home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«Шлиссельбургская нелепа»

Царственному родственнику Петра I была уготована пожизненная несчастная судьба: провозглашенный в младенческом возрасте российским императором, через год свергнутый, он был вынужден с родителями скитаться по ссылкам, а с шестнадцати лет его содержали в присутствии солдатни в мрачном каземате. Там вплоть до убийства он уже не видел ни солнца, ни цветов, ни девушек.

Иван (или Иоанн) VI Антонович, правнук Ивана V (старшего брата Петра I), был назван по воле Анны Иоанновны наследником российского престола, и, следовательно, по введенному Петром I закону о престолонаследии, являлся законным претендентом. (Иоанн Антонович по счету был шестым из великих князей Московских, считая царей; его называли также Иваном III по числу только царей, из которых первым считался Иван Грозный). Российским императором Иоанн стал в двухмесячном возрасте, а поскольку править не мог, то регентшей при нем состояла его мать, Анна Леопольдовна. Поясним степень родства Иоанна Антоновича с царственной фамилией Романовых. Третья дочь Ивана V, Екатерина, была выдана замуж за герцога Мекленбург-Шверинского, Карла Леопольда, от брака с которым в 1718 г. родилась принцесса Елизавета, в 4-летнем возрасте вместе с матерью переехавшая в Россию. После воцарения на российском престоле тетки своей, Анны Иоанновны, Елизавета приняла православную веру и получила при крещении имя Анны, вошедшей в историю под именем Анны Леопольдовны, вступила в брак с принцем Брауншвейгским, Антоном Ульрихом; в 1740 г. у нее родился сын — Иван.

Таким образом, Иван Антонович был германским принцем, и лишь в третьем поколении по женской линии являлся родственником Романовых. Поначалу регентом при Иване VI был назначен курляндский герцог Бирон, но не прошло и месяца после смерти Анны Иоанновны, как по желанию Анны Леопольдовны он был арестован группой офицеров во главе с фельдмаршалом Минихом; Анна Леопольдовна стала регентшей, но и ей недолго суждено было властвовать.

Дочь Петра I, Елизавета Петровна, в 1741 г., опять же с помощью группы гвардейских офицеров, произвела дворцовый переворот, в результате которого заняла место Иоанна VI, а самого его вместе с родителями — Анной Леопольдовной и Антоном Ульрихом, отправила в Холмогоры Архангельской губернии в ссылку. В 1756 г., уже в полном одиночестве, Иоанн Антонович был помещен в каземат Шлиссельбургской крепости, где содержался в строжайшей тайне и окончил свою жизнь в 24-летнем возрасте.

Шлиссельбургская крепость, известная также под названиями Орешек и Нотебург, находится на небольшом островке в истоке Невы, вытекающей из Ладожского озера, со времен Петра I она служила местом заключения государственных преступников. До заточения Ивана VI здесь некоторое время содержался недолго бывший его регент Бирон. Тюремных зданий в середине XVIII века в крепости не существовало, и для содержания заключенных использовалась солдатская («нумерная») казарма и другие обычные постройки. В солдатскую казарму и был помещен 16-летний принц под постоянный и неусыпный присмотр дежурного офицера и команды солдат охраны. Сменявшиеся время от времени офицеры и комендант крепости Бередников имели строгие инструкции о порядке содержания узника, имя и происхождение которого запрещено было не только разглашать, но и произносить. Содержался Иоанн Антонович скромно, но в достатке: посуда для него была выделена оловянная, а не серебряная, как это было положено царственным особам, одежда обычная, однако продукты поставлялись в достаточном количестве: обед и ужин из пяти блюд, бутылка вина, шесть бутылок полпива, квас — неограниченно. Иоанн Антонович был не глуп, в детстве, как он сам говорил позже, узнал от родителей, нарушивших строжайший запрет, о своем происхождении. По некоторым данным, он знал грамоту, при хорошей памяти знал Священное Писание и другие церковные книги, но в камере у него не было ни книг, ни письменных принадлежностей — все это было запрещено.

