home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Явление первое

При открытии занавеса на сцене сидят: Гореев, Остужев, Кэтт, Эмма Леопольдовна, Чечков, Лебедынцев, Рыдлов, Остергаузен, Боженко, мисс Уилькс, Сакарди, Люба Остергаузен.(Размещение в конце пьесы.) На мраморном столике кофе и ликеры. Мисс Уилькс работает. Эмма Леопольдовна протянула ноги на маленькую скамеечку и пьет ликер глотками. Чечков один из всех курит сигару. Остужев почти глаз не сводит с побледневшей и похудевшей Кэтт. Люба и Сакарди весело болтают. Боженко вытянулся в кресле и с полузакрытыми глазами потягивает кофе. Остергаузен с номером «Times» в руках. Рыдлов весь погружен в разговор с Лебедынцевым, который хлопает ликеры рюмку за рюмкой и все больше и больше разгорается. Лакеи бесшумно входят и выходят, убирая и подавая кофе, конфеты, фрукты, ликеры.


Остергаузен. Важно — от кого телеграмма?

Рыдлов. Это секрет, но уж поверь мне, с пустяковыми людьми я связываться не стану.

Лебедынцев. Ну-ка, еще раз, что телеграфируют?

Рыдлов (читая). «Разрешение в принципе состоялось. Ожидают кое-каких дополнительных документов».

Остергаузен. Мне подозрительно выражение «в принципе».

Лебедынцев. Эх, граф, вы так всякий экстаз убьете, если будете цепляться за каждое слово. Установим факт — разрешение несомненно.

Рыдлов. Никакого сомнения.

Лебедынцев. Что же нам предстоит? Какая окраска должна быть у нашего «Эхо»?

Гореев. Устойчивая и неподкупная.

Остужев. Талантливая.

Эмма Леопольдовна. Интересная.

Чечков. Выгодная.

Мисс Уилькс. Нравственная.

Боженко. Но не чересчур.

Остергаузен. Серьезная.

Рыдлов. Однако забористая.

Лебедынцев. Вот всего этого вместе мы и должны достигнуть, чтобы иметь такой успех, о котором мечтаем. Но каким путем, господа? Ведь в сущности наша главная цель — завоевательного характера. Новое издание должно покорить всю Москву, заставить ее считаться только с нашим мнением.

Рыдлов. Верно.

Лебедынцев. Затем: кто не с нами, тот против нас. Валяй направо и налево, по другим газетам. Не бойся брани, но принимай на грудь и воздавай сторицею. Кто прав — пусть разбирают потомки.

Рыдлов. Правильно. Именно пусть-ка потомки разберут.

Лебедынцев. Далее: крупные люди угнетают. Значит, их и допускать не следует.

Рыдлов. Очень хорошо развенчать кого-нибудь, знаменитого писателя какого-нибудь. Лучше всего из мертвых. Это всегда производит сенсацию.

Лебедынцев. Ну, на первых порах это опасно. Лучше начать с живых: живой никогда не пользуется такой симпатией, как мертвый.

Рыдлов. С живых так с живых. Это еще больше оживит газету. Но иностранных можно и мертвых. Я до Шиллера давно добираюсь. Кстати, он и в Париже провалился, и Макс Нордау прямо-таки его изругал.

Лебедынцев. Ну, Шиллера можно.

Остужев. Он, пожалуй, сам за себя постоит.

Рыдлов. А ты не хочешь, Андрюша? Так можно другого кого-нибудь…

Боженко. Кстати, их много.

Лебедынцев. Ведь, в сущности, нам нужно только, чтобы нас боялись и знали, что мы спуску не дадим. А потом мы можем опять реабилитировать.

Чечков (достал сигару и подает ее Лебедынцеву). Ей-богу, сам курю только по воскресеньям. Жертвую от избытка чувств. Что твой Вильмессан. Да тут свой, домашний, сто очков вперед ему даст. Одно: не сократят ли в скорости?

Лебедынцев. Зачем же? Мы вглубь забираться не станем, а так, что представлено, то и обгрызем. Конечно, тон газеты будет остроумно-изящный. За это порукой (указывает на окружающих) все порядочные люди. Граф поведет первую страницу: политика и передовица.

