home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Начало разлада с Екатериной II

При отбытии на подавление чумной эпидемии Григорий, очевидно, не предполагал, что кто-то, воспользовавшись его отсутствием, будет претендовать на особую роль при императрице. И хотя после возвращения в Петербург он был встречен с небывалым почетом, скоро почувствовал перемену в отношениях с Екатериной при решении государственных вопросов, ставшей явно предпочтительнее относиться к советам Н. Панина. Но война с турками была тогда еще в разгаре, Алексей и Федор Орловы руководили войсками в Средиземноморье, и государыня не предпринимала пока ничего более, делая вид, что все остается без перемен.

Григорий продолжает заседать в Совете, но специальное поручение от императрицы получает еще только раз. Ему доверили вести переговоры с Портой (не с подачи ли Н. И. Панина?), направленные на прекращение войны на выгодных для России условиях. Российская делегация во главе с Григорием и послом Обрезковым снаряжалась к туркам с небывалой пышностью (шикарные кареты, одежда, дорогие сервизы и т. д.), дабы показать османам, с кем имеют дело. Пожалованное Екатериной Григорию усеянное бриллиантами платье стоило около миллиона рублей, 24 придворных лакея были разряжены в дорогие ливреи, для пущей важности роль камер-юнкера при Г. Орлове играл лифляндский дворянин Тизенгаузен.

Однако по вине турок переговоры затянулись, шли в несколько этапов, последний из которых для Григория проходил в Фокшанах. Историк Брикнер пишет, что здесь, пока еще в свите Г. Орлова, находился и Г. Потемкин.

Перед отъездом фаворита из столицы, казалось бы, ничто не предвещало скорого окончательного разрыва интимных отношений его с Екатериной. Именно в эти дни государыня писала: «Уезжая, он мне поручил свой сад [в Гатчине] на это лето, и я сама буду там проказить по-своему… я горжусь, что он признал мое садовническое искусство». Вот что пишет она о Григории и русском посольстве в Фокшанах: «Григорий Орлов, который без преувеличения самый красивый человек своего времени, должен казаться действительно ангелом перед этим мужичьем (турками. — Л.П.); у него свита блестящая и отборная; и мой посол не презирает великолепия и блеска… природа была к нему необыкновенно щедра относительно наружности, ума, сердца, души».

В Фокшаны Григорий выехал из Царского Села 25 апреля 1772 г., переговоры проходили в течение трех недель с конца июля 1772 г. и были прерваны без результата известием о появлении в покоях императрицы нового фаворита. Импульсивный Григорий, получив эту весть, будто просыпается перед неумолимой действительностью, бросает государственное поручение и скачет в Петербург, но по дороге в столицу перед ним неожиданно вырастает неумолимая преграда в лице старого знакомого, генерала Корфа. Под предлогом необходимости пройти карантин отставленного фаворита, еще вчера не знавшего слова «нельзя», отправляют в Царское Село; Н. Панин не упустил случая съязвить, отписав оставшемуся в Фокшанах Обрезкову: «Сердечно сожалею…, что новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего испортили все дело».

А тут еще возник очередной заговор против Екатерины и Орловых среди гвардейских солдат. Солдаты Исаков, Жихарев, Карпов, капрал Оловеников, подпоручик Селихов, старшему из которых было всего 22 года, опять задумали императором сделать Павла Петровича, а если вдруг тот не согласится, убить его вместе с Екатериной, а царем избрать того, кого захотят солдаты, причем на трон рассчитывал сам капрал Оловеников. Болтали всякую чепуху: что Орлов поехал в Фокшаны, чтобы стать молдавским князем или императором, что гвардию упразднят, обратив ее в армейские полки и т. д. Солдаты решили пойти к Барятинскому, чтобы тот разведал намерения на сей счет наследника — Павла. На этом заговор и закончился, началось следствие. Екатерина сама занималась этим делом, ее волновала возможность новых нелепых слухов вокруг этой истории. Вот ее распоряжение, адресованное генерал-прокурору А. Вяземскому: «Скажите Чичерину, что если по городу слышно будет, что многие берутся и взяты солдаты под караул, то чтоб он выдумал бы бредню и ее бы пропустил, чтобы настоящую закрыть…». Все участники заговора были наказаны телесно и отправлены в Сибирь.