Из рапорта следует, что именной указ за подписью самой императрицы Елизаветы был получен в Холмогорах 30 января «по полудни в 7 часов», и во исполнение его «содержащегося арестанта Ивана» передали «сего же числа по полудни в 12 часов объявленному сержанту Никите Савину». О скрытности перевода принца в Шлиссельбургскую крепость говорят следующие факты. Н. Савин отправился с вверенным ему узником «по полуночи в 3-м часу» [34, 180], а оставшейся в Холмогорах охранной команде было приказано делать все возможное для того, чтобы с внешней стороны отсутствие здесь Ивана никоим образом не сказывалось.

Человек, не обделенный от природы интеллектом, которому запрещалось не только выходить на чистый воздух, но даже и в сени, не имевший общения с людьми, кроме невежественных солдат и офицеров, порой издевавшихся над ним, на что он возмущенно кричал: «Как вы смеете! Вы знаете, какой я человек!», не имевший ни развлечений, ни книг, человек в таких условиях не мог не помешаться в конце концов в рассудке, что и было на руку правящей императрице. Проявлялось помешательство, по одному из донесений офицера в Тайную розыскных дел канцелярию, следующим образом: «Из нас каждому, заходя, в глаза дует и фыркает, и другие многие проказы делает, а во время обеда на всех взмахивает ложкою и руками, кривляет ртом, глаза косит, так что от страху во весь стол (т. е. на все время обеда) усидеть невозможно; и он, увидя, что я робею, более всякие шалости делает». Может быть, в какие-то минуты он просто валял дурака, но располагавший материалами следствия по этому делу М. Корф считал, что «нельзя, по-видимому сомневаться, что в 1759 году он был уже действительно в сумасшествии, но с какого времени оно началось? И с постоянными уверениями его «о порче» не совпадает ли показание Фридриха II, утверждавшего в одном месте своих записок, что Ивану Антоновичу дали выпить какой-то вредный напиток для того, чтобы он сделался идиотом?».

Служащим крепости запрещено было общаться даже с караульной командой, сама крепость на ночь запиралась; строгость службы при арестантах регламентировалась следующим пунктом инструкции за подписью начальника Тайной розыскных дел канцелярии А. Шувалова: «Не безызвестно, что в праздники, раза четыре в год для слушания божественной службы приходят [в крепостную церковь] многие посторонние, оное дозволить… токмо в то время учредить пикеты и поставить часовых, дабы к казармам, где арестанты содержатся, никто близко не подходил; приставленным же офицерам у арестантов объявить, чтоб в такие дни как они, так и команды их из казарм не выходили, дабы их посторонние видеть не могли». О строгости изоляции Иоанна Антоновича говорит также следующий факт. Однажды в феврале 1759 г. из-за ветхости здания «две перекладины в потолке переломились и рухнули под тяжестью стоявшей в верхнем этаже над тем местом печи. Когда вследствие всего этого производились в казарме починки, то Ивана Антоновича держали за ширмами или же разделяли комнату рогожами».

Кроме караульных солдат и дежурного офицера в помещение принца допускался еще только один солдат для того, чтобы топить печи, приносить пищу и убирать нечистоты, Яков Шеломов, о котором по запросу из Тайной канцелярии на него выдана была следующая письменная характеристика: «Человек он доброй и не молодой, и верить можно».