Остергаузен. Три принципа лягут в основание моего отдела. Широкая благотворительность, но по участкам и приходам — раз. Исключительно гимнастическое развитие детей до десятилетнего возраста — два. Оздоровление городов путем обязательного разведения скверов и всеобщей канализации — три. В иностранном отделе я предполагаю решить восточный вопрос.

Боженко. Весь?

Остергаузен. Весь. Но в теории. Остального вначале я не буду касаться.

Боженко. Что ж, на первый раз и этого довольно.

Мисс Уилькс. Ах, пора, давно пора. Англии это так надоело, эти затяжки… Мне пишут из Лондона.

Лебедынцев. Кстати, иностранные корреспонденции обо всем. Общий тон должен быть таков: там апельсины зреют, у нас же произрастает одна клюква.

Рыдлов. Стойте, Егор Егорович: мы будем семиты или антисемиты?

Лебедынцев. Мм… Лучше антисемиты. Хлестче.

Чечков. Вот купцов-то пожалейте… не очень…

Лебедынцев. Будем посмотреть! (Затягиваясь сигарой.) На этой же странице будет отдел психологических этюдов легкого жанра. Темы: женщина и мужчина, разные роды любви, анализ тончайших ощущений.

Рыдлов. Это буду я?

Лебедынцев. Это будете вы.

Рыдлов. И уж будьте покойны. Ручаюсь за разнообразие. Любимый отдел будет. (Пьет ликер.)

Мисс Уилькс. Ларя! Надеюсь, не переступите границ.

Лебедынцев. Затем внутренние корреспонденции. Тут желчи, яду побольше. Сергей Павлович на это мастер. Сам был и земцем, и думцем, и сельским хозяином. Пусть только вспомнит окладные листы, элеваторы, грунтовые дороги, всякие собрания, заседания, комиссии, съезды — и вскипит. А если будет остывать, мы ему напомним Общество взаимного поземельного кредита и утраченные им Монрепо.

Боженко (махнув рукой). «Я помню все…» Подогревать не надо.

Остергаузен. Недурно будет сопоставить все это с прибалтийским благоустройством, отдавая последнему преимущество.

Боженко. Ну, уж это, брат, дудки! У вас же хорошо, да вас же еще и хвали!

Лебедынцев. Отдел общественных вопросов. Высокоуважаемый Вадим Петрович придаст ему несколько элегическое настроение, и этим дополнит общую расцветку номера.

Боженко. Совсем радужная бумажка.

Гореев (дрожащим от негодования голосом). Прежде чем ответить вам, я бы желал дослушать этот план хищнического набега.

Мисс Уилькс (Остергаузену). Боже мой! Боже мой! И, кажется, совершенно трезвый. Shocking!

Боженко. Вы его с нами не смешивайте. Он, кроме воды, в рот ничего не берет.

Рыдлов (подходя к жене). Ваш отец не умеет себя держать как джентльмен.

Остужев (быстро Рыдлову). Во-первых, об этом не тебе судить.

Эмма Леопольдовна. Во-вторых, дамам замечаний не делают.

Чечков. Сядь, попочка, в колечко.


Рыдлов с досадой садится и выпивает ликеру.


Лебедынцев. Знаю наизусть все истрепанные возражения наших противников. Затем злобы дня, господа! Тут нужен особенный человек, такой, как я. Я не люблю драпироваться и объявляю свой девиз во всеуслышание: силен только тот, кто надо всем смеется. У нас в Москве зубоскальства больше огня боятся и любят, как душу. Нам некогда разбирать, кто подвернется под руку. Успех — вот и все.

Гореев. Ненадолго.

Мисс Уилькс. Ах, боже мой! Почему же, мой друг? Во всем цивилизованном мире так… Даже называют шестой великой державой.

Лебедынцев (вставая). Прибавьте к нашей программе романы Остужева в фельетонах и хлесткую театральную критику.

