home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XV

Весть о суде и об оправдании Яана быстро разнеслась по окрестным волостям. Вполне понятный интерес вызвало то обстоятельство, что дочь волостного старшины, этого всем известного благочестивца, выступала на суде в качестве свидетельницы и рассказала, что она по ночам впускала к себе в окно парня. А отец-то на каждой своей духовной беседе ратует против ночных похождений и жестоко бранит молодых людей за их греховную жизнь и плотские утехи!

Вскоре стало известно, какие последствия имели для Анни ее показания на суде.

На хуторе Виргу между отцом и дочерью произошло жестокое столкновение. Говорили, что Андрес, узнав обо всем, словно помешался. Как некий библейский муж, он в исступлении стал рвать на себе волосы, разодрал свою одежду и проклял свою дочь. В припадке ярости он набросился на нее с кулаками, и Анни едва удалось спастись бегством.

— Убирайся с глаз моих, — крикнул ей вдогонку отец. — Не смей никогда показываться в моем доме! Лучше я соглашусь потерять свое дитя, чем позволю осквернить посвященный Иегове дом свой грязью и развратом. Если глаз твой искушает тебя, вырви его, если рука твоя мешает тебе, отруби ее! Так повелевает господь Саваоф!

И он сдержал свое слово. Но и дочь не сдалась, не стала молить о прощении.

— Я ухожу, — крикнула она отцу, — уж бог обо мне позаботится лучше, чем ты! Он ведь знает, что я не такая грешница, какой ты меня выставляешь.

И вот дочь богатого хозяина покинула отчий дом с небольшим узелком в руках, словно провинившаяся и выгнанная из дому служанка, словно преступница! Виргуская Анни теперь сирота и должна искать по белому свету горького трудового куска хлеба.

У старика все же хватило отцовской жалости послать вдогонку дочери лошадь, которая доставила бы ее в город, где Анни намеревалась подыскать себе работу.

Яан мог бы подтвердить эти слухи. Деревенский мальчик принес ему от Анни письмо, в котором девушка сообщала Яану обо всем случившемся. «Ты не думай, что я огорчена или раскаиваюсь в том, что сделала, — писала она. — Я ухожу с радостью, словно меня из тюрьмы выпустили. Я знаю, конечно, что отец поступил так, желая уберечь себя и свой дом от поношения, желая показать, какой он праведник, иначе он не отпустил бы меня, ведь я ему очень нужна. Он, бедняга, хочет показать людям, какой он святой человек и как крепка его вера. Если бы он меня не наказал, его славе пришел бы конец. Значит, иначе он и не мог поступить, желая остаться в глазах людей тем, кем был до сих пор.»

Далее Анни сообщала адрес своей тетки, у которой намеревалась пожить, пока не найдет работу, и просила Яана навестить ее, если он будет в городе. Письмо заканчивалось пожеланиями, чтобы отец небесный благословил Яана, послал ему здоровья и бодрости.

Яан улыбнулся, читая письмо. Как ни жаль ему было, что из-за него произошел разрыв между отцом и дочерью, парня утешало то, что Анни действительно, словно из клетки, вырвалась на свободу. Такая умная, работящая, энергичная девушка не пропадет! Она с большей радостью будет работать на других, чем терпеть издевательства дома.

Но Яан улыбался не только этому, а еще и странному совпадению обстоятельств: ведь и он твердо решил перебраться с семьей в город. Это был для него единственный выход. В деревне ему делать было нечего. Искать пристанища и постоянной работы было уже поздно. Само собой понятно, что теперь, когда Яан оказался на свободе, волость уже не захотела кормить его мать и сестру с братом. Поденную работу можно было найти и сейчас, но где жить? Поэтому — в город. Ведь самое худшее, что его может ждать, это все тот же голод.

Мать с детьми Яан нашел на гумне одного из хуторов. Словно скотина в хлеву, они сидели в уголке на кучке соломы — дети в одних рубашонках, мать в лохмотьях — голодные и измученные. Они встретили Яана с трогательной радостью, как избавителя, обнимали его и целовали. Мать плакала и смеялась от счастья, дети всю ночь не отходили от него.

На следующий день к Яану один за другим стали являться любопытные, желавшие узнать подробности о суде и его счастливом для Яана исходе. Явился расспросить о сыне и старый отец Каареля Холостильщика — ведь Каарель был его кормильцем.

Каждому, кто знал поближе старика и его сына, невольно приходила на ум поговорка о яблоке, что падает недалеко от яблони.

Старый Пээтер всю жизнь был беспробудным пьяницей, в молодости он слыл опасным вором, не щадившим ни чужого хлеба в поле, ни ульев на пасеке, ни скотины в хлеву. Не один год своей жизни провел он в серых тюремных стенах.