В первые дни после смерти Елизаветы Петровны Петр III издал указ на имя назначенного взамен прежнего офицера при Иоанне Антоновиче (Овцына) капитана Преображенского полка Чюрмантеева: «Командированы вы для караула некоторого важного арестанта в Шлиссельбургской крепости, которого содержать повелеваем так, как именной указ и инструкция от нашего генерал-фельдмаршала графа Шувалова повелевают, да и впредь в насылаемых от него, графа Шувалова, ордерах будет писано, во всем неотменно. Буде ж сверх нашего чаяния, кто б отважился арестанта у вас отнять, в таком случае противиться сколько можно и арестанта живаго в руки не отдавать» [34, 211]. На указе сверху рукой Шувалова начертано: «Секретнейший». Вслед за тем и сам Шувалов посылает «секретнейшие» распоряжения Чюрмантееву и коменданту крепости Бередникову, в которых предписывается допускать к тайному узнику только генерал-адъютанта князя Голицына или генерал-адъютанта барона фон Унгерна, и только по их требованию выводить заключенного для сопровождения в другое указанное ими место вместе со всей охранной командой. М. Корф предполагал, что эти указы имели своей целью подготовить встречу с Иоанном Антоновичем Петра III, который, видимо, узнал о существовании свергнутого императора только после смерти Елизаветы Петровны. Основанием к этому служит последовавший 22 марта 1762 г. именной указ Чюрмантееву: «К колоднику, содержащемуся у вас под караулом, имеете тотчас допустить нашего генерал-адъютанта барона Унгерна и с ним капитана Овцына, а потом и всех тех, которых помянутый барон Унгерн пропустить прикажет».

В этот же день и явился к Иоанну Антоновичу Петр III в сопровождении барона Унгерна, генерал-полицмейстера Н. А. Корфа (историк М. Корф приходился ему дальним родственником), А. Нарышкина и статского советника Д. Волкова. Посещение было настолько окружено тайной, что даже дядя Петра Георг Людвиг Голштинский, находившийся в Петербурге, узнал о нем только за обедом, когда император уже осматривал каземат и расспрашивал узника о том, знает ли он, кто он такой, на что тот отвечал: «император Иван». На вопросы, с чего это ему такое пришло в голову и кто ему такое вразумил, отвечал, что знает про то от своих родителей и «от солдатов». На очередной вопрос принц отвечал, что знает и о существовании великого князя и великой княгини (Петра и Екатерины); когда Петр спросил, что бы он с ними сделал, если б стал императором (судя по беседе, узник надеялся на это), Иоанн Антонович обещал казнить их; Петр был недоволен, но внешне никак не отреагировал, напротив, обещал построить принцу особый маленький домик в крепости, где его будут содержать лучше прежнего.

С воцарением Екатерины последовали новые перемены. Сразу после объявления ее императрицей надо было срочно искать место для свергнутого Петра. Уже на следующий после переворота день генерал Савин получил указание немедленно переправить «безымянного колодника» в строжайшей тайне в Кексгольм, а коменданту Бередникову велено явиться в Петербург «для поручения ему некоторой комиссии» (т. е. дела). Все секретные дела, касавшиеся содержания узника, были переданы Н. И. Панину.

Итак, Савин с командой и с колодником отправился на шлюпках в путешествие. Проболтавшись в жестоком шторме, застигшем их в Ладожском озере и повредившем суда, команда вынуждена была высаживаться на берег в непредусмотренном месте. Волнение озера было столь сильным, что Савин приказал обвязать глаза заключенному и вынести его на руках по воде.

Однако оказалось, что все это путешествие было напрасным. Освобожденное место в Шлиссельбурге для Петра не потребовалось в связи с его смертью, а 10 июля Савину, находившемуся с разбитыми судами близ деревни Морья и ожидавшему нового транспорта, было предписано «вывезенного из Шлиссельбурга безыменного арестанта паки [снова] отвезти на старое место в Шлиссельбург и содержать его по прежней инструкции». То ли до Савина сия депеша не дошла, по другой ли причине, но вся его команда прибыла все же в Кексгольмскую крепость, где пробыла около месяца. Здесь по новому распоряжению команду велено было распустить в отставку по домам, раздав щедрые императрицыны вознаграждения под подписку «о службе своей на безвестном карауле» никому никогда не говорить под угрозой, в случае нарушения тайны, «жестокого истязания» вплоть до смертной казни [34, 223]. А Савин с тремя оставшимися при нем офицерами и арестантом тронулся в путь и 14 августа прибыл в Петербург.

