, принадлежащих Дарту, сократится с 12,85 процента до менее чем 5 процентов. С другими дочерними компаниями должно было произойти то же самое. Ходорковский планировал добавить к уже имевшимся 37,6 миллиона акций “Самаранефтегаза” еще 67,4 миллиона акций. К 45 миллионам акций “Томскнефти” — еще 135 миллионов акций. Короче говоря, принадлежавшие Дарту пакеты акций нефтяных компаний резко обесценивались. Эта тактика мало отличалась от трансфертного ценообразования, вызвавшего возмущение Дарта в 1998 году. На карту были поставлены сотни миллионов долларов.

Дарт был рассержен смехотворно низкой ценой, предложенной Ходорковским за его акции. Согласно сводной таблице агентства “АБ Имидж”, представлявшего “Дарт Менеджмент”, Ходорковский предложил пятьдесят четыре цента за акцию, оценив, таким образом, “Юганскнефтегаз” в 22 миллиона долларов. Однако годовая добыча компании составляла 25 миллионов тонн нефти, которые по мировым экспортным ценам того времени стоили более 2 миллиардов долларов. Ходорковский предложил тридцать два цента за акцию “Самаранефтегаза”, оценивая, таким образом, эту дочернюю компанию в н миллионов долларов, хотя нефть, которую она добывала за год, стоила на мировых рынках 840 миллионов долларов. Предложив одиннадцать центов за акцию “Томскнефти”, он оценил ее в з,і миллиона долларов при стоимости годового объема добычи 640 миллионов долларов.

Следующим шагом стало решение Ходорковского продать миллионы новых акций нефтедобывающих дочерних предприятий никому неизвестным офшорным компаниям. Например, акции “Юганскнефтегаза” планировали продать компании “Эшбери Интернэшнл Инк.”, зарегистрированной на Багамских островах, “Реннингтон Интернэшнл Эссошиэйтс лимитед”, зарегистрированной в Ирландии, “Торнтон Сер-висез лимитед” и “Брахма лимитед”, зарегистрированным на острове Мэн. Чем были эти таинственные новые покупатели? Вероятнее всего, контролируемыми Ходорковским компаниями-пустышками. Ходорковский не мог признать, что эти офшорные компании принадлежат ему, поскольку в этом случае вся эта комбинация была бы в соответствии с российским законодательством незаконной, но он, конечно же, не продавал свою нефтяную компанию незнакомым людям.

В российском законе об акционерных обществах имелось положение о так называемых сделках заинтересованной стороны. Смысл заключался в том, чтобы избежать конфликта интересов, при котором люди, принимающие решения о продаже активов или акций, “заинтересованная сторона”, могли бы продать эти активы самим себе или компаниям, которые они контролируют. Если офшорные компании принадлежали Ходорковскому, то решение продать им дочерние компании могло расцениваться как нарушение закона. Однако контроль над соблюдением закона был слабым.

Очередной дерзкий трюк Ходорковского заключался в том, что новые миллионы акций планировалось продать не за наличные деньги, а за векселя или долговые обязательства других дочерних нефтедобывающих компаний ЮКОСа. Каким образом эти векселя попали к таинственным покупателям — одна из многих загадок плана Ходорковского, которые я не смог постичь. Вся сделка представляла собой запутанную круговерть бумаг: одна компания выпускает миллионы новых акций, продает их иностранным офшорным компаниям и получает за акции долговые обязательства других компаний. В проигрыше должен был оказаться Дарт.

i6, 23 и 30 марта 1999 года были проведены три экстренных собрания акционеров каждой из дочерних нефтедобывающих компаний. Собрания проводились в роскошном дореволюционном особняке в центре Москвы по адресу: Колпачный переулок, дом 5. Раньше это здание принадлежало комсомолу, а затем в нем разместилась штаб-квартира МЕНАТЕПа. У ворот особняка акционеры “Юганскнефтегаза” предъявляли свои документы клерку. Некоторым из них было разрешено войти, но одного из представителей Дарта, Джона Дж. Папеша, не пропустили. Ему предъявили распоряжение суда, подписанное местным судьей всего за несколько дней до этого. Распоряжением суда акции Дарта были заморожены на основании какой-то юридической формальности. Папеш остался не у дел. На собрании тут же было принято решение о выпуске 77 миллионов новых акций, что резко понизило стоимость пакета акций Дарта. “Это — российский вариант “беловоротничковой преступности”, — возмущался позже Папеш. — Это — красноворотничковая преступность”. Выпуск огромного количества акций был одобрен и на двух других собраниях. К еще более необычной уловке прибегли в июне на заранее запланированном собрании акционеров “Томскнефти”. Когда миноритарные акционеры прибыли к особняку в Колпачном переулке, то увидели объявление, в котором сообщалось, что собрание состоится в маленьком городке к югу от Москвы и начнется через два часа. Бросившись к машине, они помчались по указанному адресу. Там они обнаружили старый дом, в котором шел ремонт. Поднявшись по временной лестнице без перил, они увидели комнату с семью стульями, столом и двумя экземплярами повестки дня собрания. Строители сказали, что “собрание” закончилось двадцать минут назад. Им не повезло.

Но борьба еще не кончилась. Дарт не был новичком в ведении бизнеса в офшорных зонах. Став наследником трехмиллиардного состояния отца и деда, которые изобрели способ массового производства посуды из пенопласта, Дарт отказался от американского гражданства и стал гражданином Белиза, крошечной страны, известной как налоговый рай. Он был жестким игроком на мировом рынке инвестиций, сумел дать отпор правительству Бразилии в вопросе, связанном с выпуском облигаций, и был готов к жестоким сражениям с Ходорковским. В начале 1990-х в ходе массовой приватизации Дарт вложил в Россию сотни миллионов долларов, скупая акции многих нефтедобывающих компаний и другую собственность. Как и многие другие иностранные инвесторы, он был спекулянтом, покупавшим дешево и надеявшимся продать дорого[57]. Дарт хотел получить прибыль, а Ходорковский, дешево купивший ЮКОС на залоговом аукционе, не хотел, чтобы Дарт получил прибыль за его счет. Он хотел, чтобы Дарт ушел. Столкновение было неизбежно.

Интересы обоих магнатов тесно переплелись помимо их воли: Дарт был миноритарным акционером дочерних нефтедобывающих компаний, а Ходорковский стал владельцем холдинговой компании ЮКОС. Ожидалось, что рано или поздно они пойдут на компромисс. Но сначала они развязали войну. Каждая из сторон бросила в бой адвокатов, пиар-агентства и частных детективов. ЮКОС выступал с заявлениями, в которых называл Дарта “вымогателем” (оказывающим давление в надежде получить большую прибыль) и “стервятником”. Дарт утверждал, что Ходорковский “грабит” дочерние компании.

Когда Дарт узнал об офшорном гамбите Ходорковского с дочерними компаниями ЮКОСа, он начал следить за перемещениями акций по всему свету. Адвокаты Дарта подавали иски в таких офшорных зонах, как Маршалловы острова, Британские Виргинские острова и остров Мэн, пытаясь остановить Ходорковского. Адвокаты и частные сыщики Дарта провели уникальное расследование и составили подробную, сложную схему, демонстрировавшую истинную, по их мнению, разветвленную структуру корпорации Ходорковского. Схема представляла собой переплетение стрелок и квадратов, изображавших подставные компании, связи собственности и перемещение акций с Кипра в Средиземном море на остров Ниуэ в Тихом океане. В нижней части схемы находились помеченные звездочками названия офшорных зон с указанием их местонахождения, которые Ходорковский намеревался использовать в качестве новых “баз” для своих нефтедобывающих дочерних предприятий. Схема, хотя и выглядела внушительной и подробной, не была полной; на самом деле офшорная империя Ходорковского простиралась еще дальше. Например, на схеме не фигурировала группа компаний-экспортеров нефти “Джэрби Лейк”.

Сражаясь с Дартом, Ходорковский одновременно пытался избавиться от западных кредиторов. Три банка, предоставившие банку МЕНАТЕП Ходорковского кредит в размере 236 миллионов долларов, могли, в соответствии с условиями сделки, потребовать в общей сложности около 30 процентов акций ЮКОСа, после того как МЕНАТЕП не выполнил обязательства по кредиту. 30 процентов составляли значительную часть нефтяной компании. Если бы Ходорковский лишился ее, то в будущем ему могла угрожать потеря контроля над ЮКОСом. Этого он хотел избежать любой ценой.

Игра Ходорковского с банками была отчасти психологической войной. По его расчетам, убедившись в том, что он не собирается возвращать деньги, западные банки могли сдаться и списать этот долг в конце бюджетного года по статье убытков. У него были основания рассчитывать на это: крупные западные банки и инвестиционные фонды знали, что развивающиеся рынки, такие, как Россия, сопряжены с огромными рисками. Они заработали огромные деньги в течение нескольких предшествовавших лет, когда российский рынок ценных бумаг стремительно рос. Что делать, если этот год оказался менее удачным? Можно было попытаться немного надавить на должника, но они знали, что в России у них нет рычагов влияния, потому что судебная система оставалась слабой. У западных банков была сложная иерархическая система управления, не успевавшая следить за всеми важными изменениями финансовой ситуации. Менеджеры принимали решения не относительно собственных денег — они управляли деньгами других людей. Они не очень пострадали бы оттого, что кто-то в России не вернул несколько кредитов. В отличие от них у Ходорковского на карту было поставлено все. Он боролся за собственное выживание. Он прибегал к безжалостной тактике, чтобы у противников не оставалось никаких иллюзий. Он направил в офшоры принадлежавшие ЮКОСу акции дочерних нефтедобывающих компаний вместе с вновь выпущенными акциями. (Об этом стало известно, когда один из миноритарных акционеров заглянул в реестр владельцев акций.) Теперь банкам доставалось 30 процентов от старой вывески. Банк “Дайва Юроп Лтд.”, которому принадлежало около 13 процентов акций ЮКОСа, выступил с заявлением, в котором выразил озабоченность “безвозвратной потерей” его активов{573}. Это было еще мягко сказано.

Джеймс Фенкнер, аналитик компании “Тройка-Диалог”, с которым я познакомился в годы бума, написал служебную записку для клиентов под заголовком “Как украсть нефтяную компанию”, посвященную уловкам Ходорковского. Фенкнер сказал мне, что был поражен дерзостью Ходорковского. “Невероятная наглость, — сказал Фенкнер. — Пару лет назад говорили, что российские менеджеры будут красть, но понемногу и со временем ситуация улучшится. Данный случай показывает, что им нужно все или ничего. Просто удивительно. Вторая по величине нефтяная компания России вышла из-под юрисдикции России”.

Пожалуй, никто в Москве не наблюдал за этими событиями с большей тревогой, чем Дмитрий Васильев, председатель российской Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг. Маленький, энергичный Васильев, работавший заместителем Анатолия Чубайса в период массовой приватизации, считал самой большой ошибкой российского капитализма то, что не были созданы институты для разработки правил и законов, способных регулировать рынок после первой волны реформ. Его собственная Федеральная комиссия по рынку ценных бумаг служила примером — ее возможности в плане осуществления контролирующих функций были чрезвычайно ограниченн. Я часто представлял себе Васильева судьей футбольного матча, свистящим в свисток и машущим руками среди огромных, мускулистых игроков, которые не обращают на него никакого внимания. Васильев был маленьким героем российского капитализма в то время, когда требовался большой герой. Он верил в правила и пытался сделать так, чтобы они работали, но не мог противостоять системе, не признававшей вообще никаких рамок официальных правил.

Васильев очень тщательно выбирал своих противников. Он особенно боялся магнатов, потому что они могли нанести ответный удар лично ему. Проводить расследования в отношении магнатов было опасно, а иногда невозможно. Например, 24 мая 1999 года грузовик, в котором перевозили 607 коробок с документами банка МЕНАТЕП, при загадочных обстоятельствах упал в реку Дубну{574}. Именно так делались дела в России, в государстве, где главенство закона еще предстояло установить, а соблюдение закона о ценных бумагах было отдаленной перспективой. У Васильева состоялся долгий разговор с Чубайсом о том, как лучше провести расследование в отношении одного из олигархов. Из тактических соображений Васильев предпочел бы сначала нанести удар, а потом прийти к соглашению. Но захватывать олигархов врасплох было рискованно; у них имелось множество шпионов, охранников и вооруженных телохранителей. Чубайс призывал Васильева быть более осторожным. Лучше разбудить спящего медведя и уже потом тыкать ему палкой в глаз, посоветовал Чубайс.

В 1998 году Васильев одержал важную победу в своем первом пробном деле, вынудив Владимира Потанина и Бориса Йордана отказаться от запланированного обесценивания акций миноритарных акционеров нефтяной компании “СИДАНКО”[58]. Одновременно с этим Васильев выразил беспокойство по поводу аналогичных действий компании ЮКОС. Однако позже он сказал мне, что упомянул ЮКОС из тактических соображений, чтобы показать, что его действия направлены не только против Потанина. Васильев вспомнил, что в 1998 году получил письменное обязательство ЮКОСа действовать по правилам. Но в начале 1999 года, после падения курса рубля, жалобы инвесторов, главным образом Дарта, в отношении действий ЮКОСа продолжали поступать.

Весной Ходорковский приступил к реализации дерзкого плана по захвату всей нефтяной компании. В апреле Васильев заявил, что проведет всестороннее расследование, чтобы установить, нарушил ли ЮКОС права миноритарных акционеров. Ему надо было идти на риск, но на какой именно? Сначала он попытался возложить трудную работу на самих миноритарных акционеров, громко и публично настаивая на том, чтобы они обратились в суд. Дарт так и сделал, добившись в шести судах в офшорных зонах временной приостановки передачи акций. В Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг Васильев не обладал почти никакой реальной властью, у него был единственный выбор: принять решение о том, следует ли официально регистрировать выпуск миллионов новых акций, тем самым одобряя его. Единственным юридическим основанием для отказа в регистрации акций могло стать выявление того факта, что офшорные компании фактически контролируются Ходорковским; тогда выпуск акций можно было признать незаконным. Но проникнуть в офшорные зоны Васильев был не в состоянии. Скромный бюджет комиссии не позволял рассылать по всему свету юристов в поисках неуловимых акций ЮКОСа.

