home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава V

По своей натуре Кади была девочкой жизнерадостной и охотно разговаривала с людьми. К тому же она больше не чувствовала себя одинокой, если выпадала возможность о чем-нибудь поговорить. Хотя, впрочем, это не так — чувство одиночества заключалось в чем-то другом.

Ну вот, она снова задумалась. Пожалуй, из-за того, что все время крутишься вокруг одной точки, еще больше тупеешь. Кади мысленно шлепнула себя и посмеялась над такой глупостью: теперь, когда она вообще не слышала упреков со стороны, ей их, видимо, не хватало и она сама их выдумывала.

Неожиданно она подняла глаза: послышались приближающиеся шаги. Прежде ей еще не доводилось кого-нибудь встретить на этой уединенной дорожке. Шаги раздавались все ближе и ближе, и вот из-за деревьев показался юноша лет семнадцати. Он приветливо поздоровался с нею и прошел мимо.

«Кто бы это мог быть? — подумала она, — может, один из обитателей этих вилл? Да, пожалуй, что так, никого другого здесь быть не может».

Этой мыслью происшествие было исчерпано, и она уже совсем позабыла о внезапном прохожем. Однако на следующее утро он снова прошел мимо нее, и это повторялось всю неделю, в одно и то же время.

Но однажды утром, когда Кади снова сидела на своей скамейке и юноша вышел из леса, он остановился и, протянув руку, сказал:

— Меня зовут Ханс Донкерт, мы знаем друг друга, и уже довольно давно, так почему бы нам и в самом деле не познакомиться?

— Меня зовут Кади ван Алтенховен, — отвечала Кади. — И, — добавила она, — очень мило, что ты остановился.

— Знаешь, я все думал, не покажется ли тебе глупым и то, что я все время молча прохожу мимо, и то, что, наоборот, возьму и заговорю с тобой. Но в конце концов мне стало любопытно, и я решился!

— Неужели я так выгляжу, что со мной страшно заговорить? — спросила Кади насмешливо.

— Ну, когда я тебя разглядел поближе, то совсем нет, — подхватил Ханс ее шутку. — Но я, собственно, хотел спросить, ты живешь в какой-нибудь из этих вилл или ты из санатория?.. Хотя как-то не верится, — поспешил он добавить.

— Не верится? — Кади не могла удержаться, чтобы не переспросить. — Ну разумеется, из санатория. У меня был перелом ноги и ушиб руки и стопы, и теперь нужно полгода, чтобы полностью все прошло.

— Столько всего сразу?

— Да, я по глупости попала под машину. Не пугайся, сам видишь, что даже не принял меня за пациентку!

Ханс и в самом деле был немного испуган, но счел за лучшее не продолжать эту тему.

— Я живу на вилле Деннегрун, вон там, — показал он направление указательным пальцем. — Тебе, может быть, покажется странным, что я всегда прохожу здесь в одно и то же время, — просто у меня каникулы, я приехал из школы домой и каждое утро хожу к одному своему товарищу, потому что, по правде говоря, здесь довольно-таки скучно.

Кади собралась встать, и Ханс, заметив это, тут же протянул ей руку, потому что с такой низкой скамьи ей не легко было подняться самой. Но Кади была упряма и не захотела взять его руку:

— Не обижайся, но мне нужно стараться вставать самостоятельно.

Ханс, который все-таки хотел помочь Кади, взял ее книгу и счел это достаточным предлогом, чтобы проводить симпатичную девочку до санатория. Перед оградой они попрощались, словно давно уже знали друг друга, и Кади нисколько не удивилась, когда на следующее утро Ханс пришел немного раньше обычного и сел рядом с нею на скамью, устроенную из ствола дерева.

Они говорили о множестве вещей, но ни о чем серьезном, и Кади, которой Ханс ужас как нравился, досадовала, что в разговоре с ним ни разу не коснулась такого, что выходило бы за рамки повседневной жизни.

Однажды утром они сидели на этом древесном стволе, несколько поодаль друг от друга, и разговор как-то не клеился, чего еще никогда не случалось. Наконец они оба смолкли и безмолвно глядели перед собой. Кади, совсем погрузившаяся в свои мысли, почувствовала вдруг устремленный на нее взгляд. Ханс уже некоторое время вглядывался в это личико рядом с собою, и теперь их глаза встретились. Невольно они смотрели друг на друга дольше, чем, собственно, предполагали, — пока Кади не спохватилась и не опустила глаза, уставившись в землю.

— Кади, — прозвучал его голос рядом с нею, — Кади, ты не могла бы мне сказать, что с тобой происходит?