В Шлиссельбурге Савин сдал своего арестанта прежним его соглядатаям, Власьеву и Чекину. Заслуживает внимания тот факт, что прибывший из Кексгольма узник помещался в прежние свои покои под видом нового лица, так, что даже комендант Бередников, который не видел его и прежде, не имел понятия о личности заключенного.

Последовали новый указ и инструкция, подписанная самим Н. Паниным, в которой, в частности, предписывалось Власьеву и Чекину склонять арестанта к монашеству, и что если он возжелает принять духовный чин, то ему в этом будет оказана помощь. Но главное заключалось в следующих словах: «Ежели, паче чаяния, случится, чтоб пришел с командою или один, хотя бы офицер, без именного за собственноручно ея и.в. [императорского величества] подписанием повеления или без письменного от меня приказа и захотел арестанта у вас взять, то онаго никому не отдавать и почитать все это за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живаго никому его в руки не отдавать» [34, 230].

Отметим и тот факт, что, несмотря на неоднократные просьбы Власьева и Чекина освободить их от службы по здоровью, Панин просил потерпеть и, наконец, 28 декабря 1763 г. письменно просил их подождать отставку «не дале, как до первых летних месяцев» [34, 235], а вместе с тем обещал и достойнейшие вознаграждения от императрицы. Итак, мы подходим к кульминации в истории с попыткой освобождения принца, в совершении которой по материалам следствия просматриваются явные белые пятна, наводящие на мысли о том, что заговор осуществлялся по продуманному в высоких кругах плану.

Настало время вспомнить о братьях Орловых. А. Брикнер пишет, что к осени 1762 г. Орлов (Григорий или Алексей — неизвестно) через верных ему офицеров узнал о существовании партии, желающей возвести на престол бывшего императора, Иоанна Антоновича. Один из офицеров показал, что уже отправлено некоторое число заговорщиков «для освобождения претендента из заключения в Шлиссельбурге». Из других источников известно, что не менее тысячи человек посвящены были в тайну заговора и что поэтому не следует сомневаться в успехе дела, говорили о князе Голицыне и о графе Н. И. Панине как о вожаках этого предприятия; ходили слухи о существовании двух революционных партий, из которых одна хотела возвести на престол Иоанна Антоновича, между тем как другая была недовольна тем, что Павел не сделался императором; в партии, желавшей возвести на престол Павла, обсуждался вопрос, кого назначить в случае успеха регентом, Н. Панина или И. Шувалова.

Павлу было в это время 8 лет и, следовательно, переворот в его пользу однозначно требовал назначения регента до совершеннолетия императора. Н. Панин был назначен воспитателем наследника еще в 1760 году по желанию Елизаветы, и значит, более кого-либо другого мог рассчитывать на эту роль.

Обратимся к материалам следствия, подробно изложенным в рукописи «Брауншвейгское семейство» М. А. Корфа.

Подпоручик Мирович служил в Курляндии флигель-адъютантом Петра Ивановича Панина, брата Никиты Ивановича, и отличался склонностями к мотовству, игре в карты на деньги, от чего П. Панин безуспешно пытался его отучить.

Прадед Мировича был особой, приближенной к малороссийскому гетману Мазепе, переметнувшемуся во время Северной войны из стана Петра I на сторону шведов, за что Петр лишил всех его сообщников земель и имущества, а на самого Мазепу был настолько гневен, что послал за ним в погоню два драгунских полка с наказом «взять живым». В Московский монетный двор поступило распоряжение изготовить серебряную «Иудину медаль» весом в 10 фунтов с изображением на ней повесившегося Иуды, и под ним 30 сребреников с надписью «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». Медаль велено было отослать Петру, который при своей способности к выдумкам хотел для осмеяния Мазепы вручить ему эту медаль перед свершением публичной казни. Однако Мазепа с двумя бочонками золота скрылся под прикрытием войск шведского короля Карла XII. Петр предпринимал отчаянные попытки достать предателя: выкупить, выменять на главного шведского министра графа Пипера, но безуспешно. Медаль Иуды, изготовленная в единственном экземпляре, за ненадобностью была отдана шуту Петра, Шаховскому, который навешивал ее себе на шею на всех увеселениях, устраиваемых императором; потом сию медаль видели на придворном шуте Анны Иоанновны, дальнейшая судьба ее теряется в безвестности.