Через несколько недель Ходорковский направил Васильеву послание: Прочь с дороги! При личной встрече вице-президент нефтяной компании конфиденциально предупредил его, что ЮКОС сделает все возможное, чтобы блокировать действия Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг. ЮКОС был крупной нефтяной компанией, за которой стоял могущественный олигарх, а Федеральная комиссия по рынку ценных бумаг была слабой организацией. Васильев воспринял угрозу всерьез, памятуя о том, что сказал Чубайс о наступлении на магнатов.

Васильев был практически безоружен. Чувство беспомощности усугублялось проблемой, существовавшей в самой комиссии, о которой в то время знали всего несколько человек. Комиссия по рынку ценных бумаг получила кредит в размере 89 миллионов долларов от Всемирного банка, который хотел оказать помощь России с целью улучшения ее рынков капитала. Васильев израсходовал часть этих денег на создание пресс-службы комиссии и компьютеры, которые позволили бы всем желающим знакомиться с сообщениями о регулятивных решениях комиссии по Интернету. Пресс-служба работала по контракту с компанией “Бэрсон-Марстеллер”, международным пиар-агентством. Ключевой фигурой в компании был Марк Д’Анастасио, директор-распорядитель службы международного развития, находившейся в Вашингтоне. Специализируясь на пиаре, Д’Анастасио видел свою главную задачу в создании долгосрочного имиджа своего клиента. Он рассказывал мне, как на протяжении нескольких лет упорно трудился над созданием за границей представления о Васильеве как о “человеке с безупречной репутацией”. Цель программы Всемирного банка, оплачивавшего счета компании “Бэрсон-Марстеллер”, состояла в том, чтобы улучшить “прозрачность” и обеспечить более “полную и надежную” информацию о компаниях на рынке ценных бумаг{575}.

Но в 1999 году Васильев узнал, что Д’Анастасио и “Бэрсон-Марстеллер” одновременно представляли ЮКОС и Ходорковского, относительно которого комиссия вела расследование. На деньги Всемирного банка эта пиар-компания, возможно, и обеспечивала большую “прозрачность”, но, сотрудничая с ЮКОСом, активно защищала олигарха, скрывавшего акции нефтяной компании в офшорных зонах. Васильев сделал вывод о существовании конфликта интересов. Но Васильев боялся отказаться от услуг компании “Бэрсон-Марстеллер”, потому что очень нуждался в пресс-службе и компьютерной поддержке. Его возможности и так были ограниченны. Кроме того, отвергнув услуги “Бэрсон-Марстеллер”, он рисковал остаться без столь необходимых денег Всемирного банка. “Они держали меня за горло”, — сокрушался он.

Д’Анастасио признался мне позже, что представлял обе стороны. После того как Васильев в частной беседе выразил свой протест, ему от имени “Бэрсон-Марстеллер” было направлено письмо, в котором гарантировалось, что никакого контакта между двумя клиентами не будет. Но фактически Д’Анастасио продолжал иметь дело с обоими. Как рассказывали Васильев и Д’Анастасио, был момент, когда последний даже предложил Васильеву свои услуги в качестве посредника, миротворца в переговорах с ЮКОСом. Разъяренный Васильев поинтересовался: какого рода мир может быть заключен? Как можно одновременно представлять интересы регулятивного органа и организации, которую он контролирует?

Когда спустя несколько лет я спросил Д’Анастасио о конфликте интересов, он сказал, что это могло бы стать проблемой, если бы враждебное отношение сохранялось в течение длительного времени, но он не думал, что произойдет нечто подобное. Кроме того, по его словам, правила, существовавшие в России, не были такими же ясными, как правила в странах с развитой рыночной экономикой. К тому же у Д’Анастасио имелись собственные предпочтения: он восхищался Ходорковским, которого называл “фигурой исторического масштаба”. Ходорковский часто жаловался Д’Анастасио, что Васильев зашел слишком далеко. И Д’Анастасио соглашался с ним{576}.

Работа, которую компания “Бэрсон-Марстеллер” выполняла для Ходорковского, включала в себя организацию интервью с целью улучшения его имиджа во время визита в Соединенные Штаты весной 1999 года, когда Васильев проводил свое расследование. Во время поездки Ходорковский в течение восьми часов беседовал с репортером “Нью-Йорк тайме”. Но результат оказался не тем, на который рассчитывал Ходорковский. Статья была напечатана только в сентябре и совпала по времени с новыми обвинениями в отмывании российских денег{577}.

По моему мнению, компания “Бэрсон-Марстеллер” играла не последнюю роль в ослаблении тех самых рынков капитала, за укрепление которых ей платили. Удивительно, что их это, казалось, нисколько не беспокоило — они играли по российским правилам. Не трудно понять, почему Васильев чувствовал себя уязвимым. Его друзья были его врагами.

В конце июня по жалобе ассоциации биржевых маклеров Российская торговая система (РТС), главная фондовая биржа России, приостановила продажу акций ЮКОСа и нефтедобывающих компаний{578}. Для ЮКОСа это было поражением, но как признал на пресс-конференции

29 июня Васильев, его расследование в отношении ЮКОСа наткнулось на каменную стену. У комиссии по ценным бумагам не было полномочий, необходимых для проведения расследования; все, что она могла сделать, — это попросить о предоставлении информации. Никто, включая российские государственные учреждения, не ответил на поставленные вопросы и не оказал помощи в расследовании. Министерство топлива и энергетики и Государственная налоговая служба проигнорировали его запросы. Тем не менее Васильев упрямо повторял, что “расследование не будет остановлено”. 21 июля Васильев объявил, что передаст материалы для проведения уголовного расследования в правоохранительные органы — Министерство внутренних дел, Федеральную налоговую полицию и Федеральную службу безопасности. В тот же день ЮКОС ответил гневным заявлением, обвинив Васильева в том, что он встал на сторону “известного спекулянта” Кеннета Дарта{579}. За этим последовали другие меры давления. i8 августа вице-президент ЮКОСа, ранее предупредивший Васильева, что ЮКОС будет бороться с ним, возбудил против Васильева уголовное дело. Он обратился с жалобой на Васильева в Генеральную прокуратуру, обвинив его в клевете, допущенной на пресс-конференции 21 июля. В соответствии с российским законодательством клевета являлась уголовным преступлением. Услышав об этом, я был просто потрясен. Я присутствовал на пресс-конференции и знал, что Васильев не клеветал на Ходорковского и на ЮКОС, поскольку расследование обстоятельств, имевших отношение к этой нефтяной компании, входило в его служебные обязанности. Но Васильев понял, что подразумевалось под этой жалобой. Это было предупреждение. Он столкнулся бы с бесконечными трудностями, допросами и еще бог знает с чем. Всем известно, что в прокуратуре берут взятки. В то время получение взяток было обычным делом во всех правоохранительных органах. В результате один из участников конфликта мог быть ложно обвинен в совершении преступления. Я знал одного молодого человека, участвовавшего в коммерческом споре и севшего по сфабрикованному делу: милиция подложила бомбу в багажник его машины и арестовала его. В стране, где не действовали законы, было возможно все. Ударьте медведя по лбу — и на вас низвергнется поток несчастий.

17 октября разочарованный и обескураженный Васильев решил не продолжать борьбу и ушел из комиссии. “Система не защищает инвесторов”, — сетовал Васильев. За несколько дней до его ухода комиссия рассматривала вопрос о предложении выпустить 67 миллионов новых акций “Самаранефтегаза”. Хотя с заявлением все было в порядке, Васильев сказал, что проголосовал против из принципа. “Все было законно, но с моральной точки зрения я понимал, что это была кража”. Он оказался в меньшинстве. Комиссия поддержала это решение[59].

Ходорковский победил. Через восемь недель после ухода Васильева Дарт договорился с Ходорковским и продал свои акции за неназванную сумму. Неизвестно, понес Дарт убытки или получил прибыль, вложив деньги в российскую нефть. Ясно, что Ходорковский добился своей главной цели: получил в свое распоряжение нефтяную компанию и избавился от миноритарного акционера. Тактика выжженной земли сработала.

Ходорковский одержал победу и над кредиторами. Терпение трех банков, предоставивших кредит Ходорковскому, было небезграничным. Нервы Ходорковского оказались крепче. Банк “Уэст Мерчант”, понесший большие потери после финансового кризиса в России, предоставил банку МЕНАТЕП Ходорковского кредит в размере 135 миллионов долларов. Согласно одному хорошо информированному источнику, Ходорковский поехал в Германию и сказал руководителям контролирующего банка “Уэст ЛБ”, что он не сможет вернуть долг банка МЕНАТЕП из-за экономического кризиса в России. В результате кризиса банк МЕНАТЕП разорился. Один из представителей немецкого банка в недоумении развел руками, заметив, что у нефтяной компании ЮКОС, принадлежащей Ходорковскому, дела идут неплохо. Почему он не может вернуть свой долг?

Но Ходорковский убедительно сыграл небольшой спектакль, и западные банки уступили хитрому русскому. “Ходорковский сказал, что находится в тяжелейшем положении, — сказал один из сотрудников немецкого банка. — Он встретил сочувствие и понимание, хотя заслуживал сурового отпора”. В результате вместо того, чтобы добиться от Ходорковского возврата денег, немецкий банк продал свою часть активов на 67,5 миллиона долларов, то есть половину той суммы, которую ссудил Ходорковскому. То же самое произошло с японским банком “Дайва”, также участвовавшим в этой сделке. Банк “Дайва” продал свою часть акций за 40 миллионов долларов. Кредиторы сдались и смирились с потерями. Затем Ходорковский без лишнего шума скупил свои акции обратно по очень низкой цене. После того как кредиторы признали свое поражение, он сумел вернуть себе 23,7 процента из 30 процентов акций ЮКОСа, предоставленных в качестве залога при получении кредита в размере 236 миллионов долларов{580}. Это была хорошая сделка: не выполнив обязательств по кредиту, Ходорковский вернул себе большую часть своих акций, заплатив за них меньше половины суммы, полученной в виде кредита.

Хотя Ходорковский сумел сыграть банкрота для немецкого банка, вскоре дела ЮКОСа резко пошли в гору. Цены на нефть снова начали расти, и к концу 2000 года ЮКОС имел в своем распоряжении 2,8 миллиарда долларов наличными. Если бы банки-кредиторы проявили чуть больше терпения, они, вероятно, смогли бы вернуть свои 236 миллионов долларов. Но они оказались слишком слабовольными. Ходорковский хитростью выманил у них их долю успешной нефтяной компании.

Крутые меры приносили Ходорковскому дивиденды{581}.

От кризиса, поразившего российскую экономику, пострадали все участники событий тех лет — Анатолий Чубайс, молодые реформаторы, Борис Березовский, олигархи и постоянно болевший Борис Ельцин. Пережитые потрясения мало что оставили от их былого блеска — возмущенные и обеспокоенные жители России относились к ним теперь с подозрением. Экономический кризис оставил после себя политический вакуум. Вопрос “преемственности власти”, о которой говорил Березовский, оставался нерешенным. Очевидного преемника Ельцина не было.

Но Юрий Лужков прочно стоял на ногах. Никто не мог обвинить московского мэра в увлечении легкими деньгами и ГКО, охватившем всю страну. Репутация Лужкова не пострадала в результате кризиса, имевшего тяжелые последствия для города, и особенно для нового среднего класса.

30 сентября во время пребывания в Лондоне Лужков впервые намекнул, что будет баллотироваться на пост президента. Обращаясь к журналистам на пресс-конференции в российском посольстве, Лужков сказал, что хотел бы пока оставаться мэром. Но, осторожно добавил он, “если я увижу, что кандидаты на пост президента не обладают необходимыми качествами государственных деятелей, чтобы гарантировать стабильность и прогресс России, я приму участие в президентской гонке”. Услышав эти слова, я сразу понял, что Лужков решил участвовать в выборах. Возможно, он пришел к выводу, что позиции других претендентов были подорваны кризисом. Владимир Евтушенков, руководитель конгломерата “Система” и самый влиятельный бизнесмен в делах города, негласно поддерживал устремления Лужкова. Евтушенков был главной движущей силой, стоявшей за созданием канала ТВЦ, телевизионного канала империи Лужкова, который мог стать одним из ключевых элементов президентской кампании. Хотя транслировавшиеся на ТВЦ передачи были безнадежно скучны, канал быстро приобретал самое современное вещательное оборудование в стране и щедро выделял часы эфирного времени на лакейские интервью с Лужковым. Еще одним признаком амбиций Лужкова стало формирование политического движения “Отечество”, которое возглавил сам Лужков. К работе в нем привлекались политические консультанты. Как сказал мне Евтушенков, ему казалось, что Лужков сможет провести успешную кампанию под лозунгом преобразования России, подобного тому, как он изменил Москву. “Я считал, что у него имеется шанс, исторический шанс, и он должен был воспользоваться им”, — сказал Евтушенков.

Лужков задумался об участии в президентской гонке в то время, когда в российской политике образовался вакуум власти. Ельцин болел, его власть в значительной степени подорвал экономический кризис, и он не выбрал себе преемника. Олигархи, особенно Березовский, были обеспокоены тем, что могут лишиться доставшихся им фантастических богатств и собственности. Особенно их беспокоило то, что после следующих выборов из-за отсутствия альтернативы в Кремль придет Лужков и распространит московскую модель на Россию. Им не нравилась модель Лужкова, при которой он был боссом, а они — просителями. Но Кремль — Ельцин, его аппарат и близкие к нему олигархи не знали, как заполнить вакуум власти. Через несколько месяцев после падения рубля они испытывали неуверенность, страх и растерянность.

У Лужкова имелись свои недостатки. Баллотируясь на пост президента в России, необходимо было обладать определенными чертами характера, быть борцом и политиком, подобно Ельцину постоянно думать о власти. Лужков не был таким политическим деятелем. Он считал себя “хозяином”, которому необходимо было участвовать в политике для достижения хозяйственного успеха, для получения тактического преимущества. Лужков создал в Москве систему, отвечавшую его собственным интересам, политическую машину, не допускавшую конкуренции с его властью. Он получал высокие оценки в ходе опросов общественного мнения, его хвалили в газетах. Нет сомнения в том, что он действительно пользовался популярностью и всегда был хорошо защищен. Выйти на национальную политическую сцену для Лужкова значило выйти за пределы Москвы, покинуть территорию, которую он контролировал, и оказаться на новой, незнакомой территории.