В лачуге Пээтера царили грязь, нищета и голод. Те гроши, которые семья зарабатывала, пьяница-отец относил в трактир. Туда же уходила добыча от его ночных грабежей. Дети — их было трое, все сыновья — росли в невежестве и дикости, следуя примеру опустившегося отца. Возвращаясь из кабака, Пээтер бил жену, мучил детей, ломал, что попадалось под руку. Жена его, как поговаривали, умерла от побоев. Известно было также, что Пээтер сам обучал детей воровскому искусству. В такой-то обстановке и выросли дети. Злое семя, брошенное в их душу отцом, взошло и принесло плоды. Старший сын ограбил и убил в лесу купца, за что был сослан в Сибирь на каторгу. Средний сын повесился в припадке белой горячки, а третий — широко известный в округе взломщик и конокрад — сидит сейчас за решеткой по обвинению в тяжком преступлении.

У старика руки и ноги тряслись от пьянства, изо рта текли слюни. Работать он уже не мог. Он существовал и продолжал пить только на то, что давал ему из своей добычи Каарель. К чести сына надо сказать, что по мере сил он заботился об отце. С тех пор как старику пришлось освободить бобыльскую лачугу, в которой он жил раньше, и поселиться у какого-то бедного арендатора, Каарель и туда доставлял ему пропитание.

Пээтер явился к Яану, громко кляня и ругая сына. Этот когда-то здоровенный мужик весь как-то покосился, словно старая постройка, готовая каждую минуту рухнуть.

— Ну, а куда же мой оболтус делся? — спросил старик. — Он, подлая душа, бросил своего старого отца — пусть подыхает с голода, а сам попал за решетку. Неужели он хуже тебя, что не сумел заговорить зубы судейским господам?

— Этого я не знаю, — густо покраснев, ответил Яан.

— Ах, негодяй, негодяй! У меня ни гроша ломаного за душой, ни корки хлеба! А он тебе ничего для меня не передавал? Не ври, он передал, а ты в свой карман сунул! Знаю я вас, мазуриков.

— Попридержи-ка язык! — пригрозил ему Яан. — Если бы твой сын передал мне что-нибудь, оно давно уже было бы у тебя.

Пээтер схватил Яана за рукав.

— Скажи мне правду, сынок: куда делись те деньги и товары, что вы уволокли из Пийвамяэ? Каарель, чертово отродье, молчал, как зарезанный, пока его не засадили. А я, несчастный, не знаю, куда податься с голоду, — добро есть, но никак до него не доберешься.

Яан вырвался.

— Об этом спроси Каареля, а я ничего о вашем добре не знаю. И отвяжись от меня.

Старик перешел на слезливый тон и начал клянчить у Яана денег. Когда тот так и не внял его просьбам, он, ругаясь, пошел прочь.

Однажды Яану вздумалось зайти в лачугу Вызу, к матери Юку Кривая Шея. Ему казалось, что ей, так же как сестре и зятю Юку, арендовавшим хибарку, приятно будет получить весточку из тюрьмы. Яан не лишен был чувства сострадания к своим бывшим товарищам, судьба которых сложилась более печально, чем его собственная.

Во дворе лачуги оглушительно визжали пятеро полуголых, грязных ребятишек. Они возились и дрались в пыли и мусоре, словно поросята. Полуразвалившаяся хибарка всем своим жалким видом живо напоминала лачугу Вельяотса. На пороге, опершись на палку, сидела старуха в рваной юбке и грязной заплатанной рубахе. Самого бобыля и его жены — зятя и сестры Юхана Мельберга — не было дома, они, как видно, работали у хозяина.

Это прибежище нищеты и его обитатели тоже имели свою грустную и темную историю. И здесь нужда превратила людей в животных, проторив им дорогу в тюрьму, в палату для сумасшедших, в публичный дом. Во все такие места лачуга уже заслала своих обитателей.

Старая Крыыт в свое время вышла замуж, имея уже двух детей — сына Юхана и дочь, отцов которых она и сама не знала. Человек, подобравший ее впоследствии, вызуский бобыль Рейн, слыл пьяницей и вором. С Рейном Крыыт прижила еще двух дочерей. Из всех детей только дочь Ану, жившая теперь в лачуге Вызу, встала на более или менее честный путь. Все остальные пошли ко дну. Юхан стал вором. Другие две сестры еще в ранней юности стяжали себе дурную славу, перебрались в город, где вскоре погрязли в разврате. Они продавали свое тело и здоровье, а одна из них к тому же часто сидела в тюрьме за воровство. Пьяница-отец стал напиваться до галлюцинаций и однажды в припадке безумия тяжело ранил жену. Его связали и отвезли в город, в дом умалишенных, где за счет волости содержали до самой смерти. Так, с помутившимся разумом, он и умер года два назад.

Яан подошел к лачуге, на пороге которой сидела старуха, и поздоровался. Ответа не дождался.

Старуха тупо посмотрела на него, прищурившись, точно ящерица на солнце. Кому случалось когда-либо видеть человекообразную обезьяну, тот невольно вспоминал ее при взгляде на старуху. Выдающаяся вперед нижняя челюсть занимала большую часть ее лица; у нее был беззубый, плотно сжатый рот, узкий покатый лоб. Только обезьяньей живости лишено было это лицо. Голубые глаза смотрели пустым, равнодушным ко всему окружающему взглядом.

