home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XVII

В зале суда Анни Вади несколько раз обвела взглядом публику в надежде увидеть отца, сестер или кого-нибудь из родни. Нет, никого не было. Она заметила лишь несколько любопытных парней и девушек из волости Лехтсоо. Потом Анни ждала, что после суда кто-нибудь из родных зайдет к ней в камеру, надеялась, что это будет отец. Но ожидания оказались напрасными — никто не пришел, даже отец. Все бросили ее, забыли, решили порвать с ней. Слезы горькой обиды выступили на глазах Анни. Она понимала, под чьим влиянием это произошло. Все это дело рук отца. Дочь знала его и поэтому все понимала.

У старого Андреса не было больше дочери Анни. Он не хотел больше признавать ее своим ребенком. Что подумали бы о нем люди, если бы после всего, что произошло, он продолжал поддерживать отношения с падшим созданием, которое по воле судьбы было его дочерью! Нет, он не смел этого делать, не смел бросить тень на свое доброе имя и благочестие. И так как это убеждение наполняло всю его душу, он не испытывал никакой потребности примириться с ослушницей. Любовь к себе у Андреса была намного сильнее любви к своей дочери.

Вполне возможно, что он жестоко страдал из-за ее падения, из-за ее поступка, наложившего позорное пятно на его имя. Но эти страдания возбуждали в нем ненависть к их виновнице, укрепляли в нем непреклонную решимость навсегда отказаться от дочери, вычеркнуть ее из своей памяти. Ведь он выгнал ее из дома за проступок куда более легкий, обычный; что же говорить теперь, когда она за тяжкое преступление приговорена к ссылке в Сибирь! Дочь Андреса Вади в тюрьме! Дочь Андреса Вади отправляют в суровый край! Дочь Андреса Вади, воспитанная в страхе божьем и благочестии, словно в монастыре, — его дочь именем триединого бога принесла ложную присягу для того, чтобы обелить какого-то деревенского забулдыгу, отпетого преступника! Для знаменитого в Лехтсоо проповедника, пробуждавшего людей от греховного сна и считавшего себя спасителем человеческих душ, такие мысли были поистине адским мучением, мукой душевной, которую он, как и адские муки телесные, умел так красочно описывать! Анни ясно представляла себе, как он возвещает сейчас повсюду, что у него нет больше третьей дочери, что с той, которая стала преступницей, его не связывают больше ни кровные, ни другие узы, что он проклял ее перед богом и людьми своим отцовским проклятием…

Под влиянием Андреса находились, конечно, обе сестры, да и вся прочая родня. Он, наверное, под угрозой проклятия запретил дочерям навещать ужасную преступницу. И Анни напрасно ждала их прихода, пока наконец не оставила эту надежду.

Теперь она была одна на белом свете. Ничего не оставалось у нее, кроме жалкой разбитой жизни. Единственная близкая ей душа — Яан, но бог знает, как далеко забросит его судьба. Бог знает, куда судьба и закон пошлют на страдания и смерть одного, куда — другого.

Прежнее отупение снова овладело душой девушки. Она снова превратилась в мишень для насмешек и издевательств своих товарок.

Шестеро женщин помещаются в длинной, узкой, плохо освещенной камере. Их окружают четыре стены, окрашенные в темно-коричневый цвет, голый пол и потолок — шесть досок, как в гробу. Кроме пола и деревянного ящика, прикрывающего парашу, в камере нет сидений, так как соломенные тюфяки, на которых спят заключенные, по утрам отсюда выносятся. Тусклый свет проникает в помещение сверху, сквозь маленькое окошко с решеткой. Единственное, что скрадывает пустоту камеры, — это узкая полка на стене, здесь лежат жестяные миски и деревянные ложки арестанток, а также их хлеб.

Они сидят, скорчившись, на полу, дыша испарениями, как овцы в тесном хлеву.

Здесь собралось почтенное общество. У каждой из женщин за спиной длинное грязное прошлое. Вот эти две грубые, наглые арестантки с охрипшими от пьянства голосами — публичные женщины самого низкого пошиба, они уже в третий или четвертый раз отбывают наказание за кражу. А эта носатая старая ведьма, у которой кожа цвета серы, а глаза горят как угли, посажена за торговлю девочками-подростками. Та мужеподобная, сильная, как медведь, толстая тетка, громадных кулаков которой пришлось отведать каждой из сидящих в камере, содержала в городе настоящий разбойничий притон, в котором она с помощью обмана или насилия обирала людей, а в одном убийстве даже сама принимала участие. Вот эта молодая деревенская женщина с тупым лицом — детоубийца, а та, худая как смерть девица, которая непристойно ругается, — наглая карманщица.