Лужков попытался сделать это, но уже с самого начала каждый шаг давался ему с трудом. Ему следовало бы заручиться поддержкой Ельцина или, по крайней мере, держаться подальше от непредсказуемого президента и его ближайшего окружения. Вместо этого Лужков тут же направил свои орудия на Ельцина и открыл огонь, заявляя, что Ельцин не может оставаться президентом. Когда в октябре из Кремля поступило сообщение, что у Ельцина бронхит и он находится в загородной резиденции под Москвой, Лужков сказал: “Короткая болезнь — это одно, но если человек не может работать и выполнять свои обязанности, то нужно найти силу и смелость, чтобы сказать об этом”.

Лужков и Ельцин в прошлом были союзниками. В годы перестройки Ельцин выбрал именно Лужкова из множества московских чиновников. Лужков был на стороне Ельцина в 1993 году во время конфронтации с парламентом; они вместе участвовали в предвыборной кампании 1996 года. Но теперь Лужков с головой погрузился в конфликт не только лично с Ельциным, но и с президентским окружением, группой, к которой примыкал Березовский. Их ожидало гораздо более ожесточенное сражение, чем мог себе представить Лужков. В тревожной обстановке начала 1999 года произошло несколько событий, испугавших ближайшее окружение Ельцина, в том числе Березовского. В результате Лужков попал в список врагов Кремля. И люди, близкие к Ельцину, решили лишить Лужкова возможности стать его преемником.

В то время Березовскому снова пришлось перейти в оборону. На этот раз его противником оказался премьер-министр Евгений Примаков. Примаков был закаленным боевым конем еще в советские времена. Его экономическая политика начала 1999 года заключалась в сохранении статус-кво, что привело к периоду относительного спокойствия после суматохи кризиса. Но в отношении Березовского Примаков проявлял меньше сдержанности. Он сразу взял след и начал преследовать олигарха. Когда Дума утвердила решение об амнистии, освободив 94 000 заключенных, Примаков заявил на заседании кабинета министров, состоявшемся 28 января 1999 года: “Мы освобождаем место для тех, кого собираемся посадить, — людей, совершивших экономические преступления”. Через несколько дней сотрудники прокуратуры и вооруженные люди в камуфляже и черных масках совершили рейды на компании Березовского в Москве — штаб-квартиры “Сибнефти” и офис “Аэрофлота”. Смысл происходившего был ясен: началась охота на Березовского.

В здании “Сибнефти” люди в масках захватили коробки с документами небольшой компании “Атолл”, якобы являвшейся службой безопасности Березовского. Одна из наиболее лояльных по отношению к Лужкову газет, популярная газета “Московский комсомолец”, сообщила, что, по мнению следователей, Березовский использовал “Атолл”, чтобы шпионить за семьей Ельцина, включая дочь Ельцина Татьяну Дьяченко. Березовский полагал, что Примаков лично приказал начать расследование и выписать ордер на его арест. Позже Березовский пришел к Примакову, но тот отрицал свою причастность к преследованию олигарха. Как сказал мне Березовский, в тот момент, когда напряжение в кабинете Примакова выросло до предела, он достал из кармана своего пиджака документ, доказывающий, что Примаков лично приказал начать расследование. По словам Березовского, при этом присутствовал бывший премьер-министр Черномырдин, который был настолько ошеломлен и смущен, что встал из-за стола и поспешно вышел из кабинета. Смущение Черномырдина было понятно: Березовскому удалось получить копию секретного приказа премьер-министра{582}.

В то время как Примаков преследовал Березовского, разразился новый скандал, еще более усиливший паранойю в окружении Ельцина. В новом скандале был замешан генеральный прокурор Юрий Скуратов, расследовавший дело о коррупции в Кремле. Имелись основания подозревать, что швейцарская строительная компания “Мабетекс”, выполнявшая ремонтные работы в Кремле, выплачивала “откаты” людям из ближайшего окружения Ельцина.

Скуратов — личность довольно бесцветная, и его деятельность на посту главного стража закона в годы дикого капитализма в России была чрезвычайно неэффективной, несмотря на имевшиеся у него широкие полномочия. Он не привлек к ответственности ни одного крупного коррупционера, не раскрыл ни одно из громких заказных убийств. Вдобавок у Скуратова возникли личные проблемы. Кто-то снял скрытой камерой на видеопленку, как он посещал двух проституток. Пленку использовали, чтобы шантажировать его.

В тот же день, когда был совершен обыск в офисе “Сибнефти”, Ельцин резко потребовал, чтобы Скуратов ушел в отставку. Копия видеопленки попала на государственный телевизионный канал. Сначала Скуратов согласился уйти в отставку, но потом передумал и решил бороться. В отчаянной попытке спасти себя Скуратов начал предавать гласности материалы незаконченных расследований, включая расследование, связанное с контрактами на проведение ремонта в Кремле. Скуратов был противоречивой и вызывавшей раздражение фигурой, его намеки относительно коррупции никогда не заканчивались конкретными судебными делами. Тем не менее одного упоминания о Скуратове и его расследовании дела “Мабетекс” было достаточно, чтобы вызвать панику у кремлевской команды.

Дело Скуратова, обыски в фирмах Березовского, последствия резкого падения рубля, обещания Примакова посадить магнатов в тюрьму и начало президентской кампании Лужкова — все это случилось за считанные месяцы. Оглядываясь назад, можно сказать, что эти события повлекли целую цепь последствий. Скуратов предал огласке сведения, компрометирующие кремлевскую семью, встревожив окружение Ельцина. Лужков воспользовался этими обвинениями, сказав, что прокурору нужно позволить продолжить расследования, чем настроил против себя Ельцина и его помощников. В ответ Березовский и Кремль предприняли попытку разделаться с Лужковым[60].

За делом Скуратова последовала выдача ордера на арест Березовского, обвиненного прокуратурой 5 апреля в злоупотреблениях с выручкой “Аэрофлота” от продажи билетов за границей. Березовский ответил, что “ни одного дня не работал в “Аэрофлоте”. Это замечание соответствовало действительности, но не имело отношения к существу дела. Березовскому не нужно было работать в “Аэрофлоте”, чтобы выкачивать иностранную валюту, заработанную компанией. Новость о выдаче ордера на арест стала серьезным ударом по Березовскому, который в то время находился во Франции. Обыски, расследования, ордер на арест — все это было немыслимо для человека, который так часто и с такой легкостью проходил по коридорам власти. Кроме того, 4 марта Березовский лишился должности исполнительного секретаря Содружества Независимых Государств.

Весна оказалась беспокойным временем для ближайшего окружения Ельцина. Скуратов угрожал новыми разоблачениями. Березовскому грозил арест. В мае фракция коммунистов в Думе предприняла попытку объявить импичмент Ельцину. Затея с импичментом провалилась, но ходили слухи, что Кремлю или его союзникам из крупных корпораций каждый голос в поддержку больного президента обошелся в 30 000 долларов.

Лужков выступил против объявления импичмента Ельцину, но его нападки на лагерь Ельцина стали более красноречивыми. Россией, по словам Лужкова, управлял не Ельцин, а политическая клика, кремлевский “режим”. Слово “режим”, которое он постоянно употреблял, особенно раздражало окружение Ельцина. Лужков выделял Березовского как часть “режима” наряду с Александром Волошиным, бородатым, лысеющим экономистом, который когда-то работал на железной дороге, а затем сотрудничал с Березовским при реализации проекта ABBA. Волошин, пришедший на работу в Кремль в качестве специалиста в области экономики, пошел на повышение и стал руководителем администрации Ельцина, сменив на этом посту Валентина Юмашева. Волошин держался в тени, но предпочитал действовать жестко. Как и Березовский, он был полон решимости не позволить Лужкову стать следующим президентом России. Березовский знал, что в случае прихода к власти Лужкова магнаты рискуют лишиться своей собственности. Правила игры изменятся, и они не смогут больше управлять страной.

Березовский начал обдумывать, как лучше атаковать Лужкова. Одним из наиболее энергичных сподвижников Березовского был Сергей Доренко, телевизионный комментатор, еще недавно участвовавший в войне банкиров. Его хрипловатый голос, мужественная привлекательная внешность и вызывающая манера ведения программы делали Доренко персоной, ненавидимой политиками. Западному человеку телевизионный стиль Доренко мог бы показаться грубым, примитивным, даже вульгарным, но на российском телевидении Доренко снова и снова доказывал свое умение ставить политических деятелей на место.

Березовский считал Доренко на редкость талантливым журналистом. Он сказал мне, что впервые обратил внимание на Доренко после взрыва своего “мерседеса”. Он услышал, как Доренко ехидным тоном сообщил, что сегодня была подложена бомба под очередного толстосума, какая жалость. Березовский не обиделся, он тут же вызвал своего секретаря. “Не могли бы вы найти Доренко? — спросил он. — Мне кажется, он — очень талантливый человек”. “Я не принял всерьез суть его высказывания, — добавил он. — Но форму, в которую он облекает свои мысли, я воспринимаю очень серьезно. Она мне нравится”.

Доренко вспоминал, что познакомились они намного позже. Когда Березовский захотел встретиться с ним, Доренко сначала отказался. “Я сказал, что занят”, — рассказывал мне Доренко. Березовский настаивал. Он пришел и уселся в приемной рядом с кабинетом Доренко. Он ждал. Это был фирменный стиль Березовского: он человек не гордый и всегда готов подождать. Дело было летом, и в приемной стоял разрезанный арбуз. “Мои помощники спросили меня, что делать с Березовским; он сидит и не уходит, — рассказывал Доренко. — Я сказал, что не знаю, и предложил угостить его арбузом. Он просидел еще сорок минут, ел арбуз, а потом ушел”. Позже они договорились пообедать в японском ресторане и пришли к выводу, что есть нечто сближающее их. В тот день всего за один час Березовский принял Доренко на работу на свой телевизионный канал ОРТ.

Специфический стиль телевизионной программы Доренко в России называли “авторской программой”. Она представляла собой сочетание новостных видеоматериалов и комментариев. Такой формат дает ведущему широкие возможности для самовыражения. На НТВ подобную программу вел Евгений Киселев, его пользовавшиеся популярностью “Итоги” выходили в эфир в воскресенье вечером. Но если Киселев казался интеллектуалом, то Доренко был совсем другим: прямолинейным, саркастичным, ярким.

Березовский вел закулисную работу, пытаясь ослабить позиции Примакова. 12 мая 1999 года Ельцин уволил Примакова. Ельцин, казалось, становился все более углубленным в себя и эксцентричным. Возможно, он завидовал популярности Примакова, а может быть, его убедили в том, что Примаков не может справиться с экономикой. На место Примакова Ельцин поставил Сергея Степашина, бывшего министра внутренних дел, манерой поведения напоминавшего добросовестного капитана милиции. Он был чрезвычайно исполнителен, но ему недоставало воли. Первым делом Степашин заявил, что не будет преследовать Березовского.

Едва Степашин успел обосноваться на новой должности, как в Кремле заговорили о его смещении. Березовский позже вспоминал, что кремлевское окружение считало Степашина “слабым”{583}. Степашин был профессиональным юристом, но в политике казался совершенно беспомощным. С каждым днем Ельцин лишался поддержки, а Лужков набирал силу. Кремлевское окружение решило, что нужно найти кого-то другого. Им нужно было решить проблему “преемственности власти”, ю августа Ельцин уволил Степашина, четвертого премьер-министра за последние полтора года. На место Степашина Ельцин назначил Владимира Путина, энергичного человека с холодным взглядом, не отличавшегося широкой известностью и занимавшего должность руководителя Федеральной службы безопасности. Первоначально Путина тоже рассматривали как проходную фигуру, но он превратился в нечто большее.

В то лето политический вакуум повис над Москвой подобно туману. Это было осязаемое отсутствие руководящей политической идеи. Березовский, которого больше не преследовал Примаков, захотел еще раз сыграть роль “делателя королей”. Он пришел к Доренко и предложил ему вести новое политическое шоу, созданное специально для него, — “Программу Сергея Доренко”.

Затем до кремлевского окружения дошли новые тревожные новости. Два главных противника Березовского, Лужков и Примаков, объединились и объявили о создании политического союза, сделав объектом своих устремлений Кремль. Они заручились поддержкой ряда влиятельных губернаторов и мэров по всей стране, и когда прозвучало их заявление, стало ясно, что они превращаются в силу, с которой следует считаться. Их влияние росло — они обрели то, что в политике называется “весом”; стало казаться, что их победа предопределена. Они не были харизматическими лидерами, но это не имело значения. Значение имело то, что они воспринимались как будущие наследники Кремля. У Ельцина не было явного преемника, и Лужков понимал, что именно по этой причине их ждут неприятности. Он чувствовал, что кремлевская администрация уже ищет предлог, чтобы разделаться с ними. “Оказывается мощное давление и противодействие формированию нашего блока, — говорил он. — Но мы не боимся этого. Мы сильны”[61].

В Кремле чувствовалось беспокойство. Через три дня после пресс-конференции Лужкова и Примакова я вместе с несколькими другими западными журналистами был приглашен в Кремль для беседы с руководителем администрации Ельцина Волошиным. Это была редкая возможность узнать что-то непосредственно от “семьи” Ельцина, приведенного в боевую готовность кремлевского окружения, в которое входили Березовский, Волошин, Дьяченко и Юмашев. Волошин, одетый по случаю субботы менее официально, провел встречу в зале, отделанном блестящим белым мрамором. Он говорил очень спокойно и был на удивление откровенен. Он дал понять, что Кремль не допускает мысли о том, что Примаков и Лужков станут преемниками Ельцина. Он назвал Примакова хитрым старым советским разведчиком. Лужков вызывал у него не больше симпатий. “Его окружение наполовину криминальное, — сказал он. — Это ни для кого не секрет. Вся Россия говорит об этом”. Но он признал, что Лужков достиг определенных результатов. “Конечно, Москва могла позволить себе построить многое, например кольцевую дорогу. Лужков известен как строитель. Он многое построил. Некоторые экономисты подсчитали, что денег, потраченных на эту дорогу, хватило бы, чтобы покрыть ее слоем серебра в три или пять сантиметров толщиной!”