Кади с минуту молчала и потом ответила:

— Это так трудно, ты не поймешь — решишь, что это слишком по-детски.

Девочку вдруг покинула вся ее смелость, и при этих последних словах ее голос дрогнул.

— Ты так мало мне доверяешь? Ты думаешь, у меня нет таких чувств и мыслей, которые я не стану открывать первому встречному?

— Я вовсе не хотела сказать, что не доверяю тебе, но это так трудно. Я и сама не знаю, что, собственно, тебе рассказать.

Они оба сидели, глядя в землю, с серьезными лицами. Кади видела, что огорчила Ханса; ей было очень досадно, и она вдруг сказала:

— Скажи, ты тоже часто чувствуешь себя таким одиноким, даже если неподалеку твои друзья, — внутренне одиноким, я имею в виду?

— Я думаю, что все молодые люди время от времени чувствуют себя одинокими, один больше, другой меньше. Я — тоже, и я тоже ни с кем не мог поделиться. Мальчики открываются своим товарищам далеко не так быстро, как девочки, они гораздо больше опасаются, что их не поймут и поднимут на смех.

Кади некоторое время смотрела на него, когда он умолк, а потом сказала:

— Я очень часто думала над тем, почему люди так мало доверяют друг другу, почему они скупятся на «взаправдашние» слова. Ведь иной раз нескольких фраз бывает довольно, чтоб разрешить большие трудности и недоразумения!

И снова никто из них долго не раскрывал рта. Но тут Кади словно бы внезапно решилась:

— Ханс, ты веруешь в Бога?

— Да, конечно, я верую в Бога.

— Я очень много думала о Боге в последнее время, хотя никогда не говорила об этом. Дома я еще ребенком научилась читать на ночь молитву, перед тем как ложилась спать, и делала это по привычке, точно так же, как каждый день чищу зубы. Я никогда не задумывалась о Боге — я имею в виду, что Он никогда не входил в мои мысли, потому что все, чего мне тогда хотелось, в основном могли сделать люди. Но с тех пор, как со мной произошел несчастный случай и я столько времени оставалась одна, у меня оказалось достаточно времени, чтобы как следует поразмыслить. В один из первых вечеров, когда я попала сюда, я молилась и вдруг заметила, что в своих мыслях нахожусь далеко-далеко отсюда. Я одернула себя и задумалась о более глубоком смысле произносимых мною слов. И я сделала открытие, что в простодушной, казалось бы, детской молитве кроется гораздо больше, чем я когда-либо предполагала. С тех пор, помимо обычной молитвы, я возносила молитвы и о другом — о том, что мне казалось прекрасным. Но несколько недель спустя я опять повторяла обычную свою молитву, как вдруг словно молния пронзила меня: «Почему Бог, о котором я никогда не думаю, если со мной все в порядке, должен помочь мне теперь, когда мне это понадобилось?» И этот вопрос не давал мне покоя: я понимала, что было бы только справедливо, если бы теперь Бог, в свою очередь, обо мне тоже не думал.

— С тем, что ты сказала в конце, я все-таки не могу полностью согласиться. Раньше, когда ты благополучно жила себе дома, ты же не намеренно молилась без особого смысла — помолившись, ты просто потом о Боге не думала. А теперь, когда ты Его ищешь, потому что испытываешь боль и страх, теперь, когда ты действительно стараешься быть такой, какой, по твоему мнению, должна быть, теперь, конечно, Бог тебя не оставит. Положись на Него, Кади. Он ведь помог столь многим!

Кади задумчиво смотрела на деревья.

— Ханс, откуда нам знать, существует ли Бог? Кто Он и что? Никто ведь Его не видел. Иногда у меня возникает такое чувство, что все наши молитвы, все это уходит на ветер!

— Если ты меня спрашиваешь, кто Он и что, я могу ответить только одно: никто не скажет тебе, кто Он и как Он выглядит, потому что никто этого не знает. Но если ты спросишь, что Он такое, тогда я смогу ответить. Посмотри вокруг себя — на цветы, на деревья, на животных, на людей, — и ты узнаешь, что такое Бог. Все то удивительное, что живет и умирает, что произрастает и зовется природой, — это и есть Бог. Все это Он таким создал, другого представления о Нем иметь и не надо. Люди объединили все это чудо в одном слове: Бог. Так же точно это можно было бы назвать и по-другому. Ты согласна со мной, Кади?