Мирович хлопотал, но безуспешно, перед Сенатом о возвращении, хотя бы частичном, владений своего изменника-предка. Все старания были напрасны; на одно из последних прошений Мировича Екатерина II 19 апреля 1764 г. наложила резолюцию: «По прописанному здесь просители никакого права не имеют, и для того надлежит сенату отказать им» [34, 238]. Отказано было и в назначении пенсий бедным его сестрам, в результате чего обретает реальные черты подспудно вынашиваемая Мировичем еще в 1763 г. мысль: «Если я во власти чудотворца Николая изыскан буду в знати императорской фамилии и буду иметь имя и счастие, то обещаюсь съездить в Бар-град поклониться мощам чудотворца Николая, отслужить молебен» и т. д.

В апреле 1764 г. Мирович (по его собственным показаниям) узнает о содержании в Шлиссельбургской крепости свергнутого императора Иоанна Антоновича, где он несет наряду с другими офицерами Смоленского полка (в порядке очередности) караульную службу. Отчаявшись получить от власти какие-либо средства для безбедного существования, он вынашивает идею освободить узника с целью провозглашения его императором всероссийским. В поисках сообщников он сходится с поручиком Великолуцкого полка Аполлоном Ушаковым с предложением: «хочет ли он такое дело сделать, какое и Орловы сделали?» Ушаков при сих речах оробел и спросил: «Что такое так, как Орловы, сделать и с каким намерением?» Любопытно, что Ушаков знал уже и без Мировича о содержании принца в Шлиссельбурге, между ними произошло соглашение, и 13 мая они вместе отправились в Казанскую церковь, где отслужили акафист Казанской Богоматери и по себе панихиду (как по убиенным на случай провала). Вместе они составили план, по которому Ушаков во время дежурства в карауле Мировича должен был явиться в крепость с указом от имени государыни выдать узника; под указом стояла ловко подделанная подпись Екатерины.

Но планы заговорщиков по чьей-то неведомой воле прервались самым неожиданным образом. Ушакова, сшившего себе уже штаб-офицерский камзол, внезапно, 23 мая, командируют в Смоленск для сопровождения совместно с фурьером Новичковым казенных денег в сумме 15 000 рублей серебряной монетой. В дороге Ушаков так разболелся, что остался в деревне Княжей, а Новичков отправился дальше. Возвращаясь из Смоленска, Новичков заехал в Княжую за Ушаковым, но там ему сказали, что тот поехал, не дожидаясь, в Петербург. Догоняя Ушакова и расспрашивая по дороге жителей, Новичков узнает в селе Опоки, недалеко от Порхова, что 6 июня в реке Шелони найдена кибитка, обшитая рогожей. В кибитке оказались подушка, шляпа, шпага с золотым темляком, рубашка и 8 рублей денег, а затем найдено и тело утопшего офицера, которое жители зарыли без соблюдения каких-либо церковных обрядов.

Новичков признал вещи Ушакова и вызвал людей из Порховской воеводской канцелярии для подтверждения смерти своего спутника. Прибывшие писец Холков и солдат Попов, в присутствии которых была совершена эксгумация, зафиксировали, что Новичков опознал в погибшем Ушакова [34, 247]. Одежда его была цела, но тело начало разлагаться, ввиду чего, как записано в рапорте, «боевых знаков признать никак невозможно, токмо на левом виску незнаемо от чего небольшая рана».

День развязки — 4 июля — наступил вопреки плану Мировича, потерявшего сообщника, неожиданно, чему виной был он сам.