Я ушел с чувством, что в Кремле обрушились с нападками на Лужкова, потому что у них не было преемника для Ельцина и они не знали, что делать. Жарким и ветреным августовским днем я шел после встречи по выложенной булыжником Красной площади. Осенний политический сезон был еще далеко, интриги и взаимные обвинения казались бессмысленными. Я должен был догадаться, что намеки Кремля не были случайными. Березовский никогда не отдыхал. Всего несколько месяцев назад, защищаясь от нападок Примакова, он скрывался от прокуроров и людей в масках, врывавшихся в офисы его компаний. Теперь этот сгусток энергии вернулся и готовился к нанесению удара.

Доренко, с презрением относившийся к союзу Лужкова и Примакова, решил сделать Лужкова “звездой” своей осенней телевизионной программы. Он часто бывал не согласен ни с Примаковым, ни с Лужковым, поэтому атака на Лужкова вполне соответствовала его личным убеждениям. Эта идея приводила его в восторг. Березовский и Доренко говорили по телефону о том, как осуществить эту атаку.

Березовский: “Сережа, это — Борис. Привет, дорогой. Как дела?”

Доренко: “Контора пишет”.

Березовский: “Подумай, какая разводка. Подумай!” Березовский употребил русское сленговое слово “разводка”, которое означает интригу, имеющую целью разжигание конфликта между партнерами. Затем Доренко и Березовский провели “мозговой штурм”, решая, как опорочить репутацию Лужкова и подорвать его политический авторитет. Их беседы были записаны на пленку и позже опубликованы в газете{584}.

В свои программы Доренко всегда включал некоторую долю правды, чтобы комментарий звучал более правдоподобно, но затем старался исказить факты, чтобы доказать свою правоту. Шоу Доренко часто доходило до абсурда. Чтобы подчеркнуть плохое состояние здоровья Примакова после сделанной ему операции на бедре, Доренко показал во всех кровавых подробностях, как хирурги режут ноги и бедра. “Вот это была работа!” — рассмеялся Доренко, вспоминая об этом. Еще одной сильной стороной Доренко был творческий подход к своему шоу, в котором все подавалось без извинений, без колебаний и с приукрашиванием фактов, как положено в бульварной прессе. Доренко был бы в своей стихии, рассказывая о наблюдениях за НЛО.

В течение осени Доренко играл с могущественным мэром Москвы, не вызывал его на настоящий поединок, а лишь дразнил в своих программах, выставляя в негативном свете. Доренко ждал реакции Лужкова, чтобы затем использовать эту реакцию для дальнейшей дискредитации. “Эти программы готовил, конечно, не я один, — остроумно заметил Доренко. — Мне помогали Лужков и Примаков; программы мы готовили втроем. Мы работали как одна команда”.

Для Лужкова атака, предпринятая Доренко по телевидению, совпала с ужасной ситуацией в Москве. Серия взрывов привела в ужас население города. В сентябре взрывы разрушили два жилых дома, в которых погибли более трехсот человек. Лужков каждый раз приезжал на место происшествия. Он старался поддержать спокойствие и контролировал проведение спасательных работ, но в городе росли гнев и возмущение.

Именно в этот момент стремительно выросло влияние нового премьер-министра Путина. Путин держался очень спокойно; один из избирателей однажды сказал мне, что Путин похож на гепарда, готовящегося к прыжку. Путин возложил ответственность за взрывы на чеченцев, и в атмосфере страха его популярность резко увеличилась, а сам он занялся подготовкой к новому крупномасштабному наступлению в Чечне. Одновременно с этим политический рейтинг Лужкова упал, в его городе раздавались взрывы, жители обезумели от страха, а по телевидению его репутации каждое воскресенье наносился непоправимый урон.

Назревавшая война в Чечне интересовала Доренко меньше, чем подрыв позиций Лужкова. 17 октября Доренко посвятил большую часть своей программы тому, чтобы уличить Лужкова в лицемерии. Доренко рассказал о восстановлении больницы в городе Буденновске на юге России. Больница была разрушена в результате действий террористов во время первой чеченской войны. По словам Доренко, Лужков приписал заслугу в восстановлении больницы себе и ни разу не поблагодарил спонсора, давшего на это деньги. Доренко несколько раз повторил, что Лужков приписал всю заслугу себе. “Дорогие мои! — сказал Доренко, обращаясь к московской мэрии. — Что вы делаете? Почему бы вам просто не поблагодарить спонсора”. Спонсором был Беджет Паколли, швейцарский бизнесмен, ранее оказавшийся в центре скандала из-за ремонта Кремля. Паколли, фирма которого восстановила залы Кремля, ханжески жаловался на то, что по просьбе Лужкова потратил 870 000 долларов на реконструкцию больницы, но не получил даже письма с благодарностью.

В следующем сюжете программы Доренко намекнул на таинственное перемещение денег из Москвы в иностранные банки. Доренко упомянул о недавно опубликованных в “Нью-Йорк тайме” статьях, в которых говорилось, что американский банк “Бэнк оф Нью-Йорк” переправлял российские деньги за границу{585}. На экране появился документ: банковский перевод на счет в “Бэнк оф Нью-Йорк”. Сорок миллионов долларов! Второй! Третий! Никто из тех, кто видел эту программу, включая меня, не мог понять, о чем идет речь, но для Доренко важна была форма, а не суть. Он закончил убийственной фразой, бросавшей тень на Лужкова. “Полагаю, что Лужков не поделится подробностями с общественностью, — сказал он, — но возможно, ему придется поделиться особенностями своей экономической деятельности со следственными группами, расследующими отмывание российских денег в “Бэнк оф Нью-Йорк”.

В конце шоу Доренко сбросил на голову Лужкова еще одну видеобомбу. Он показал ряд быстро сменяющихся кадров. Сначала Лужков в кабинете мэра критикует кремлевский “режим” и больного Ельцина; затем Лужков на эмоциональном митинге в ходе президентской кампании 1996 года поддерживает Ельцина. “Я говорю: Россия, Ельцин, свобода! — выкрикивает Лужков на митинге. — Россия, Ельцин, победа!” Толпа ревет: “Россия! Ельцин! Наше будущее!”

Доренко ничего не сказал — в этом не было необходимости. Он разгромил Лужкова. В том, что говорил Лужков, на самом деле не было никакого противоречия. В 1996 году он поддержал Ельцина, а два года спустя Ельцин был больным человеком. Но Доренко подал эти два эпизода один за другим таким образом, чтобы нанести ущерб репутации Лужкова, заставить выглядеть глупо. “Я считаю, что это — лицемерие, — сказал Доренко, с удовольствием вспоминая о своей работе. — Ли-це-ме-рие!”

Шоу Доренко ошеломило Лужкова. Он более пяти лет занимал пост мэра Москвы и был хозяином в своем городе. Лужков выступил с гневными обвинениями в адрес Доренко и подал на него в суд за клевету — тактика, к которой он всегда прибегал в московской политике. Но против Доренко она была не очень эффективной. “Это — безумие, — сказал Лужков. — Своего рода психическая атака, в том смысле, что обычно подобные вещи совершают психически неуравновешенные люди”{586}. “Россия в шоке. Ложь и клевета, потоки грязи обрушились на политиков и государственных деятелей”{587}.

Лужков настолько завяз в телевизионной камере пыток, устроенной для него Доренко, что не смог вырваться и реабилитировать себя. Он так и не выдвинул единственный лозунг, который, по мнению Евтушенкова, мог бы стать основой его притязаний на пост президента, — что он может восстановить Россию. Его жена, Елена Батурина, сказала мне тогда: “Политика, с моей точки зрения, очень трудный выбор для Юрия Михайловича. В политике не всегда прибегают к достойным приемам. Он растерян. У него много принципов, а его противники очень часто вообще их не имеют”{588}. Во время моей беседы с Евтушенковым он тоже вспоминал, что Лужков не был готов к тому, с чем ему пришлось столкнуться. “В течение многих лет, — рассказывал он, — Юрий Михайлович жил в такой обстановке, в такой атмосфере, в которой он являлся всеобщим любимцем. Его никто не смел критиковать... Он не был морально готов к тому, что произошло. Он просто не был готов”.

Непрекращавшийся барабанный бой негативных телевизионных передач сказался на Лужкове. Работая на ОРТ, Доренко имел огромную зрительскую аудиторию, поскольку этот канал принимался на всей территории России. В октябре занимавшийся проведением опросов по заказу Кремля Фонд общественного мнения сообщил, что положение Лужкова пошатнулось. Не было ничего необычного в том, что лидеры президентской гонки в условиях острой конкуренции имели по результатам еженедельных опросов всего 20 процентов голосов или немного больше. В январе 15 процентов опрошенных сказали, что на президентских выборах проголосуют за Лужкова. В октябре их число упало до 5 процентов. Число тех, КТО не доверял Лужкову, увеличилось С 35 процентов в конце 1998 года до 51 процента годом позже.

Кампания по очернению Лужкова, развернутая Доренко, достигла своего апогея 7 ноября 1999 года. Он опять затронул тему, связанную с реальными событиями — убийством Пола Тейтума, американского бизнесмена, застреленного в 1996 году в результате конфликта из-за гостиницы “Рэдиссон-Славянская”. Никто не был задержан или хотя бы обвинен в совершении убийства.

Доренко сказал мне, что дело Тейтума подвернулось ему случайно. С самого начала очернительской телевизионной кампании люди завалили его жалобами на Лужкова. “Десятки людей просили о встрече со мной и приносили материалы о Лужкове, — вспоминал он. — Среди этих людей был один парень, который пришел ко мне и сказал: “Два месяца назад я был во Флориде и записал на пленку разговор с одним сумасшедшим американцем... Он был немного не в себе”. Сумасшедший американец утверждал, что в убийстве Тейтума виновен Лужков. Сумасшедший американец должен был стать для Доренко своего рода телевизионным пулеметом Гэтлинга. Доренко переговорил с Березовским о том, как эффектнее использовать сюжет о Тейтуме для дискредитации Лужкова. Березовский предложил замысловатый сюжет, в котором фигурировала Федеральная служба безопасности, но был осторожен и предупредил, что Путин, бывший руководитель ФСБ, не должен упоминаться в шоу.

Доренко вышел в эфир. В начале программы он сказал, “в убийстве Тейтума виновен Лужков, как перед смертью сказал сам Тейтум. Об этом свидетельствует Джеф Олсон, друг покойного”. Олсон был тем самым “сумасшедшим американцем”.

Затем показали Олсона, сидевшего в огромном кожаном кресле с баночкой “Доктора Пеппера” на столике рядом. Олсон выступил с удивительным заявлением, в которое было трудно поверить: он был другом Тейтума и ему первому сообщили об убийстве. “Пол, после того как в него выстрелили, жил еще несколько минут. Он говорил с телохранителями, телохранители связались с офисом, из офиса позвонили мне. Последнее, что он сказал сотрудникам офиса и мне, было: “Ответственность несет Лужков. Это его рук дело”.

Потом Доренко пустился в долгое, запутанное повествование, следуя указаниям Березовского. Смысл сказанного Доренко сводился к тому, чтобы обвинить в убийстве Лужкова. Остальные факты, заговоры, доказательства промелькнули как в тумане. Доренко закончил программу сюжетом, в котором попытался связать Лужкова с лидером “Аум Синрикё”, японской секты, отравившей пассажиров токийского метро, и церковью сайентологов. Доренко пустил в ход все, включая “вину по ассоциации”. Это было шоу.

Березовскому понравилось. Осенью он начал борьбу за место в Думе от Карачаево-Черкесии, многонациональной республики на юге России. Кроме того, Березовский активно занимался организацией новой парламентской группы, поддерживающей Путина. Активизация боевых действий в Чечне была встречена с большим одобрением, и Путин поднялся на волне популярности. Березовский опять выступал в роли “делателя короля” по отношению к Путину. Он поручил Доренко вести атаку на Лужкова, серьезного потенциального соперника Путина, которого нужно было убрать с дороги.

В то время я спросил Березовского, что он думает о шоу Доренко, и он ответил: “Избиратели смотрят его с удовольствием. И ответ на вопрос, хорошее оно или плохое, может быть дан только в духе демократии: если оно вам не нравится, выключите телевизор. Если нравится, смотрите дальше. Я считаю, что это — замечательное шоу”.

“Я даже не пытаюсь анализировать содержание, — добавил он. — Я поклонник его таланта; с моей точки зрения, форма просто удивительна. Точнее, тот эффект, которого он достигает. Это настоящий талант”{589}. Другими словами, Березовскому нравились клеветнические обвинения, и его не беспокоило, насколько далеки они были от правды.

В конце кампании по выборам в парламент уязвленный и расстроенный Лужков провел последний митинг в Москве на Васильевском спуске недалеко от Красной площади. Когда собралась толпа, было уже темно. Сзади сиял собор Василия Блаженного, ярко освещенный прожекторами. Это был трудный момент для Лужкова. На этом самом месте три с половиной года назад он горячо поддержал Ельцина. Теперь ему приходилось выкрикивать обвинения в адрес Ельцина, тщетно кричать на холодном вечернем воздухе, кричать так, что его голос отражался от кремлевских стен, возвышавшихся рядом. Лужков в своей фирменной кепке критиковал правящую верхушку, напомнил о пирамидах ГКО, обвале рубля, массовой приватизации. “Они боятся нас! — заявлял он. — Они боятся нас, потому что мы говорим, что нужно отдать под суд всех тех, кто допустил это беззаконие, разграбление государственной собственности и денег!” Толпа словно одеревенела, она состояла главным образом из муниципальных служащих и профсоюзных активистов, которых привезли на автобусах и привели на заранее определенный участок мощенного булыжником спуска. Они разошлись, как только митинг закончился. В руках они держали плакаты типа “Доренко — щенок Березовского” и “Руки прочь от нашего мэра!”. Мне показалось, что Лужков совершил огромную ошибку, потратив последние силы на борьбу с Доренко. Он мог провести мощную политическую кампанию, представив Москву в качестве образцового города, но не сделал этого. Я написал в своей записной книжке, что Лужков “хозяин в душе, приложивший определенные усилия, чтобы стать политиком, но Доренко и другие подкосили его, и он не знает, как на это реагировать”. В конце митинга Лужков продолжал возмущаться “режимом”. “Мы должны были показать этим негодяям, что мы — реальная сила, что мы не сдадимся, — сказал он с горечью. — Мы должны были показать, что можем противостоять потокам лжи и клеветы. Мы против того, как режим начинает управлять страной”.