— Да, я это понимаю и сама тоже над этим думала. Иногда, когда доктор в больнице говорил мне: «Ты так быстро поправляешься, теперь я почти уверен, что ты скоро совершенно выздоровеешь», — это наполняло меня такой благодарностью! И кого еще, кроме сестер и доктора, должна была я благодарить, как не Бога? Но в другой раз, испытывая сильную боль, я думала: то, что я называю Богом, на самом деле — Судьба. Так я и двигалась все время по кругу, не приходя ни к какому решению. Но когда я потом спрашивала сама себя: ну и во что же ты теперь веришь? — я все же точно знала, что верю в Бога. Очень часто я, как бы это выразить, прошу у Бога совета и всегда безошибочно знаю, что получу единственно правильный ответ. Но, Ханс, разве не может этот ответ каким-то образом исходить от меня самой?

— Как я уже сказал, Кади, человека и все живое создал Бог — таким, как оно есть. И душа, и чувство справедливости также исходят от Него. Ответ, который ты получаешь на свои вопросы, исходит от тебя самой, но также от Бога, потому что Он тебя создал такой, какая ты есть.

— Ты, стало быть, считаешь, что Бог говорит мне, по сути дела, через меня?

— Да, я так считаю, и тем, что мы сказали, Кади, мы уже очень многое доверили друг другу. Дай мне свою руку в знак того, что мы всегда будем доверять друг другу, и если один из нас встретится с трудностями и ему захочется о них рассказать другому, то мы оба, по крайней мере, будем знать, куда нужно идти.

Кади тотчас же протянула руку, и они долго сидели так, рука в руке, ощущая, как в них обоих растет ощущение удивительного покоя.


После этого разговора о Боге Ханс и Кади чувствовали, что между ними возникла дружба, гораздо более глубокая, чем кто-либо мог бы подумать. Между тем Кади уже настолько привыкла записывать в дневник все происходившее с ней, что постепенно смогла вполне описать свои чувства и мысли, за исключением тех, что имели отношение к Хансу. И вот она записала:

«Несмотря на то что у меня теперь есть друг, „настоящий“ друг, мне все же не всегда весело и радостно на душе. Неужели у всех людей так меняется настроение? Но если бы мне всегда было весело, я, вероятно, недостаточно думала бы о тех вещах, о которых действительно стоит думать.

Наш разговор о Боге не выходит у меня из головы, и часто бывает, что вдруг во время чтения, в постели или в лесу, я думаю: ну как же все-таки Бог говорит через меня? И тогда все мысли путаются у меня в голове.

Я верю, что Бог „говорит через меня“, потому что Он, до того как посылает людей в мир, каждому из них дает частицу Самого Себя. Эта частичка и есть то самое, что создает в людях различие между добром и злом, что отвечает на их вопросы. Эта частичка — та же природа, точно так же, как произрастание цветов и пение птиц.

Но Бог также дал людям желания и страсти, и во всех людях идет борьба между их желаниями и справедливостью. Ханс сказал: „Чувство справедливости также исходит от Бога“.

Но действительно ли все люди обладают чувством справедливости? В том числе и преступники? Я склонна думать, что оно есть и у них, но у таких людей желания мало-помалу одерживают верх, и поэтому страсти пересиливает чувство справедливости. Неужели люди могут превратить в ничто все, что Бог дал им как благо? Неужели от этого блага ничего не остается? Или даже самые страшные преступники, которые пагубны для всего мира, имеют в себе что-то такое, что раньше или позже может все-таки проявиться?

И все же с этим чувством справедливости часто не все в порядке, ибо что такое война, как не желание каждой из сторон оспорить право друг друга?

Война… и почему я вдруг подумала о войне? В последние недели ужасно много говорят о надвигающейся войне.

Но я еще не закончила.

Всем тем, кто признавал единственно лишь свое право, до сих пор не сопутствовала удача. Проходили годы, иногда очень много лет, и отдельные люди хотели вернуть свою свободу и свои права. Потому что если одно-единственное право распространяется на всех, это само по себе опять-таки несправедливо. Вообще-то право для всех людей Бог создал не на один лад; если же все они многие годы руководствуются только одним видом права, возникает угроза, что они утратят свое собственное. Но не все. В один прекрасный день стремление к свободе непременно снова одержит верх.

Я незаметно перешла от права к свободе, но я верю, что и то, и другое только совместно могут вырасти во что-то великое.

Кто знает, станут ли когда-нибудь люди больше прислушиваться к „частичке Бога“, которая называется совестью, чем к своим страстям!»

Между тем время для евреев не становилось лучше. В 1942 году судьба многих из них была уже решена. В июле начали вызывать и вывозить юношей и девушек старше шестнадцати лет. По счастью, о Мэри, подружке Кади, вероятно, забыли. Затем беда обрушилась не только на молодежь, всем пришлось это почувствовать. Осенью и зимой Кади видела страшные вещи. Вечер за вечером слышала она, как по улицам проезжали грузовики; раздавались крики детей и стук в дверь. При свете лампы менеер и мефроу ван Алтенховен и Кади смотрели друг на друга, и в их глазах читался вопрос: «Кого опять здесь не окажется завтра?»