Вот в какое общество попала Анни Вади. С этими волчицами приходилось выть по-волчьи, сносить их брань, участвовать в их грубых развлечениях. Она должна была стараться покорностью и уступчивостью заслужить их расположение, чтобы только дышать, не чувствовать себя постоянно в когтях хищников. Единственным спасением для Анни были часы работы в большой камере или уборка тюрьмы. Тогда ей не надо было так тесно с ними соприкасаться.

Но вот в один прекрасный день камеру Анни озарил луч радости. Ей принесли весточку от Яана. Да еще какую! Такое огромное, неоценимое сокровище с трудом умещалось в ее сознании.

Начальник тюрьмы, строгий и сухой блюститель закона, порой проявлял по отношению к некоторым людям участие и милосердие.

Однажды утром он неожиданно вошел в камеру.

Все заключенные почтительно встали и в один голос ответили на его приветствие. Начальник окинул их взглядом и спросил, какие у кого будут жалобы и пожелания. Кто жаловался на одно, кто на другое. Только Анни стояла молча. С серьезным видом, за которым пряталась лукавая усмешка, начальник подошел к ней.

— Идите за мной!

Он вышел из камеры. Арестантка в смущении, не зная, что и думать, последовала за ним. Миновав несколько длинных, полутемных коридоров, они спустились по узкой, нескончаемой лестнице и наконец дошли до конторы начальника тюрьмы. Комната была пуста. Начальник рукой дал знак одному из своих подчиненных. Несколько минут спустя в сопровождении конвойного вошел заключенный Яан Ваппер.

Когда Анни в радостном изумлении подняла на парня глаза, она увидела на его лице такое же выражение, но в то же время и еще что-то большее, чем простая радость. Анни поняла, что это свидание устроено с какой-то особой целью, но с какой? Она вопросительно поглядывала на начальника и на Яана.

Чиновник с довольной улыбкой поглаживал свои длинные усы. Видно было, что ему доставляет удовольствие порадовать других.

— Вы можете откровенно поговорить друг с другом, — сказал он. — Если у вас есть секреты, представьте себе, что меня здесь нет, а Иван выйдет из комнаты.

Яан так долго собирался с силами и подыскивал слова, что начальник пришел ему на помощь. Он объяснил девушке цель их свидания, на которое Яан Ваппер испросил у него разрешение: Ваппер хочет просить девушку стать его женой. Если она согласна, то он будет хлопотать перед начальством о разрешении на брак еще до того, как их отсюда отправят. Начальник ободряюще добавил, что, по всей вероятности, эта просьба будет удовлетворена и к тому же скоро, так как несколько лет назад в этой тюрьме был уже случай, когда двоих заключенных повенчали перед отправкой в Сибирь. В таких случаях мужу и жене по прибытии на место поселения разрешают жить вместе: разлука будет продолжаться лишь до тех пор, пока не будет получено разрешение.

Анни пришлось напрячь все свои умственные способности, чтобы ясно представить себе все это. Она долго с недоверием смотрела на чиновника, потом с робкой радостью и сомнением перевела взгляд на Яана.

— Неужели это правда? — прошептала она.

— Если бы ты только захотела, Анни, если бы могла, — запинаясь, пробормотал Яан. — Если ты не считаешь меня совсем уж недостойным…

Девушка медленно покачала головой.

— Недостойным? Нет… Но разве это возможно? Как тебе пришло это в голову?

Яан объяснил. Мать, придя навестить его, сказала: «Если бы там, в далекой стороне, хоть одна близкая душа была с тобой, которая любила бы тебя и разделяла твою тоску! Если бы у тебя была жена! Тогда я была бы гораздо спокойнее. Если ты будешь там один, один как перст, я боюсь, что ты умрешь или сойдешь с ума».

— И я подумал о тебе, — продолжал Яан, — и сказал: «У меня есть невеста! Если только она согласится выйти за меня и если нам разрешат…» Мать повеселела: «Да, если бы Анни была с тобой! Тогда бы мое сердце успокоилось, я бы не болела душой о тебе, как бы трудна ни была там твоя жизнь…» А я говорю: «Если она только захочет пойти за меня! Ведь я совсем пропащий человек — вор, обманщик…» — «Ну, — сказала мать, — если она твоя суженая, то согласится…» Вот я и спрашиваю тебя, Анни, хочешь ты быть женой вора?

Яан умолк. Полными слез глазами он смотрел на Анни. Затаив дыхание, ждал ответа. Даже на лице начальника тюрьмы отразилось напряженное ожидание.

— Я согласна, — сказала девушка.

— Это правда?

— Да… Твоя мать права.

Яан стоял перед девушкой, словно застыв в благодарственной молитве, глядя на нее с благоговением, как на святую.

— Тогда пошлем прошение, сейчас же пошлем, — сказал он, с трудом переводя дыхание, и подошел к начальнику тюрьмы. — Она согласна… Мы оба просим.