Лужков выиграл иски по делу о клевете против Доренко, но проиграл большую политическую войну. Его надежды баллотироваться на пост президента были разбиты, хотя в декабре 1999 года его вновь избрали мэром Москвы, отдав за него 70 процентов голосов. Лужков продолжал управлять Москвой, но лишился шанса управлять Россией после Ельцина.

Когда спустя год с небольшим я спросил Лужкова о событиях той осени, он все еще был в ярости. Он обвинял Ельцина, ближайшее окружение Ельцина, Березовского и “паразитический капитал”. Когда я предположил, что он сопротивлялся недостаточно энергично, Лужков пришел в сильное возбуждение. Он вспомнил судебные процессы и настаивал на том, что старался дать отпор. “Что же, нам танки надо было направлять к Останкинскому телецентру? — спросил он. — Всем прекрасно известно, что Доренко клеветал на меня в своих программах, и он знает это. Он получил от Березовского огромные деньги, гонорар, огромные деньги. Суд обязал его выплатить 4500 долларов. Он смеется над правосудием. У нас нет эффективного правосудия”.

Доренко гордился своей работой. Он подготовил пятнадцать программ, которые свели на нет надежды Лужкова стать президентом России. Он назвал их “пятнадцатью серебряными пулями”.

Падение рубля тяжело отразилось на всех трех телевизионных каналах, но Гусинский был особенно уязвим, потому что в своих мечтах вознесся слишком высоко. Каналу ОРТ, 51 процент акций которого все еще принадлежал государству, но которым управлял Березовский, правительство обеспечило возможность выжить, предоставив ссуду государственного банка в размере гоо миллионов долларов. Как сказал мне Киселев, канал НТВ тоже хотел бы получить кредит от государства. Несмотря на то что канал гордился своей независимостью от государства и свободно критиковал Ельцина и правительство, Киселев сказал, что руководство НТВ с радостью приняло бы ссуду и помощь от государства и в той отчаянной ситуации даже поднимало вопрос об этом. Он считал, что кризис был вызван правительством и поэтому правительство должно было помочь выжить телевизионной отрасли в целом. Финансовое положение компаний Гусинского стало ухудшаться. Рекламный рынок российского телевидения уменьшился на 47,5 процента по сравнению с 1998 годом и на 77 процентов по сравнению с докризисными прогнозами{590}. Между тем для обслуживания долгов требовались большие деньги. По поводу кредита правительство хранило молчание. “ОРТ получило от правительства кредит в 100 миллионов долларов, а мы не получили ничего, — сказал Киселев. — Это было одно из самых драматических событий, случившихся с нами”. НТВ все критичнее оценивало окружение Ельцина, нелестно отзывалось о руководителе администрации Волошине, который в одной из передач Киселева был изображен в виде Ленина. Зрителям неуклюже напоминали о том, что Волошин ранее сотрудничал с Березовским в проекте ABBA. Передача была плохо подготовлена и не очень убедительна. Смещенный со своего поста прокурор Скуратов, который привел Кремль в такое бешенство, также получил на НТВ достаточно эфирного времени для выдвижения обвинений в адрес семьи Ельцина и его ближайшего окружения.

В середине лета 1999 года Гусинский встретился с Волошиным. В то время Гусинский и Березовский враждовали. Возможно, тому имелось много разных причин, но наиболее очевидная из них касалась политики. Гусинский ставил на Лужкова, а Березовский горел желанием покончить с мэром. У Кремля еще не было преемника Ельцина. Вопрос “преемственности власти” оставался открытым. Мысли Волошина, когда он встретился с Гусинским, были заняты предстоящими выборами.

В тот момент Гусинский мог отступить и избежать катастрофического столкновения с Ельциным и его командой. Он мог бы сосредоточиться на создании своей медиаимперии и не поддерживать никого из участников предстоящей кампании. Но он не пошел этим путем. Он был олигархом, а олигархи делали крупные ставки. Они управляли страной. Оставаться в стороне он не мог. Гусинский поддержал Лужкова и совершил ошибку, которая привела его к потере всего, что он построил.

Как вспоминал потом Гусинский, во время встречи “Волошин сказал, словно в шутку: “Давайте мы заплатим вам 100 миллионов долларов, чтобы вы не стояли у нас на пути во время выборов. Можете поехать отдохнуть”. По словам Гусинского[62], он сказал Волошину, что не может повторить опыт 1996 года, когда все средства массовой информации поддержали Ельцина{591}.

У Волошина не было желания помогать Гусинскому, вместо этого Кремль начал завинчивать гайки. Волошин обвинил Гусинского в том, что он много задолжал “Газпрому” и “прибегает к испытанному методу информационного рэкета”, оказывая давление на Кремль с целью получения ссуд. Волошин сказал, что Гусинский может забыть о помощи со стороны государства: “Поскольку руководство холдинговой компании и конкретно телевизионного канала НТВ проявляет такое недружелюбное отношение к властям, не совсем ясно, почему эти власти должны помогать компании “Медиа-Мост” в решении ее проблем”{592}. Киселев вспоминал позже о состоявшемся тем летом диалоге с Кремлем в более резких выражениях. Кремль требовал от НТВ поддержать того, кто будет выбран в качестве преемника Ельцина; другого выбора не было: “Присоединяйтесь к нам или идите к черту” — так, по словам Киселева, им сказали{593}.

Когда в августе 1999 года вновь началась война в Чечне, неприятности Гусинского усугубились. Банда чеченских мятежников вторглась на территорию соседнего Дагестана, республики с многонациональным населением, входящей в состав России. Вторжение произошло в отдаленном горном районе. Чеченцев возглавлял Шамиль Басаев, бородатый, безжалостный чеченский боевик, на протяжении ряда лет поддерживавший контакты с Березовским. Березовский рассказывал, что предупредил Кремль о готовящемся вторжении. Несмотря на поступавшие сигналы, Кремль не предпринял серьезной попытки предотвратить его.

Роль Березовского в начале военных действий в Чечне стала предметом различных предположений. Березовский располагал хорошими связями среди некоторых чеченских групп, но, я думаю, он был скорее посредником, нежели подстрекателем.

Вторая война была вызвана прежде всего беспорядками внутри Чечни и усталостью от конфликта в Москве. Первый фактор, внутренние беспорядки, был связан с расколом между президентом Чечни Асланом Масхадовым и Басаевым. Масхадов, который вел переговоры с Москвой, потерял контроль над разрозненными группами чеченских боевиков. Вторым фактором была нерешительность Кремля.

Как сказал мне Антон Суриков, бывший офицер российской военной разведки, позже ставший сотрудником одного из комитетов российского парламента, российские должностные лица получали сведения о том, что Басаев планировал что-то тем летом на границе с Дагестаном. “Это не скрывалось, — сказал он. — Здесь началась какая-то паника. Было ощущение полной беспомощности”. Об этом же в августе сказал Волошин: “Сроки [нападения Басаева] были точно известны за несколько дней до этого”. “Но, — добавил он, — местность там гористая и охранять ее трудно. Есть сотни тропинок, множество ущелий, горных дорог. Фактически никакой границы нет... Поэтому невозможно выставить солдат и поручить им охрану границы”.

Как говорил мне Березовский, в мае и июне 1999 года он предупреждал Кремль, что, по словам чеченских полевых командиров, ситуация выходит из-под контроля и “возможны проблемы в Дагестане”. “Я сообщал обо всем этом Степашину, который был тогда премьер-министром, — добавил Березовский. — Я встретился с ним и рассказал ему об этом. Он сказал: “Борис, не волнуйся. Мы все знаем, все под контролем”.

В свою очередь Степашин сказал мне, что планы ведения борьбы с боевиками в Чечне начали разрабатывать до этого, после похищения генерала Министерства внутренних дел России. Он сказал, что в июне российские власти имели сведения о возможном нападении и “мы планировали создать” кордон вокруг Чечни “независимо от нападения Басаева”. Он утверждал, что в июле под его председательством в Кремле было проведено заседание Совета безопасности и “все мы пришли к выводу, что в нашей границе существует огромная брешь, которую не удастся закрыть, если мы не [продвинемся] к Тереку [реке на территории Чечни]. Это было чисто военное решение”. Степашин настаивал на том, что после его отставки Путин продолжил осуществление разработанных им планов.

Почему Басаев организовал вторжение на территорию соседней республики и на какую реакцию России рассчитывал, неясно. В то время он заявлял, что надеялся вызвать восстание в Дагестане и получить поддержку для создания исламского государства. Но попытка оказалась тщетной. Налет вызвал беспокойство в Дагестане, где проживает множество этнических групп, и население многих деревень стало вооружаться для борьбы с чеченцами. В конечном итоге российские войска отбросили их к границе, и Путин начал крупное наступление.

Еще один вопрос, оставшийся без ответа: кто несет ответственность за взрывы жилых домов, послужившие поводом для войны? Путин и его правительство обвиняли чеченцев. В самой России некоторые делали предположения, что взрывы совершены какими-то преступными группами, возможно, связанными со службами безопасности, чтобы привести к власти Путина. Когда 19 сентября 2000 года на встрече с редакторами и журналистами “Вашингтон пост” об этом спросили Березовского, он сказал, что сначала не мог поверить в то, что это могли сделать службы безопасности, и был уверен, что это сделали чеченцы. “Но, — добавил он, — я все больше сомневаюсь в том, что это дело рук чеченцев”.

Возобновление военных действий способствовало укреплению позиций Путина. Он без промедления отдал приказ российской армии атаковать чеченских мятежников. Рейтинг его популярности резко подскочил вверх и достиг уровня, невиданного с первых лет пребывания у власти Ельцина. Являясь премьер-министром, он мог стать преемником Ельцина, если бы тот ушел в отставку или потерял трудоспособность. Он появился ниоткуда в атмосфере страха, неуверенности и истерии, вызванной мощными и непредсказуемыми ночными взрывами многоэтажных жилых домов в Москве. Спавшие дети, их матери и отцы погибли страшной и мгновенной смертью, раздавленные обломками бетона и железа. Без малейших споров и сомнений обстановка в стране изменилась. На смену политическому вакууму пришел режим личной власти. С приходом Путина Кремль одним махом решил проблему “преемственности власти”. Никто не знал, каковы убеждения Путина и чем он занимался, когда служил в КГБ. Он произвел впечатление человека, готового к крутым мерам, чтобы защитить жителей российских городов от чеченцев, после стольких лет слабости и нерешительности Ельцина. Путин воплотил в себе и ясно сформулировал ненависть русских к чеченцам. Он пообещал “мочить чеченцев в сортире”.

С возобновлением военных действий НТВ, как и во время первой войны, оказалось вне кремлевского круга, но на этот раз обстоятельства были во многом другими. Во время первого конфликта российские войска лишь предпринимали неуклюжие попытки контролировать поток информации, и журналисты НТВ приобрели известность, принося в каждый дом ужасающие и яркие картины сражений, часто противоречившие официальной версии. Но в конце 1999 года Кремль и военные попытались блокировать телевизионные каналы. По телевидению показывали не эпизоды боев, а российских генералов, читающих официальные заявления. Информация, поступавшая с поля боя, подвергалась строгой цензуре. Крупной неудачей для Гусинского стало то, что один из его первых партнеров по НТВ, Олег Добродеев, выступавший за всесторонний охват событий первой войны в 1995 году, ушел с канала из-за разногласий по вопросу освещения второй войны. На этот раз Добродеев сочувствовал армии. “Когда видишь все собственными глазами, — рассказывал он в интервью газете “Красная Звезда”, — когда генералы Министерства обороны дают тебе информацию в режиме реального времени, не приходится просить о чем-то еще”{594}.

Первая чеченская война была крайне непопулярной, но второе наступление, предпринятое в атмосфере страха, вызванного у населения взрывами в Москве, пользовалось огромной поддержкой. Это также ставило Гусинского и НТВ в трудное положение; зрители не хотели слышать осуждения войны. Еще одно отличие заключалось в том, что журналисты НТВ не имели прежнего доступа к чеченской стороне из-за угрозы похищения. В 1997 году одна из звезд НТВ, корреспондент Елена Масюк, и два члена ее съемочной группы были взяты в заложники чеченцами. После этого многие журналисты стали относиться к чеченцам с меньшей симпатией. Тем не менее корреспонденты НТВ пытались как можно лучше освещать войну в чрезвычайно сложных условиях.

Осенью Березовский заболел гепатитом, и его положили в больницу, но даже лежа на больничной койке, он развил бурную деятельность. Он организовывал и финансировал создание новой политической партии “Единство”, которая, как он надеялся, позже поддержит программу Путина в Государственной думе, нижней палате парламента. Для тех, кто наблюдал за трудным процессом создания политической партии в России, возникновение “Единства” за такой короткий период времени казалось колоссальным достижением, поскольку у партии не было собственной идеологии, платформы или харизматического лидера, но у нее был Путин. Его популярности в сочетании с деньгами Березовского оказалось достаточно, чтобы получить такое количество мест, которое сделало “Единство” вторым по величине блоком в парламенте следующего созыва{595}. Одновременно Березовский одержал победу в избирательном округе № 15 в Карачаево-Черкесии[63].

Березовский сделал больше, чем кто-либо другой, для того, чтобы Путин мог стать следующим лидером России, но заключительный акт был сыгран самим Ельциным. В канун нового, 2000 года больной, находившийся в изоляции Ельцин ушел в отставку, назначив Путина исполняющим обязанности президента. Это было неожиданное заявление, хотя в нем и была определенная доля неизбежности, учитывая длительные отсутствия Ельцина и его плохое здоровье. “Россия должна войти в новое тысячелетие с новыми политическими деятелями, новыми лицами, новыми умными, сильными и энергичными людьми, — сказал Ельцин в телевизионном обращении. — А что касается тех из нас, кто находился у власти много лет, мы должны уйти”.

О том, что он передаст ему бразды правления, Ельцин проинформировал Путина примерно двумя неделями раньше. Семье Ельцин сказал о своем уходе в тот же день. Москва была на удивление спокойна. В течение нескольких недель ходили слухи о технологической катастрофе, связанной с грядущим переключением часов компьютеров на 2000 год, и, возможно, это тоже отвлекало внимание людей. В канун Нового года все совершали покупки, думали больше о себе и своих семьях, а политика отошла на второй план. Улицы были пусты, а в небе всю ночь вспыхивали фейерверки.