Рыдлов. Я и ее беру на себя…

Лебедынцев. И номера газеты покроют всю Москву от Таганки до Дорогомилова, от Замоскворечья до Сокольников. Отвага и смех — вот слова нашего знамени. Пью за него.

Остужев. И пьешь слишком много.

Лебедынцев. Но никогда не напиваюсь, Андрюша. Только голова становится все яснее и яснее.

Рыдлов. Урра!


Общий говор. Многие встают с места.


Гореев (встает взволнованный и бледный. Рукою нервно теребит какую-то безделушку на столе). То, что здесь происходит, есть поругание задач общественности и печати. Я сорок лет служу ей… Я в праве это сказать. Не прикасайтесь к ней… нечистыми руками. Все можно простить журналисту: увлечения, резкости, крайности, ошибки — все, лишь бы в нем была вера и убеждение. У вас нет ничего, кроме жажды успеха и власти…

Рыдлов. Возражайте, Егор Егорович.

Лебедынцев. Старые песни.

Гореев. Вечные песни. Собрались люди, играющие первенствующую роль в современном обществе. Прежде начинали с грошей — у вас для начала миллион. Прежде мы могли говорить с сотнями — вас читают уже сотни тысяч. И что же вы собираетесь говорить им? Во имя чего вы к ним обращаетесь? Во имя своего успеха? Позор! Самое слово «успех» — позор.

Рыдлов. Вот тебе на! Во что же вы после этого веруете, позвольте узнать?

Гореев. Льстить ходячим течениям и низменным инстинктам, потешаться надо всем, что повыше этого, и вот ваш «успех» в ваших руках. Общество запугано напором этих развязных Аттил, наводняющих мир треском и звоном, ругающих, ругающихся, вопиющих, суесловящих. Книга забыта, задавлена, ее некогда читать. Думать некогда и нельзя при этом гаме и свисте. И это общественное мнение? Его-то и нет. Оно-то и порабощено. Ему не оставлено ни одной щелки, в которой оно могло бы себя проявить. Разве этот успех не позор?

Лебедынцев. Это успех стихийной силы. Его болтовней не задержишь.

Гореев. Успех холеры, успех наводнения. Придет день, когда общество проклянет имена тех, кто из публичного слова делал оружие своего успеха и меч борца обращал в продажный клинок бандита.

Лебедынцев. Улита едет, когда еще будет.

Рыдлов. Значит, нам вы предоставляете одно проклятие? Нечего сказать, родственник.

Чечков. Благородно изволите говорить, Вадим Петрович, но не ко времени.

Остергаузен. И неопределенно. Я с трудом могу уловить руководящую нить.

Гореев. Впрочем, говорить, кажется, бесполезно.

Рыдлов. Совершенно верно. Нас не собьешь.

Гореев (опустив голову, съежившись, как бы сконфузившись своего порыва, ищет шляпу). Меня только в вашу компанию не зачисляйте, господа, я вам не гожусь. И напрасно вы меня позвали на этот совет. (Уходит.)

Кэтт (Остужеву). Мне сделалось страшно от этих разговоров. Отец прав: точно мы грабить кого-то собрались.

Рыдлов. Андрюша, ведь ты наш?

Остужев. Я свой, душка, свой собственный.

Евгения Фоминична (глубоко вздохнув). Ах, какой это ужасный характер. Знаете, он непримиримый. Он совсем не понимает, как надо жить.

Лебедынцев (Остужеву). Андрюша, и ты на меня? Почто?

Остужев (раздражительно). Видишь, голубчик мой, я люблю дикие выходки, только когда они хоть мало-мальски оригинальны по замыслу или по выполнению. А от того, когда человек распояшется и расстегнется, до оригинальности еще целая пропасть.

Лебедынцев. Эх вы, лицемеры! Все вы хотите того же, чего и я, только чтобы все это в перчаточках.

Рыдлов. Ведь мы это только в своем кругу говорим откровенно. Но у нас дело будет поставлено совершенно по-джентльменски. (Лебедынцеву.) Мы все, что Вадим Петрович говорил, напечатаем в первом же номере, а между тем далее поведем свою линию.