— Я принес тебе привет от Юхана, — промолвил гость.

Сопливые ребятишки, засунув в рот палец, разглядывали его с любопытством.

Старуха продолжала бессмысленно таращить на него глаза.

— От Юхана… та-ак, — прокряхтела она наконец и снова умолкла.

— Юхан здоров.

— М-м!

— Он, должно быть, еще долго просидит.

— М-м!

— Может быть, его и не выпустят.

Старуха, словно вспомнив, что она все же человек, зашевелилась, повернула голову, пожевала беззубым ртом.

— А его там кормят? — медленно спросила она.

Яан невольно улыбнулся.

— Кормят, а как же.

Старуха опять качнула головой, по-видимому, собираясь с мыслями.

— А он в кандалах? — спросила она затем.

Яан пробормотал что-то в ответ и отвернулся; ему вдруг стало жаль эту несчастную помешанную старуху. Когда он протянул ей на прощанье руку, она еще спросила:

— А вы там в баню ходите?

Яан поспешил уйти.

Солнце закатилось, наступили теплые серые сумерки, с низких лугов поднимался туман. Небо было расписано розовыми полосами, начавшими уже блекнуть. Яан медленно шел по направлению к лесу Наариквере, который чернел вдали за волнами лиловато-розового тумана. Он часто останавливался, озираясь по сторонам, пока наконец, когда сумерки уже сгустились, не дошел до опушки леса. Здесь он свернул с дороги и углубился в заросший ольхой и орешником еловый лес.

Зорко присматриваясь к тропинкам и деревьям, Яан осторожно пробирался вперед, все больше углубляясь в наполненную таинственными шорохами чащу. Время от времени он останавливался и что-то соображал, сворачивал то вправо, то влево. Вдруг, ускорив шаг, он решительно направился к стоявшему впереди старому дуплистому дереву.

Здесь Яан еще раз осмотрелся и прислушался. Кругом стояла глубокая тишина. Яан опустился на колени и сунул руку в дупло. Пошарив в нем, он вытащил небольшой, обмотанный тряпкой сверток и спрятал его во внутренний карман.

Затем он выбрался из леса и направился домой.

Вскоре Яан стал готовиться к переселению в город. Свой жалкий скарб, сваленный в кучу на гумне хутора Вызу, он выменял на еду или продал за гроши, затем нанял лошадь, которая отвезла семью и связанные в узел лохмотья в город. Здесь им первую ночь пришлось провести на дворе какой-то крестьянской лавки; на следующий день Яан нашел на далекой окраине маленькую квартирку. В волости Лехтсоо были довольны, что так легко избавились от этих нищих и их подозрительного кормильца.

В тот же день, когда семья переселилась на квартиру, Яан зашел к тетке Анни. От нее он узнал, что Анни уже служит, — ей удалось найти хорошее место в купеческой семье. Через воскресенье девушка бывает свободна и навещает тетку. Анни велела передать Яану привет, если он приедет, и просила его оставить свои адрес. Яан исполнил просьбу, и в следующее же воскресенье Анни пришла в гости. Встретили ее с великой радостью.

Казалось, теперь для них открывается новая, счастливая жизнь. А почему бы этому не сбыться? Почему бы судьбе не развеять над ними темные тучи и не озарить их солнцем, которое превратило бы в радость все, что доселе было печалью?

Яан нашел себе работу на стройке. Он был работящим и трезвым, способным и старательным рабочим, которого мог бы оценить любой хозяин. Разве Яан не сумеет постепенно выделиться из среды других, менее способных, и наступить на горло всем враждебным силам?

Если это удастся, если он благодаря своим способностям обгонит многих других, плавающих по житейскому морю, и почувствует на каком-нибудь островке твердую почву под ногами, почему бы ему не добиться того, чего так жаждет его душа? Прежде всего — Анни? И даже с согласия ее отца.

Разве станет Андрес препятствовать их браку, видя что жизнь Яана изменилась, зная твердый характер дочери, зная и то, что отец властен над дочерью только до ее совершеннолетия?

Сколько бы времени на это ни потребовалось — год, два, — все равно. Главное, у Яана будет надежда, что впереди их ждет счастье. Яан дал себе обещание достигнуть намеченной цели — главной цели своей жизни. Яан и Анни были счастливы в своих мечтах. Они дали друг другу слово быть терпеливыми и черпать силы и мужество в надежде на счастливый исход.

Но горькая, беспощадная жизнь идет своей дорогой. Она не спрашивает, какие у кого стремления и надежды, не думает о том, что с одним поступает несправедливо, а другого награждает не по заслугам, — у нее свои пути, свои цели.

Недолгим оказалось время счастливых надежд для Анни и Яана.

Жестокий град побил зеленеющие всходы. Разве не могло это бедствие миновать их, разве не могли бы эти всходы вырасти и принести плоды на радость сеятелю? Нет, как видно, не могли.


предыдущая глава | В суровый край | cледующая глава