Однако кое-кого и в новогоднюю ночь все же беспокоила поспешность, с которой Путин был навязан России. Когда Ельцин назначил его исполняющим обязанности президента, его стаж управления скрежещущей, измученной машиной, которую представляла собой зарождавшаяся российская демократия и новорожденная рыночная экономика, не насчитывал и года. Бывший советский президент Михаил Горбачев, симпатизировавший Примакову, выразил мнение многих, сказав: “Путин держится благодаря своей таинственности. Таинственная внешность, таинственный взгляд, таинственные фразы. Но случается, что человек открывает рот и ему нечего сказать”.

Раньше Путин существовал как бы в закрытых пространствах, прослужив семнадцать лет в КГБ и еще несколько лет после этого проработав малозаметным заместителем Анатолия Собчака, первого избранного мэра Санкт-Петербурга. Прежде чем Ельцин выбрал его кандидатуру на пост премьер-министра, Путин никогда не был публичной фигурой. Став исполняющим обязанности президента, он не имел представления о том, как вести предвыборную кампанию. Ему никогда не приходилось иметь дело с рассерженными избирателями или критически настроенными средствами массовой информации. Интервью представителям прессы были для него мучением. Предвыборную агитацию он считал чем-то недостойным. “Нужно быть неискренним и обещать то, что не можешь выполнить, — сказал он. — Нужно либо быть дураком, который не понимает, что обещает, либо преднамеренно лгать”. Странно, но Путин не думал, что еще существует и честный путь — давать обещания и стараться выполнять их.

У меня сложилось впечатление, что Путин со времени службы в КГБ знал, что модернизация экономики была единственным путем вперед для России, но он не понимал, как строить демократию, и тем более, не знал, как она функционирует. Его собственное быстрое восхождение к власти не позволило получить какие-то полезные уроки демократии. Он поднялся к президентству на гребне военной кампании, в то время как его главные противники, Лужков и Примаков, были разгромлены на телевидении его закулисной командой. Ему никогда не приходилось испытывать поражение в опросах общественного мнения. Ему никогда не приходилось участвовать в настоящем политическом соперничестве. Он редко выступал на пресс-конференциях и никогда не принимал участия в открытых политических дебатах.

Проведя пять лет в Восточной Германии в качестве сотрудника советской разведки, Путин пропустил очень важные политические и экономические события в Москве. Он пропустил период, когда журналистов считали маяками свободы; он пропустил триумф общественных организаций, таких, как правозащитная группа “Мемориал”, ставших влиятельной силой, изменявшей общество; он пропустил первые эксперименты в области избирательной политики, например съезд народных депутатов. Путин пропустил рождение гражданского общества. Когда он стал исполняющим обязанности президента, он был бесконечно далек от открытых, непокорных средств массовой информации, созданных Гусинским. Путин был закрытым человеком, который, например, не видел необходимости в том, чтобы объяснять публике свою позицию. Он сказал журналистам, что видел их как членов своей “команды”, демонстрируя полный подозрительности менталитет типа “или мы — или они”. Он заверял в своей преданности свободе слова, но его собственная точка зрения была полностью советской: он был убежден, что телевидение должно быть органом государства.

Путин однажды сказал Доренко, что телевидение формирует действительность. “Вы понимаете, — сказал Путин, — бывают случаи, когда вы о чем-то не сообщили — и получилось, что этого просто не произошло”. Доренко, который, как и все в России, знал о власти телевидения, сказал о Путине: “Как политик он считает себя продуктом телевидения. И он думает, что только телевидение может уничтожить его. Не газеты, он не боится газет, потому что люди не читают газеты”.

В мире Путина Гусинский был опасным чужаком. Его телевизионный канал, открыто критиковавший Кремль и Путина, противоречил всем чувствам и устремлениям Путина. “Он ненавидит Гусинского, — сказал мне Доренко. — Во-первых, он считал, что Гусинский работает на Лужкова, и хотел отомстить. Во-вторых, победив Лужкова, Путин решил, что Гусинский переориентировался на обслуживание политических интересов Америки. И, в-третьих, Гусинский неуправляем. Он сильный, и он не человек Путина. А Путин не может стоять рядом с тем, кто высказывает мнение, которое отличается от его собственного, особенно публично. Можно пытаться спорить с ним в частной беседе, я это делал. Но публично этого делать нельзя”.

Гусинский был опасным чужаком и по другой причине. Путин, находясь по линии КГБ в Дрездене в период правления Горбачева, не только пропустил политические потрясения конца 1980-х, но и дикий, безумный экономический взрыв последних лет существования Советского Союза, период кооперативов и первых банков, когда Гусинский, Березовский, Смоленский и Ходорковский совершили скачок от старой системы к новой. На протяжении почти всей эры Ельцина, когда олигархи набирали мощь и влияние, Путин был второстепенным муниципальным служащим, затем незаметным помощником в Кремле и, наконец, в течение одного года руководителем Федеральной службы безопасности. Стремительно заняв место преемника Ельцина, он с подозрением относился к магнатам. Когда в одном из радиоинтервью его спросили, какое будущее ожидает олигархов, Путин сказал, что если имеются в виду “те люди, которые объединяют или способствуют объединению власти и капитала, то таких олигархов не будет как класса”{596}.

В то время это высказывание вызвало поток предположений о том, что имел в виду Путин. Я считаю, что Путин прекрасно понимал, к каким перекосам привел в России олигархический капитализм. Дело было не в этом; вопрос заключался в том, что намеревался сделать Путин. Хотел ли он изменить систему? Многие люди на Западе, особенно представители финансовых рынков, обрадовались словам Путина, потому что полагали, что он объявит войну системе непрозрачных грязных сделок, наведет порядок и сделает Россию безопасным местом для иностранных инвестиций. Если бы Путин всерьез намеревался изменить систему и выработать конкурентоспособный, ориентированный на рынок подход, обеспечивающий господство права, это было бы воспринято как долгожданная новость.

Но Путин начал не с атаки на систему. Он начал с атаки на одного из олигархов — Гусинского. Вскоре после выборов, состоявшихся в марте 2000 года, победу на которых одержал Путин, Кремль усилил непрекра-щающуюся кампанию, направленную на уничтожение медиабизнеса Гусинского, и в течение следующего года добился значительных успехов. Закулисная команда Путина разрушила надежды Лужкова стать президентом. Затем она переключилась на Гусинского и, как ни удивительно, в конечном счете на своего собственного создателя, Березовского. Подход Путина к олигархическому капитализму в течение первого года состоял не в том, чтобы изменить систему. Он хотел лишь взять ее под свой контроль.

Гусинский с явной гордостью вспоминал, как он однажды показывал председателю совета директоров “Газпрома” Рэму Вяхиреву наземную станцию, которую его корпорация “Медиа-Мост” построила, чтобы управлять спутниками НТВ-Плюс. С тех пор как в 1996 году “Газпром” приобрел 30 процентов акций НТВ, он был дружественным инвестором телевизионной компании. “Газпром”, гигантская, закоснелая монополия, действовавшая собственными скрытыми методами, была столпом российской экономики. Компания зарабатывала миллиарды долларов за счет прибыльного экспорта газа в Европу. После выборов 1996 года он служил Гусинскому финансовым буфером. “Газпром” снова пришел на помощь Гусинскому после того, как он не смог разместить свои акции на Уолл-стрит. Он согласился гарантировать кредит в размере 211 миллионов долларов, предоставленный Гусинскому банком “Креди Суисс Ферст Бостон”, и погасил кредит, когда Гусинский не сделал этого сам. Теперь Гусинский был должен “Газпрому”. Удалось заключить сделку, в соответствии с которой в обмен на списание долга увеличивалась доля “Газпрома” в холдинговой компании “Медиа-Мост”. Согласно условиям сделки, “Газпром” получал 25 процентов плюс одну акцию “Медиа-Моста”. “Газпром” согласился на сделку, но в начале 2000 года, когда Путин был избран президентом, ее детали еще обсуждались.

Затем все изменилось. На сцену вышел Кремль, и Гусинский почувствовал, что на его шее затягивается петля. “Газпром” больше не был его другом.

Тревожные признаки появились в начале мая 2000 года. Гусинский вел переговоры о продаже “Мост-банка” одному из филиалов Центробанка. План был составлен и готов к подписанию, когда председателю Центробанка Виктору Геращенко позвонили из Кремля. Звонил руководитель администрации Путина Волошин, который сказал банкиру, что сделку заключать не следует. В то время я слышал из нескольких источников, что Геращенко послал Волошина к черту и положил трубку.

Через десять минут позвонил Путин, который также дал Геращенко указание не заключать сделку. На этот раз Геращенко подчинился.

Утром и мая три микроавтобуса с вооруженными людьми в масках, назвавшимися сотрудниками налоговой полиции, остановились у здания центрального офиса принадлежавшей Гусинскому холдинговой компании “Медиа-Мост”. По российским стандартам здание было отделано роскошно. Его украшали фонтаны, мраморные полы и шикарный амфитеатр. Участники налета в черных масках с прорезями для глаз, вооруженные полуавтоматическими винтовками, приказали сотрудникам покинуть служебные помещения и на время обыска здания оставаться в кафетерии.

Что они искали? Кем они были? В течение всего дня власти давали противоречивые объяснения: они — сотрудники налоговой полиции; нет, они ищут подслушивающие устройства; нет, они занимаются расследованием долгов Гусинского. Набег был первым намеком на то, чего следовало ожидать.

К удивлению Гусинского, “Газпром” занял враждебную позицию. “Газпром” назначил управлять своей частью компании “Медиа-Мост” несговорчивого Альфреда Коха, ранее руководившего процессом приватизации и осуществлявшего контроль за залоговыми аукционами и аукционом по “Связьинвесту”. Через три года после фиаско со “Связьинвестом” Кох все еще был зол на Гусинского. Он знал, что именно Гусинский придал огласке тот факт, что он получил от компании, связанной с Потаниным, аванс за книгу в размере 100 000 долларов. Его по-прежнему возмущало то, как Гусинский использовал свои СМИ, чтобы обнародовать факт получения аванса. Решение “Газпрома” было не случайным; управлять долей бизнеса Гусинского поставили его злейшего врага. Именно в это время я встретился с Кохом в его офисе в центре Москве. Он был чрезвычайно взволнован тем, что прочел про себя на одном из сайтов Интернета, размещавших компромат из анонимных источников. Кох предложил мне взглянуть на экран компьютера в его кабинете. Не помню, что именно так взволновало его, но хорошо помню его крик, что все это дело рук Гусинского. “Бандит!” — повторял он снова и снова в адрес Гусинского. Раны “Связьинвеста” еще болели, и у Коха появилась возможность отомстить.

В день налета на его главный офис Гусинский возвращался в Россию из деловой поездки в Израиль. Обращаясь к журналистам в аэропорту, он осудил эту демонстрацию силы как “политическое давление”. Гусинский не мог не чувствовать, что подобное уже происходило с ним прежде, когда молодчики Коржакова преследовали его автомобиль в 1994 году. Тогда Кремль также оказывал на него давление, и он был вынужден на полгода покинуть страну, пока ситуация не нормализовалась. Но он пережил это, и канал НТВ процветал. “История повторяется, — сказал он как настоящий философ. — Если вы помните 1994 год, все это уже было”.

Большее беспокойство вызывало изменившееся отношение “Газпрома”. Гигантской компанией управляли как феодальным владением, и Вяхирев мог делать все, что ему вздумается. С 1996 по 2000 год, когда “Газпром” был его союзником, это отвечало интересам Гусинского. Гусинский сказал, что как главный акционер НТВ “Газпром” никогда не пытался вмешиваться”. Всего за несколько месяцев до этого Вяхирев согласился взять большую часть компании “Медиа-Мост” в обмен на невозвращенный долг. Это был обмен долговых обязательств на акции, сделка, которая на Западе вряд ли считалась бы чем-то необычным. “Газпром” был партнером, — сказал мне Гусинский, — и у меня не было оснований относиться к сделке с недоверием”.

Но после того как Путин вступил в должность, “Газпром” уже не хотел брать акции Гусинского. “Газпром” потребовал, чтобы Гусинский заплатил наличными, которых у Гусинского не было, и в Кремле об этом знали. У Гусинского сложилось впечатление, что Кремль оказал давление лично на Вяхирева, чтобы тот принял прямо противоположное решение. Более того, Гусинскому, имевшему широкие связи на Западе, оказалось намного сложнее получить новый кредит за границей. Люди в масках, совершившие налет на его офисы, позаботились об этом. Нескольких фотографий к газетным статьям, посвященным уголовному расследованию, было достаточно, чтобы отпугнуть инвесторов. “Вы понимаете, инвесторы боятся скандалов”, — сказал мне Гусинский. Его попытки получить кредит за границей эффективно блокировались Кремлем. Упрямый, эмоциональный и тщеславный Гусинский сделал вывод, что Путин лично точит на него зуб. “Если президент такой огромной страны, как Россия, у которой есть внутренние проблемы, проблемы с управлением, проблемы с Чечней, проблемы с правительством, находит время, чтобы звонить Геращенко, думаю, ясно, с кем имеет дело “Газпром” и почему”{597}.

Следующий удар был нанесен лично Гусинскому. Он открыто критиковал Путина. “Миф о Путине как о президенте, который защищает реформы, демократию, свободу слова и так далее, теперь стал достоянием прошлого, — дерзко заявил Гусинский в начале июня. — Его действия разоблачают его, показывая его истинное лицо”{598}. Через неделю Гусинскому предложили прийти в здание Генеральной прокуратуры и ответить на вопросы. Большинство вопросов касалось происхождения нескольких патронов для пистолета, принадлежащего помощнику Гусинского и конфискованного во время рейда п мая. По непонятным причинам Гусинский не был встревожен вызовом и отправился отвечать на вопросы без адвоката, взяв с собой только телохранителя. Первоначально планировалось, что отвечать на вопросы он будет в 14:00, но он задержался и приехал в 17:00. В 18:15 его адвокаты получили сообщение из прокуратуры, что Гусинский арестован. Позже вечером сотрудники прокуратуры заявили, что Гусинский задержан как подозреваемый по старому делу о мошенничестве, связанному с приватизацией санкт-петербургской телевизионной компании “Русское Видео”. Арест был произведен поспешно; в первоначальных документах говорилось, что Гусинского должны были доставить в большую федеральную тюрьму “Лефортово”. Вместо этого его поместили в пользующуюся самой дурной репутацией в Москве переполненную, построенную в XVIII веке Бутырскую тюрьму и лишили доступа к адвокату.