Эмма Леопольдовна (разражаясь хохотом). Ай да Ларион Денисович!


Кэтт встает и, повернувшись к мужу спиной, опирается на пианино. Остужев прямо против нее, не сводя с нее глаз, незаметно улыбается.


Да вас в министры, непременно в министры.

Чечков. Попочка, да ты это сам? Из своей головы?

Лебедынцев. Будет прок!

Рыдлов (гордясь произведенным впечатлением). Уж если я за что возьмусь, так, будьте покойны, в грязь лицом не ударю. (Косо поглядывает на Эмму Леопольдовну.)

Чечков (тихо Эмме Леопольдовне). Вы, золотая моя, ему, кажется, головку-то завертели. Он то и дело на вас петухом поглядывает да перышками пошевеливает.

Эмма Леопольдовна. А вас это тревожит?

Чечков. Года мои такие. Надо зорко глядеть.

Эмма Леопольдовна. Успокойтесь. Он не моего романа.

Чечков. Я ведь Отелло. Вы меня бойтесь.

Лебедынцев (говоривший с Рыдловым). Там пой-распевай, а у меня впереди светло. Сперва успех, а потом можно и физиономию усвоить. До свидания, друг. Хлопот теперь у меня много. Times is money, не правда ли, мисс Уилькс?

Мисс Уилькс. О yes.

Лебедынцев. И потому общий поклон, господа. (Рыдлову.) За деньгами заеду завтра утром. (Уходит.)

Рыдлов (подходя к Чечкову и Эмме Леопольдовне). О чем шепчетесь, Эмма Леопольдовна, с дяденькой?

Эмма Леопольдовна. О путешествии.

Чечков (тревожно). Охота разговаривать.

Рыдлов. Куда?

Эмма Леопольдовна. Странное и приятное совпадение: меня Сергей Павлович гонит на осень из Москвы — я здесь в октябре дурнею, а он человек со вкусом. Кроме того, у меня портится характер, и я его в это время ревную. Правда, Serge?

Боженко (говоря с Остергаузеном и не слушая, о чем идет речь). Правда, Эмма. (Остергаузен.) Так я говорю, что газета все-таки должна держать общество в ежовых рукавицах…

Эмма Леопольдовна. Я еду в Биарриц.

Рыдлов (вскрикнув). С дяденькой?

Чечков. Ох, попочка, как ты орешь! (Встает.)

Эмма Леопольдовна. Однако, где Любочка?


Остергаузен, внезапно встревоженный, начинает рассеянно слушать, поглядывая на балкон.


Она все сидела вот тут с синьором Сакарди, да и пропала… Вероятно, слушает где-нибудь в саду его чудные mezzo-voce.


Остергаузен внезапно решительно и быстро уходит в сад.


Рыдлов (хихикая). Забрало немца за сердце!

Эмма Леопольдовна. Сергей Павлович, ты в клуб?

Боженко. Нет, домой. Надо отчет просмотреть. (Берет шляпу и целует руку Кэтт.) До свиданья, Екатерина Вадимовна. (Пожимая руку Остужеву.) Хорошо ваш отец и думает и чувствует, только зачем нашим зверям апельсины? Бисер мечет… (Вздыхает.) И я когда-то верил, и я когда-то пылал полуночной лампадой. А к чему все это привело? Нет, с волками жить — по-волчьи выть… До свиданья. (Уходит.)

Чечков. Пройдемтесь по саду, Эмма Леопольдовна. Надо немного освежиться от литературных споров.

Рыдлов. Пройдемтесь.

Чечков (с неудовольствием). Кажется, я на тебя уж насмотрелся, голубчик мой.

Эмма Леопольдовна. Он о литературе говорить не будет, Василий Ефимович. Я ему запрещу.

Рыдлов. Пойдемте искать Любку с мужем и тенором. Хи! Забавная будет интермедия.

Чечков. Ах, попка, какой злорадный! Ах, какой…

Эмма Леопольдовна. Ничего, Василий Ефимович. Говорят, чему посмеешься, тому и послужишь.


Уходят в сад.


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ | Джентльмен | Явление второе