Чиновник пообещал немедленно выполнить их просьбу. Оба заключенных своим примерным поведением давно уже снискали его расположение. Он поздравил их и, повернувшись к Анни, добавил серьезно:

— Анни Вади, я нисколько не сомневаюсь в том, что вы будете счастливы, потому что считаю вашего жениха дельным и хорошим человеком, который сумеет загладить свое прошлое новой, достойной жизнью.

— А мой отец? — воскликнула вдруг Анни.

Лицо Яана сразу же омрачилось.

— Ваш отец, конечно, должен дать согласие, — заметил начальник. — Но я думаю, что у него теперь нет причин вам запрещать. Я замолвлю за вас словечко. Не беспокойтесь, это препятствие мы преодолеем.

Анни вернулась в камеру; ей было радостно, как настоящей невесте. На глазах у своих товарок она опустилась в углу на колени и стала горячо молиться. Она долго не замечала их насмешек, отдавшись новым, сладким мечтам и надеждам.

И действительно, разрешение было получено. Не только от начальства, но и от отца невесты. По словам матери Яана, слышавшей об этом от людей, Андрес якобы сказал: «Какого от меня требуют согласия? У меня нет больше дочери по имени Анни. Я такой не знаю. Та, которая сидит в тюрьме, вольна делать что хочет. Пусть выходит за вора или разбойника — меня это не касается. Все равно я уже не в силах спасти ее душу».

Возможно, Андрес все же стал бы чинить препятствия, хотя бы назло ненавистному Яану, если бы разумные люди не разъяснили ему, что его запрет ни к чему не приведет. Согласие нужно лишь как простая формальность, и дочь в дальней стороне легко обойдется без него. К тому же Анни и без венца может вступить в связь с мужчиной. Долго ли просуществует добродетель там, где живут преступники?

Редкостное событие — свадьба в тюрьме — наконец состоялось. Бушевали осенние ветры, дождь стучал в забитые решетками окна, в трубах слышался заунывный вой, а в душе Яана и Анни царила весна, — правда, чахлая, грустная, но все же весна.

Какая свадьба!

Кто бы мог им предсказать ее в те времена, когда они обменивались робкими, застенчивыми взглядами и тянулись друг к другу! Впереди неизвестность, жизнь, полная труда и опасностей, в разлуке с привычным миром, вдали от всего, что было им дорого, — так вступали они в союз на всю жизнь.

Необычны свадебные покои, в которые их ввели, и еще более странны их гости!

Просторная камера, вмещавшая до пятидесяти арестантов, была превращена в церковь. Здесь стоял небольшой, покрытый скатертью стол, на нем — две зажженные свечи. Помещение голое, печальное и жуткое. В мрачном изумлении смотрели стены на пришедших сюда людей. У стола, заменявшего аналой, стоял седой пастор в длинном черном таларе и тихо беседовал с двумя тюремными надзирателями. По углам жались серые фигуры арестантов, которым разрешили поглядеть на торжество. Мать жениха с двумя детьми — все трое бледные и удрученные мрачной тюремной обстановкой — стояли справа от пастора, прислонившись к стене. Маннь, очень боявшаяся арестантов, прятала лицо в складках материнской юбки и всхлипывала.

Но вот ввели жениха и вслед за ним невесту.

Нет на них подвенечных уборов, унылая, ненавистная тюремная одежда прикрывает их тела. В этих позорных одеждах встречают они торжественное событие своей жизни. Но тот, кто внимательно к ним присмотрится, кто постарается по лицу и глазам определить их душевное состояние, должен будет признать, что далеко не всегда жених и невеста идут к алтарю с таким ощущением счастья и радости, соединенные такой чистой и крепкой духовной связью, как эти два человека. Глядя на них, невольно спрашиваешь себя: как эти люди сюда попали, почему на них эти одежды, почему они не празднуют свою свадьбу в освещенном яркими огнями, полном радостного веселья доме?

Пастор приступил к совершению обряда. Он, видно, и сам был взволнован, и его голос, торжественно звучавший в просторном помещении, передавал это волнение тем, у кого в груди еще оставалось место для таких чувств. Мать жениха опустилась на колени и заплакала. По бледным щекам невесты катились слезы, блестевшие, как жемчужины. И она и жених от всего сердца сказали «да» и обменялись взглядами, в которых отражалось целое море любви, верности и мужества.

Что бы теперь ни случилось — они готовы все перенести!

Когда пастор закончил обряд, Яан подошел к стоявшей на коленях матери и поднял ее своей сильной рукой.

— Стоять на коленях должен я, а не ты. Я виноват, мне надо молить о прощении.

Молодая жена Яана тоже подошла к ним. Они стояли в тесном кругу, им хотелось говорить, но они могли только плакать — слезами радости и невыразимого горя…


предыдущая глава | В суровый край | XVIII