В этот воскресный день часов в 10 утра приехали в шлюпке, якобы к обедне в Шлиссельбургской крепостной церкви, капитан полка канцелярии от строений Загряжский, его сослуживец, подпоручик князь Чефаридзев, купец Шолудяков и сенатский регистратор Бессонов, состоящий при секретаре Н. И. Панина, Григории Николаевиче Теплове [34, 249]. Мирович впустил их без доклада коменданту Бередникову, и когда тот спросил, что это за люди, ответил, что видел одного из них — Бессонова — в Сенате. Бередников, узнав, что Бессонов является человеком Теплова, от которого многое зависело, пригласил гостей к себе на обед, а до того по просьбе Бессонова повел всех осмотреть крепость.

Далее, как показал на следствии Мирович, Чефаридзев, несколько поотстав с Мировичсм от других, спросил: «Здесь ведь содержится Иоанн Антонович?» и, получив утвердительный ответ, поинтересовался, где именно. Мирович сказал, что дабы не вызывать подозрений, покажет знаками головы на те 8 замазанных окон, за которыми содержится секретная особа, что и было сделано. Вернувшись в комендантские покои, Чефаридзев и Бессонов, немного помешкав, пошли за крепость, где пробыли около часа, а когда пришла пора обедать, Мирович был послан за ними, и застал их у бастиона за разговором.

При расставании Чефаридзев настойчиво просил Мировича навестить его в столице.

На следствии Чефаридзев рассказывал об этом несколько иначе. Когда пошли осматривать крепость, Бередников просил Мировича сопровождать группу с ключами. После расспросов Чефаридзева о содержании принца Мирович сказал: «Жаль, что у нас солдатство несогласно и загонено, а ежели бы были бравы, то бы я Ивана Антоновича оттуда выхватил и, посадя в шлюбку, прямо прибыл бы в С.-Петербург и к артиллерийскому лагерю представил бы». На вопрос Чефаридзева, что это значит, Мирович отвечал: «А что б значило, то и значило! Как бы привез туда, так бы окружили его с радостью».

Когда же вернулись к коменданту обедать, но обед еще не был подан, Бессонов, как бы для отравления нужды, позвал с собой Чефаридзева, отвел за крепость и расспрашивал его о разговоре с Мировичем. Узнавши о мыслях Мировича, Бессонов ударил его со словами: «Полно врать, дурак! Да у дурака и спрашиваешь! Не ври более!» Здесь появился и Мирович с приглашением к обеду.

После обеда Мирович, прохаживаясь по крепости, увидел Власьева, с которым ему до сего времени не приходилось разговаривать (охранникам и караульным ходить друг к другу в служебные помещения было запрещено), и после взаимного приветствия они пошли вместе по галерее. И тут Мирович приоткрыл свои замыслы и спросил: «Не погубит ли он меня прежде предприятия моего?» Власьев отвечал, что ничего об этом не хочет слышать, после чего вскоре разговор закончился.

В этот же день Мирович, опасаясь доноса, начал склонять своих солдат к бунту с целью овладеть заключенным императором, обещая щедрые вознаграждения; солдаты колебались, но обещали действовать со всеми остальными заодно.

Между тем Власьев, чрезвычайно озадаченный и встревоженный неожиданным разговором с караульным офицером, рассказал о том Чекину, после чего они совместно составили рапорт на имя Н. Панина и, не говоря о его содержании, передали Бередникову для отправки в столицу.

Наступила ночь, Мировичу не спалось. И вдруг является к нему караульный Лебедев с сообщением, что поступило от коменданта распоряжение пропустить из крепости гребцов, не беспокоя караульного офицера (т. е. Мировича). Приказав выполнять указание коменданта, всполошившийся Мирович, догадываясь о данном гребцам поручении и узнав через Лебедева, что Власьев сидит у коменданта, понял, что пора действовать. В 1 час 30 минут Лебедев пришел снова с вестью о том, что гребцы с канцеляристом вернулись и Бередников распорядился их впустить. Терять было нечего, и, положившись на одну лишь удачу, Мирович схватил мундир свой, шпагу и бумаги с манифестом, сбегая вниз, сунул бумаги в трещину в стене, и скомандовал солдатам «К ружью!», а к воротам послал пикет с приказанием никого из крепости не выпускать. Пока команда строилась и заряжала ружья, вышел комендант и вопросил, что все это значит? Мирович ударил его прикладом, разбив лоб, со словами «Что ты здесь держишь невинного государя?», и отдал коменданта солдатам под стражу.