Путин, находившийся с государственным визитом в Испании, сделал вид, что не имеет понятия о том, что происходит, и заявил, что даже не смог связаться с генеральным прокурором Владимиром Устиновым по телефону. Но Путин продемонстрировал удивительно хорошее знание данного дела. Он явно был проинформирован о тяжелом финансовом положении Гусинского. Путин заявил, что Гусинский взял кредиты для компании “Медиа-Мост” на 1,3 миллиарда долларов, но “не вернул почти ничего”, включая долги “Газпрому”. “Несколько дней назад Гусинский не вернул еще один кредит в размере 200 миллионов долларов, — добавил Путин, — и “Газпром” снова выплатил непогашенный долг. Непонятно, почему “Газпром” должен тратить на это деньги”. Слова Путина продемонстрировали грубую тактику Кремля: заставить Гусинского вернуть все долги сразу и практически разорить его. Хотя Путин заявил, что не имеет отношения к аресту Гусинского, это была ложь. В его руках была петля, которая затягивалась на шее Гусинского.

Путин и его представители неоднократно называли сумму в 1,3 миллиарда долларов, давая понять, что Гусинский должен был выплатить все эти деньги одновременно. На самом деле долги предстояло выплачивать в течение ряда лет в соответствии с графиком, подготовленным Гусинским в июле 2000 года. Кредит, полученный у “Креди Суисс Ферст Бостон” в размере 2п миллионов долларов под гарантию “Газпрома”, следовало вернуть в марте 2000 года. Срок погашения кредита в размере 40 миллионов долларов, полученного НТВ от “Газпромбанка”, наступал в ноябре. Заем, предоставленный “Медиа-Мосту” “Креди Суисс Ферст Бостон”, — 262 миллиона долларов — предстояло погасить в июле 2001 года. Заем в размере 223 миллионов долларов, полученный “Медиа-Мостом” у города Москвы, предстояло погасить в феврале 2003 года, а заем в размере 40 миллионов долларов, полученный “Медиа-Мостом” у “Внешторгбанка”, — в мае 2003 года. Кроме того, компании Гусинского получили займы от принадлежащего государству Сберегательного банка на общую сумму 222 миллиона долларов, обеспеченные российскими государственными облигациями, деноминированными в долларах, стоимость которых к сроку их погашения в 2003 году на 72,3 миллиона долларов превышала бы размер займов. К 2009 году Гусинский должен был вернуть остаток займа в размере 123,7 миллиона долларов, полученного у американского “Эксимбанка” на приобретение спутника. Министерство финансов России выступило в качестве поручителя при получении ссуды в размере 32,5 миллиона долларов на приобретение российского спутника. Гусинский и его высокопоставленные сотрудники часто говорили, что хотя у компании были большие долги, она быстро росла и до кризиса 1998 года канал НТВ приносил прибыль.

Услышав об аресте, Сергей Доренко разозлился. Своими пятнадцатью серебряными пулями Доренко косвенно помог Путину прийти к власти, но ему не нравилось то, что происходило на его глазах. В тот вечер по НТВ шло популярное ток-шоу “Глас народа”. Темой был арест Гусинского. Шоу транслировалось из студии, напоминавшей амфитеатр, в котором присутствовала большая аудитория. Доренко был человеком Березовского, но бросился на защиту Гусинского. Одетый в джинсы и трикотажную рубашку, Доренко мчался в студию. На полпути раздался сигнал пейджера. Это был Киселев, который пригласил его немедленно появиться в эфире. По мобильному телефону позвонил Березовский, который, казалось, был немного сбит с толку происходящим. “Боря! — ответил Доренко. — Они — просто идиоты!” Он рассказал об аресте Гусинского. “Ты знаешь, я еду в студию”. Березовский был удивлен, но промолчал.

Шоу проходило очень эмоционально. Политические деятели, адвокаты и журналисты из печатных изданий Гусинского, а также его друзья выступали, переполненные чувством гнева и глубокого возмущения. Арест Гусинского, говорили они, был ничем иным, как посягательством на неокрепшие свободы России, деспотичным возвратом к старому авторитаризму. “Это — акция устрашения и мести”, — сказал Андрей Черкизов, язвительный комментатор с принадлежавшей Гусинскому радиостанции “Эхо Москвы”. “Это — акция устрашения; если будете плохо себя вести, это случится и с вами”, — сказал бывший вице-премьер правительства “молодых реформаторов” Борис Немцов, являвшийся в то время прогрессивным членом парламента.

Доренко едва ли был образцом идеализма, когда речь заходила о защите свободы прессы. Он был шоуменом и лично провел кампанию по компрометации Лужкова. Но он был мужественным человеком и в тот вечер не побоялся говорить о том, что он видел. Высказывания Доренко оставили тогда самое яркое впечатление. Он заявил, что Путин дал зеленый свет “роботам” старого режима, спецслужб, чтобы те выдвинулись на передний план. Доренко не любил Примакова, символизировавшего этот старый режим. Теперь Доренко понял, что Путин оказался продолжателем традиций старой школы — произвола, тотального контроля. Всего через шесть недель после того, как Путин занял свой пост, когда на Западе еще приветствовали его как молодого лидера постъельцинской эры, способного излечить Россию от ее болезней, Доренко критиковал его с той же энергией, с которой громил Лужкова.

“Мы думали, за последние десять лет что-то произошло, — сказал он, имея в виду подъем российской демократии после краха Советского Союза. — Мы думали, что в течение этих десяти лет старая система развалилась. Мы выбросили роботов на свалку. Они лежали там. Потом они зашевелились и снова начали двигаться, как будто услышали какую-то музыку. Они встали и начали двигаться. Сегодня структуры безопасности по всей стране воспринимают приход Путина к власти, как сигнал... Они слышат музыку, которую не слышим мы, они встают как зомби и идут. Они окружают нас. И они пойдут далеко, если будет тихо... Нам нужно колотить их по голове каждый день”.

Еще более удивительным, чем яркая обличительная речь, с которой Доренко выступил в тот вечер, был телефонный звонок, раздавшийся у него через несколько дней после того, как Путин вернулся в Москву. Путин пригласил Доренко срочно приехать в Кремль. Путин вел себя как сотрудник КГБ, всегда стремясь установить контроль, даже над своими врагами. Путин предложил Доренко чай и печенье, а затем сказал: “Сергей, с нашими отношениями что-то произошло”.

Доренко ответил, что дело не в этом. “Вы послали очень важное сообщение каждому в этой стране, каждому, — сказал Доренко. — Всем сотрудникам милиции, ФСБ. Вы отдали им приказ хватать журналистов, бизнесменов и евреев. Вот что вы им сказали. Потому что Гусинский — еврей, связанный с прессой, и бизнесмен. Теперь вы можете издавать любые указы или законы, но люди будут знать, чего вы хотите на самом деле: хватать журналистов, бизнесменов и евреев”{599}.

По словам Доренко, при упоминании евреев Путин сказал, что ему позвонил израильский премьер-министр Ехуд Барак и спросил, почему он нападает на Гусинского. На это Путин сказал Бараку, что Гусинский “не платит налоги в Израиле” и в России тоже. Доренко был потрясен.

“Я сказал ему: Владимир Владимирович, это не имеет к вам никакого отношения. Вы не следователь, верно? Вы — политический деятель. Это не ваш уровень; есть другие люди, которые должны заниматься этим. Это абсолютно не ваш уровень, где он платит налоги. И, во-вторых, в России это смешно. Милиционер, который завтра будет бить евреев, журналистов и бизнесменов... даже не знает слово “налоги”.

Путин, казалось, испытывал неловкость. Он попытался изменить тему. “Мы с вами в одной команде”, — сказал он Доренко.

“Я не состою ни в чьей команде”, — ответил Доренко.

Гусинский был официально обвинен в мошенничестве и освобожден поздно вечером в пятницу, 1б июня, под подписку о невыезде из Москвы. Спустя несколько дней Гусинский неловко сидел в кресле, установленном на возвышении в студии передачи “Глас народа”, и давал интервью в прямом эфире своему партнеру Киселеву. Брать интервью у Гусинского было трудно; эмоции, казалось, переполняли его, и он бросал мысль на середине предложения. Его окружали симпатизировавшие ему журналисты, и казалось, ему было неловко находиться в центре внимания. Но о Путине он говорил очень четко и ясно. Российский президент, по его словам, знал все о его аресте и заключении. “Более того, — добавил он, — решение было принято лично господином президентом”. Кремль, заявил Гусинский, разделил магнатов на “друзей” и “врагов”, и он был одним из врагов. Гусинский признал также, что олигархи дали Кремлю достаточно оснований верить в свое право командовать средствами массовой информации — президентская кампания Ельцина 1996 года стала прецедентом. “Очень большая и серьезная ошибка, — сказал Гусинский. — Именно в 1996 году мы породили маленького монстра... Сегодня власти используют те инструменты, которые мы предоставили им в 1996 году”{600}.

Следующие шесть недель подтвердили, что Путин пошел на крутые меры. Он хотел сломать Гусинского. Набеги на офисы компаний Гусинского, обвинения в мошенничестве, его пребывание в тюрьме — все это было началом конца. В июне и июле Кремль усилил давление. Негласной ключевой фигурой был Михаил Лесин, основатель рекламного агентства “Видео Интернэшнл”, которого Путин назначил министром печати. Когда-то Лесин вел с Гусинским процветающий бизнес. Его рекламное агентство имело эксклюзивные права на эфирное время НТВ, и в середине 1990-х оба они преуспевали. Но в конце 1999 года агентство “Видео Интернэшнл” решило прервать отношения с НТВ. Вскоре после этого Лесин присоединился к кампании против Гусинского. Один из близких партнеров Лесина сказал мне, что Лесин испытывал личную вражду к Гусинскому, считая, что тот не оказывал ему должного уважения. Лесин весьма охотно бросился в атаку на Гусинского и был поддержан Кохом[64].

Между Гусинским и его мучителями начались долгие секретные переговоры. Финансовое положение Гусинского было уязвимым. Помимо кредита в 2и миллионов долларов, который гарантировал “Газпром”, в июле 2001 года наступал срок погашения следующего кредита, также с гарантией “Газпрома”, на сумму 262 миллиона долларов. Общий долг компании Гусинского “Газпрому” составлял 473 миллиона долларов. Раньше при обслуживании долга Гусинский мог рассчитывать на огромные доходы от телевидения, но после падения рубля его финансовое положение осложнилось.

Действия Коха и Лесина на переговорах обнаружили цель Кремля: отнять НТВ у Гусинского, которому все еще грозило уголовное преследование. Как сказал мне Малашенко, Лесин предъявил Гусинскому ультиматум. Если он продаст свои компании “Газпрому”, то останется на свободе.

Была предложена следующая сделка: 300 миллионов долларов наличными за всю империю Гусинского, “Медиа-Мост” и НТВ, а также списание невыплаченного долга в размере 473 миллионов долларов. Гусинский напомнил, что, когда накануне кризиса он собирался продавать акции в Нью-Йорке, один только канал НТВ оценивался больше чем в миллиард долларов. Теперь ему предлагали за все его компании какую-то мелочь! Однако он испытывал давление. Он не хотел возвращаться в тюрьму, а набеги на его компании продолжались. 7 июля следователи снова изъяли документы на НТВ. Гусинский позже сказал мне: “Они говорили об этом не один раз. Мне постоянно угрожали тем, что посадят меня в одну камеру с заключенными, больными туберкулезом и СПИДом... Я был настоящим заложником. Когда к голове приставлен пистолет, выбор один: согласиться на условия бандитов или получить пулю в голов/’.

18 июля Гусинский подписал письменное заявление, в то время тайное, заверенное двумя его адвокатами. В заявлении говорилось, что его заставляют не по своей воле продать бизнес в обмен на обещание прекратить уголовное преследование и разрешить ему выезд за рубеж. Гусинский указал, что министр печати Лесин был тем, кто “заставлял меня заключить эту сделку”. Через два дня, 20 июля, снова тайно, он подписал соглашение о продаже своих компаний за 300 миллионов долларов. В документе, прилагавшемся к договору купли-продажи, говорилось об отказе от уголовных обвинений против Гусинского.

Эта часть соглашения, протокол 6, была спорной. В ней говорилось, что уголовное преследование Гусинского будет прекращено и что Гусинский и сотрудники его компаний смогут остаться в России или уехать по своему усмотрению, если они не причинили ущерба российскому государству. Документ парафирован Лесиным и Кохом. Очевидно, что Лесин не имел полномочий прекращать уголовное преследование Гусинского. Кох позже утверждал, что составление этого документа было идеей Гусинского.

Через несколько дней Путин вернулся с Окинавы, где участвовал во встрече на высшем уровне, на которой лидеры промышленно развитых демократических государств Запада не скупились на похвалы в его адрес. 27 июля российская прокуратура неожиданно и без объяснений заявила об отказе от всех обвинений против Гусинского. Секретное соглашение о продаже не было упомянуто. Гусинский немедленно сел в свой частный реактивный самолет и вылетел из России, чтобы навестить семью, находившуюся в Испании. Назад он не вернулся.

В течение следующих нескольких недель в Лондоне велись переговоры, на которых уточнялись условия соглашения. Но в сентябре Гусинский передумал, несмотря на то что некоторые из его партнеров и жена убеждали его взять 300 миллионов долларов. Гусинский сказал, что относится к НТВ как к дому, в котором вырос, и боится, что Путин хочет превратить его в “бордель”. Он решил не продавать свои компании и разорвал сделку. Для Гусинского это был еще один поворотный момент, когда он мог избежать многих неприятностей. Но в нем сохранились напористость и честолюбие олигарха — он не позволит командовать собой.