Однажды вечером в декабре Кади решила сходить к Мэри и хоть как-то ее отвлечь. В этот вечер шума на улицах было больше, чем обычно. Кади позвонила к Хопкенсам три раза и успокоила Мэри, когда та, подбежав к двери, осторожно глянула наружу через окошечко. Кади вошла в комнату, где вся семья, уже наготове, сидела в тренировочных костюмах и с рюкзаками. Все были бледны, и никто не сказал ни слова, когда Кади вошла в комнату. Неужели им месяц за месяцем сидеть так каждый вечер с бледными, охваченными ужасом лицами? При каждом близком ударе захлопывающейся со стуком двери все вздрагивали. Эти удары символически говорили о том, что захлопнулась дверь чьей-то жизни.

В десять часов Кади попрощалась. Для нее не было смысла здесь оставаться: она не могла помочь этим людям, которые уже, казалось, находились в каком-то другом мире, не могла их отвлечь от своих мыслей. Только Мэри старалась держаться. Она кивала Кади время от времени и изо всех сил пыталась заставить своих сестер и родителей хоть что-нибудь съесть.

Мэри проводила ее до порога и заперла за нею дверь. Кади, с фонариком в руке, пошла домой. Она не сделала и пяти шагов, как, прислушавшись, остановилась: за углом она услыхала приближавшийся топот, словно шагал целый полк солдат. В темноте она ничего не могла различить, но очень хорошо знала, кто приближался и что все это значило. Кади прижалась к стене, погасила фонарик и надеялась, что ей удастся остаться незамеченной. Но вдруг перед ней остановился человек с пистолетом в руке и устремил на нее угрожающий взгляд. Лицо его не предвещало ничего хорошего.

— Mitgehen![15] — приказал он, и ее тут же грубо схватили и потащили.

— Я христианка, менеер, дочь уважаемых родителей! — отважилась она сказать. Она дрожала с головы до ног, не зная, что с нею сделают. Любой ценой нужно было убедить их посмотреть ее паспорт.

— Was ehrbar, zeig dein Beweis![16]

Кади достала паспорт из своей сумочки.

— Warum hast du das nicht gleich gesagt? — спросил человек, разглядывая его. — So ein Lumpenpack[17]. — И не успела она понять, что происходит, как ее швырнули на мостовую. В бешенстве, что ошибся, немец дал хорошего пинка «христианке». Не думая ни о боли, ни о чем другом, Кади встала и поспешила к дому.


После этого вечера прошла неделя. Кади не видела повода снова зайти к Мэри. Но однажды днем она улучила момент, не заботясь ни о делах, ни о прочих обязанностях. Еще не дойдя до квартиры Хопкенсов, она уже почти наверняка знала, что не застанет там Мэри, и действительно, приблизившись к дому, она увидела, что их дверь опечатана.

Гнетущая тоска охватила Кади. «Кто знает, — думала она, — где теперь Мэри». Она повернулась и пошла домой. Там она бросилась в свою комнатку и захлопнула дверь. Она рухнула на диван, как была в пальто, и все думала, думала о Мэри.

Почему Мэри куда-то отправили, а она могла оставаться здесь? Почему на долю Мэри выпал ужасный жребий, а она могла жить в свое удовольствие? В чем разница между ними? Разве она хоть сколько-нибудь лучше Мэри? Разве они обе не одинаковы? В чем Мэри провинилась? О, нет, какая ужасная несправедливость! И вдруг она ясно увидела хрупкую фигурку Мэри, запертой в тюремную камеру, в каких-то лохмотьях, с осунувшимся и исхудавшим лицом. Громадными глазами она смотрела на Кади, так печально и с таким упреком! Кади не могла больше этого выдержать. Она упала на колени и плакала, плакала, все ее тело содрогалось от рыданий. Она снова и снова видела глаза Мэри, ее взгляд молил о помощи — помощи, которую, Кади знала, она не могла оказать.

— Мэри, прости меня, Мэри, вернись…

Кади уже не знала, что говорить и что думать. Это горе, которое так ясно стояло перед ее глазами, нельзя было описать словами. В ушах Кади раздавался стук дверей, она слышала детский плач и видела перед собой отряд грубых, вооруженных людей, ничем не отличавшихся от тех, один из которых швырнул ее в грязь, и среди всего этого — беспомощную и одинокую Мэри. Мэри — точно такую же, как и она сама.


Глава IV | Рассказы из убежища | Фрагмент 1