Чекин поднял по тревоге свою гарнизонную команду из 16 солдат. Власьев в это время напрасно ждал коменданта в его покоях и, не дождавшись, прорвался сквозь узкий проход, не охраняемый Мировичем, а затем с верхней галереи спустился на руки своих солдат и построил их перед окнами, за которыми спал обреченный принц.

Когда команда караульных из 70 солдат была готова, Мирович приказал идти к казарме; на окрик часового «Кто идет?» Мирович отвечал, что идет к государю, продолжая движение. Часовой выстрелил, за ним раздался залп из нескольких ружей гарнизонной команды, после которого команда Мировича разбежалась (Мирович не давал приказа стрелять, так как опасался случайного попадания в арестанта, находившегося за спинами оборонявшихся). Собравшись вновь «против места лежащих пожарных инструментов», солдаты потребовали у командира подтверждений правоты своих действий после освобождения арестанта. Мирович, сбегав в караульное помещение за спрятанным манифестом, вернулся к строю и зачитал отдельные места текста, которые, по его мнению, могли более других подействовать на солдат. После того как на обращение к гарнизонной команде «не стрелять» последовал твердый отказ, Мирович, угрожая расправой, приказал артиллерийской команде взять шестифунтовую пушку, порох и снаряды и установить пушку против гарнизонной команды.

Провожая орудие к месту установки, Мирович задержался у пикета и приказал еще раз никого из крепости не выпускать (а если кто прорвется, стрелять), в то же время «кто в крепость едет, тех свободно пропущать» [34, 258].

Узрев перед собой установленную к бою пушку, Власьев и Чекин решили, что настал критический момент и медлить больше нельзя. Они вошли в помещение узника и, застав его спящим, выполнили то, что предписывала им инструкция Н. Панина. Сцена убийства в материалах следствия не описана, но есть неизвестно на чем основанный рассказ Бюшинга, по которому сделанный второпях первый удар пришелся принцу в бедро, другой в руку; принц, вскочив, пытался обороняться, но «следующие удары в грудь и сердце причинили ему смерть» [34, 261]. В записке канцлера В. Кочубея «О кончине принца Иоанна Антоновича Ульриха» сказано лишь, что он умерщвлен капитаном Власьевым; это же подтверждал и барон А. Черкасов, один из основных членов суда над Мировичем.

На последнее требование Мировича «не стрелять» гарнизонная команда по приказу вернувшихся из казармы офицеров сложила ружья. В восторге рванулся Мирович к заветной цели, но нашел в каземате лишь окровавленное тело. Рассвирепевши поначалу на гарнизонных офицеров, он пришел в себя и, смирившись с поражением, поцеловал руку и ногу убитого, а солдатам чинить расправу над гарнизонными запретил, сказавши, что теперь уж все равно помощи и пощады ждать неоткуда. Тело положили на кровать и перенесли через канальный проход для отдания «государю» последних почестей.

После этого Мирович, проходя по рядам своих солдат, целовал каждого; в конце этой процедуры у него отобрали шпагу и офицерский знак. А затем в крепость прибыл полковник Смоленского полка Римский-Корсаков, за ним причалила ненужная уже помощь с форштадта, где услышали пальбу в крепости.

Так закончилась история невинного принца. Его соглядатаи, Власьев и Чекин, появляясь в первое время после этого при дворе, чувствовали презрительное к себе отношение. После выдачи обещанных вознаграждений с них взяли подписку о не разглашении шлиссельбургской тайны. Кроме того, они должны были жить «в отдаленности от шумных и многолюдных компаний, никогда друг с другом не встречаться, в столичных городах появляться только в случае крайней нужды и при этом не показываться в публичных собраниях».


Новые заговоры | Орлы императрицы | Белые пятна в деле подпоручика Мировича