Дождливым сентябрьским днем я встретился с Гусинским в Лондоне. Он буквально излучал непокорность и энергию. Он хотел оказать сопротивление Кремлю и отстоять НТВ, как это ему успешно удалось под огнем в 1995 году. На его сотовый телефон постоянно звонили из Москвы. Четверо его ведущих журналистов и редакторов — Киселев, Сергей Пархоменко из журнала “Итоги”, Михаил Бергер из газеты “Сегодня” и Алексей Венедиктов из радиостанции “Эхо Москвы” — то и дело летали в Лондон и в Испанию, где жил Гусинский, для участия в совещаниях. Ма-лашенко обратился за помощью к Соросу. Сорос сказал Малашенко, что нашел инвестора, готового рискнуть: основателя Си-эн-эн Теда Тернера. Но все усилия были напрасными. Путин хотел убрать Гусинского, и Путин был сильнее. Прокурор разослал через Интерпол новые ордера на арест Гусинского. Гусинского дважды задерживали в Испании и помещали в тюрьму, прежде чем Верховный суд Испании отказался рассматривать дело, заявив об отсутствии доказательств того, что Гусинский совершил преступление. Руководящие сотрудники Гусинского, включая Малашенко, бежали из России, опасаясь ареста. Киселев продолжал бороться. За год применения тактики давления прокуратура и другие правоохранительные органы совершили более тридцати рейдов против компаний Гусинского.

“Я ничего не могу сделать”, — слабо отговаривался Путин во время встречи с журналистами НТВ в Кремле, состоявшейся 29 января. Это было, конечно, чушью и неправдой. На самом деле Путин был весьма глубоко замешан в этом деле. В тот день, когда состоялась встреча в Кремле, он отвел Киселева в сторону. “Мне все известно о телефонных разговорах, которые вы часами ведете с Гусинским”, — сказал он, показывая, что читает стенограммы перехваченных разговоров.

“Ну и что, мы с ним партнеры с 1993 года!” — возразил Киселев.

“Мне известны все инструкции, которые вы получаете от Гусинского”, — холодно сказал Путин.

Путин был движущей силой, стоявшей за всем происходящим, и он, как и его секретные сотрудники, стремился к победе. Киселев сказал мне, что уничтожить Гусинского Путину помогали две группы. Одной была группа “завистников” — Лесин и Кох, имевшие собственные причины мстить олигарху. В другую входили спецслужбы, друзья Путина и его политическая опора. Генеральный прокурор Устинов дважды вызывал Киселева в здание прокуратуры для секретных встреч. Чтобы избежать огласки, Киселева привозили в здание в центре Москве на неприметной машине и проводили через запасной выход. Киселев считал эти встречи странными, а поведение Устинова, который говорил, словно обращаясь к спрятанным микрофонам, неестественным. Устинов хотел знать, что нужно для того, чтобы преодолеть кризис. Киселев потребовал, чтобы с Гусинского были сняты обвинения. Переговоры ни к чему не привели.

В апреле Гусинский все-таки потерял контроль над телевизионной станцией. На поспешно созванном заседании совета директоров “Газпром” получил 25 процентов плюс одну акцию в дополнение к уже имевшимся и захватил контроль над НТВ. Старое руководство было отстранено. Кох назначил нового генерального директора, Бориса Йордана, предприимчивого молодого человека, который был партнером Потанина на аукционе, когда продавался “Связьинвест”. Йордан пообещал не захватывать канал с применением силы, но 14 апреля в 4 часа утра приехал на НТВ с охранниками и взял управление им в свои руки. Появление Коха и Йордана на НТВ было встречено стонами и жалобами сотрудников. Киселев и многие другие журналисты ушли. “Газпром” также взял на себя руководство газетой “Сегодня”, первой газетой Гусинского, и закрыл ее. Потом пришла очередь журнала “Итоги”. Однажды утром, придя на работу, сотрудники журнала узнали, что рабочие помещения заперты и все они, включая основателей, главного редактора Пархоменко и его заместителя Машу Липман, бесцеремонно уволены.

Пора мечтаний закончилась.

В течение нескольких лет Березовский упорно добивался сохранения “преемственности власти” после Ельцина. Он наконец нашел в Путине достойного преемника Ельцину. 27 марта 2000 года Путин был избран президентом на четырехлетний срок, чему способствовал Березовский и рабски покорный ему канал ОРТ. Я предполагал, что, добившись наивысшего результата в борьбе за власть, дав России нового президента, Березовский будет испытывать чувство уверенности и могущества. Я ошибался.

Прошло чуть больше года с тех пор, как Примаков испугал Березовского, и олигарх был снова вынужден спасаться бегством. Заблуждался ли Березовский в отношении Путина? Или Путин отбросил его, не желая напоминаний о том, что и он был созданием самого честолюбивого “делателя королей” в России? В то время как Кремль пытался стереть в порошок Гусинского, между Путиным и Березовским также назревал конфликт.

Сначала Березовскому, казалось, не о чем было беспокоиться. Он сказал мне одобрительно, что Путин предан своим друзьям. Чтобы подтвердить это, Березовский рассказал случай из собственной жизни. Весной прошлого года, когда у него были напряженные отношения с Примаковым, Путин пошел на определенный риск, придя на день рождения жены Березовского, который отмечался в клубе ЛогоВАЗа. Путину, занимавшему тогда пост директора Федеральной службы безопасности, должно быть, было непросто появиться в знаменитом клубе Березовского. Но Путин рискнул, хвалился Березовский, чтобы показать, что чувство личной преданности выше политики.

“Я понимаю, что публике было бы очень интересно, если бы Путин, став президентом, посадил Березовского в тюрьму”, — сказал мне олигарх, говоря о себе в третьем лице. Мы сидели за тем же большим столом в особняке ЛогоВАЗа, за которым я часто беседовал с Березовским, хотя на этот раз он казался более спокойным, чем раньше. Он снял спортивную куртку и смаковал красное вино из высокого бокала. “Честно говоря, я не жду этого ни завтра, ни в ближайшем будущем”. Это было 22 марта 2000 года.

Но потом случилось неожиданное. Сначала Путин и Березовский разошлись во мнениях по вопросу о Чечне. В то время как Путин энергично завершал войну против чеченских сепаратистов, Березовский начал призывать к мирным переговорам. Путин попросил Березовского разорвать отношения с чеченскими полевыми командирами. По словам Березовского, он согласился с просьбой Путина, но сказал новому российскому президенту, что военное решение в Чечне невозможно.

Затем Березовского встревожило предложение Путина о более строгом контроле со стороны Кремля за независимыми российскими губернаторами. Демонстрируя свою власть, Путин объявил о намерении поставить семерых новых неизбираемых супергубернаторов над уже имеющимися восьмьюдесятью девятью руководителями регионов. Пятеро из семерых назначенцев Путина были бывшими сотрудниками КГБ или военными. Кроме того, Путин хотел принять законодательство, позволяющее ему увольнять губернаторов. Березовский видел в этом шаг в сторону авторитаризма. Ему нравилась ситуация, при которой независимые губернаторы не были объединены в прочное и единое целое, хотя он и понимал, что при Ельцине Российская Федерация стала похожа на лоскутное одеяло, сильные региональные власти чередовались со слабыми, а губернаторы часто бросали вызов Кремлю. Березовский знал также, что губернаторы играют чрезвычайно важную роль при принятии решений о тяжелой промышленности — алюминиевой и автомобильной, — и его не радовала мысль о том, что вся власть будет сосредоточена в Кремле. Березовский уже пытался заниматься политическим посредничеством не в одном российском регионе и сумел добиться избрания бывшего генерала Александра Лебедя в Красноярске.

Березовский предлагал Путину сделать Российскую Федерацию не столь монолитной, возможно, даже превратить ее в конфедерацию автономных, независимых государств. Но Путин не слушал. Он делал прямо противоположное тому, что советовал Березовский. У них состоялся длинный разговор, вспоминал Березовский, и он понял, что его опасения относительно диктаторских замашек Путина были вполне обоснованными. “Он сказал, что по-прежнему верит в то, что мы должны построить либеральное демократическое государство в России, — сказал позже Березовский, — но мы должны делать это, опираясь на силу, потому что люди не готовы к этому”. “Путин считает, что все должно управляться сверху, — добавил он, — поэтому необходимо концентрировать власть, концентрировать средства массовой информации и руководить бизнесом”.

Березовский написал Путину длинное частное письмо, но российский президент отмахнулся от него. 30 мая Березовский впервые публично порвал с Путиным и опубликовал открытое письмо, критикующее его. Я говорил с ним в тот душный день в особняке ЛогоВАЗа. Он казался измотанным. Спокойствие, которое я заметил в марте, исчезло. Березовский обвинял Путина в “уничтожении некоторых демократических институтов”, в “обмане” российских избирателей, которые лишатся избранных ими местных руководителей, а также в уничтожении региональных политических элит. Такая критика не могла понравиться Путину. 17 июля Березовский снова удивил меня, отказавшись от кресла депутата Государственной думы, в котором он провел всего шесть месяцев. “Я не хочу принимать участие в этом спектакле, — сказал он журналистам, — я не хочу участвовать в крахе России и в установлении авторитарного режима”.

Когда в августе затонула атомная подводная лодка “Курск”, унеся жизни всех п8 человек, находившихся на ее борту, Путин отреагировал бестактно. Телевидение, включая ОРТ Березовского, показало российского президента катающимся на водном мотоцикле во время отдыха в Сочи на берегу Черного моря. Путин казался плохо информированным, не решался принять предложения о международной помощи и неоднократно лгал о судьбе моряков, попавших в подводную ловушку.

Путина возмутило то, как это было подано в программах новостей. Он сказал, что олигархи и их телевизионные каналы разрушают государство, а также армию и флот. Последовало распоряжение немедленно отстранить от эфира Доренко. Путин позвонил Березовскому и пожаловался, что ОРТ сравнил затонувшую подводную лодку с аварией в Чернобыле. Березовский предложил встретиться. Путин сказал: прекрасно. На следующий день Березовский приехал в Кремль и увидел, что вместо Путина его ждет Волошин.

“Послушайте, — сказал Волошин Березовскому, — или вы в течение двух недель отдаете ОРТ, или последуете за Гусинским”.

“Не надо так со мной разговаривать, — ответил Березовский. — Вы кое-что забываете. Я — не Гусинский”.

Березовский попросил Волошина организовать ему встречу с Путиным. Волошин согласился. Он позвонил Березовскому на следующий день в 2 часа дня и предложил магнату приехать в Кремль через час. Березовский приехал. Волошин снова ожидал его в своем кабинете. Пришел Путин, он был напряжен, и Березовский бросился оправдываться, стал говорить о том, как ОРТ освещало гибель “Курска”, включая интервью с вдовами погибших моряков.

“Это помогало, а не мешало тебе, — сказал Березовский, — потому что помочь тебе может только открытость, и ничто другое”.

“Это — все?” — спросил Путин.

“Да, это — самое главное”, — ответил Березовский.

“А теперь я должен кое-что сказать тебе”, — сказал Путин. Он открыл папку и начал монотонно читать. Березовский не помнил точных слов, но суть сводилась к тому, что ОРТ коррумпировано и управляет им только один человек, Березовский, взявший все деньги под свой контроль.

Березовский вспомнил о своем злом гении, о Примакове. Документ был явно подготовлен в рамках кампании, проводившейся против него в прошлом году Примаковым. Это задело Березовского. “Там внизу стоит подпись Евгения Максимовича Примакова? — спросил Березовский Путина. — Зачем ты мне это читаешь?”

“Я хочу руководить ОРТ, — сказал Путин. — Я лично буду руководить ОРТ”.

Березовский был ошеломлен. Доренко говорил, что Путин считает себя порождением телевидения, и теперь было ясно, что он хочет контролировать каждую минуту вещания. “Слушай, Володь, — ответил Березовский, — это просто смешно. И, во-вторых, это невыполнимо”.

“Сигнал ОРТ принимают на 98 процентах территории России, в 98 процентах домов россиян”, — холодно ответил Путин.

“Не приводи мне статистику! — ответил Березовский. — Я все это знаю. Ты понимаешь, о чем говоришь? Фактически ты хочешь контролировать все средства массовой информации в России, лично!”

Путин встал и вышел. Березовский вернулся в свой офис и отправил Путину короткое письмо. Он написал, что Путин снова и снова совершает одни и те же ошибки, сначала обостряя конфликт в Чечне, затем навязывая свою волю губернаторам и, наконец, захватывая средства массовой информации. Березовский сетовал на то, что президент пытался “найти простые решения сложных проблем”. Путин пытается стать диктатором. Это не поможет. Он передал письмо Волошину.

Это письмо ознаменовало уход Березовского из кремлевского внутреннего круга. Его политическое посредничество зашло в тупик. Он разочаровался в собственном детище. Березовский пришел к выводу, что нет смысла бороться с Путиным из-за своего телевизионного канала. Он продал свои акции ОРТ Роману Абрамовичу, партнеру по “Сибнефти”, представителю молодого, нового поколения олигархов, готовых сотрудничать с Кремлем. Затем Березовский уехал из страны.

Давний союзник и заместитель Березовского Бадри Патаркацишвили сообщил подробности о намерениях Кремля в интервью, опубликованном 4 июля 2001 года в газете Березовского “Коммерсантъ-Daily”. Он сказал, что помощник Березовского, Николай Глушков, был арестован для оказания давления на Березовского. По словам Патаркацишвили, чтобы освободить Глушкова из тюрьмы, Березовский должен был выполнить требование Кремля: “продать свою империю СМИ и ... закончить политическую деятельность”. Он сказал, что условия были выдвинуты Волошиным. После того как Березовский отдал свои акции ОРТ, Кремль отказался выпустить Глушкова из тюрьмы. Волошин “обманул” их, заявил Бадри.

Когда через несколько месяцев я встретился с Березовским в Нью-Йорке, он вспомнил заключительную сцену своей встречи с Путиным. Во время их последней беседы в Кремле Путин повернулся и задержал свой холодный взгляд на Березовском, невысоком, гиперактивном человеке, говорящем негромкой скороговоркой и готовом часами ждать у вашего порога. Путин смотрел на “торговца влиянием”, который собственными руками, благодаря своему неукротимому честолюбию и мечтам об огромном богатстве, сделал больше, чем кто-либо другой, для наступления эры олигархов. Теперь дни их славы остались позади. На смену им приходили новые игроки, сколачивались новые состояния. И в Кремле был новый российский лидер.

“Ты, — сказал Путин, — ты был одним из тех, кто просил меня стать президентом. На что же ты жалуешься?”

Березовский не смог ответить.


Глава 15. Рев драконов | Олигархи. Богатство и власть в новой России | Эпилог к русскому изданию