Отставка Григория была предопределена его собственным поведением. Охлаждение его к государыне, поспешность, с которой он укатил на переговоры, оставив императрицу (по прибытии на место ему пришлось провести в ожидании тянувших время турок около месяца). Но главной причиной разрыва была конечно же любовь. Бывшие при дворе иностранцы считали, что если бы Григорий оставался пылким любовником государыни, его место не смог бы занять никто. Императрица простила бы все, но женщина не прощает истинного, глубокого чувства к другой. За сменой любовника дело не стало.

Взгляд государыни остановился на одном из командующих царскосельским караулом конной гвардии поручике Васильчикове, тоже высоком, стройном и красивом, с пустой, однако, головой. Для первого сближения ему была подарена табакерка «за содержание караулов», но вскоре награды и повышения посыпались с возрастающей интенсивностью. «Скучнейший гражданин в мире» — так охарактеризовала его вскоре сама Екатерина, что, впрочем, не помешало ей использовать осчастливленного гвардейца не только в качестве привлекательной декорации. А. Васильчиков занял во дворце комнаты Орлова, а во избежание кровопролития на случай внезапного появления бывшего хозяина оных покоев, обладавшего, как всем было известно, большой физической силой и смелостью, у дверей бывшего караульного выставлен был караул для его персональной охраны.

Но караул караулом, здесь пахло только кулаками одиночки… Нельзя забывать, что Средиземноморье бороздили славные российские эскадры под командой Алексея Орлова, там же и Федор командовал десантными войсками. Следовало принять и более серьезные меры предосторожности: императрица опасается хорошо продуманных и решительных контрмер (она допускает, что таковые могут последовать) и отдает приказ губернатору Лифляндии графу Броуну не пропускать в Петербург А. Орлова без ее высочайшего позволения, если тот вдруг объявится в Риге. Опасения ее были напрасны, свою верность отчизне А. Орлов доказал и на этот раз.

Для смягчения удара по Орловым Екатерина приглашает их хозяйственника, Ивана, чтобы обсудить с ним условия, способные урезонить опасных братцев. «Я никогда не позабуду, сколько я всему роду вашему обязана, — говорит Екатерина „старику“ Ивану, — и качеств тех, коими вы украшены, и колико оные отечеству полезны быть могут». И жалует Орловым приглянувшуюся подмосковную Хатунскую волость и 6 тысяч крестьян. Самому Григорию она дарует пенсию в 150 тысяч руб., великолепный Мраморный дворец (недостроенный), серебряный сервиз, ценный тем, что изготовлен в единственном комплекте, собрание из 206 картин и 99 портретов, составивших особую портретную галерею и кое-что из «мелочей», что есть все те «вещи, которые хранятся в камор-цалмейстерской и у камердинеров под именем графским, и о коих граф Григ. Григ, о многих и не знает». А по прошествии года Екатерина дает ему право самому решить, оставаться ли на государственной службе.

Специалисты Государственного Эрмитажа полагают, что портретную подборку подаренных картин составлял сам Г. Орлов. Картины были размещены в штегельмановском доме, затем в Мраморном дворце, а после смерти хозяина распределены по дворцам Павловска, Стрельны, Отрады (село Семеновское Хатунской волости) Владимира Орлова и Эрмитажа. Взамен Екатерина просила Григория в течение одного года не показываться при дворе.

В устах императрицы прозвучало столь малое и столь роковое: «Все прошедшее я предаю совершенному забвению». Но внешне ничего особенного между ними и в этот раз не произошло, после непродолжительного перерыва их отношения на публике оставались прежними, насколько это было возможно. Более того, по наблюдениям иностранцев Григорий в 1775–1776 гг. продолжал оказывать влияние на решения Екатерины.

Волнения, граничащие с беспокойством, нахлынули на весь придворный мир. Появление нового фаворита взволновало дипломатический корпус, почувствовались близкие перемены в отношении императрицы не только ко всему клану братьев Орловых, иностранным послам надо было угадывать изменения внешнего курса. Загрустила и дворцовая прислуга. Граф Сольмс констатировал: «Лакеи и горничные Императрицы озабочены и недовольны: все они знали графа Орлова, привыкли к нему, он их любил и покровительствовал им».

А Григорий, проведя некоторое время в Царском Селе «на карантине», удалился в Гатчину, где заболел. Императрица присылала ему медика, здесь он получал содержание от двора, дворцовую прислугу, весьма довольную сим назначением. От присланных денег он отказывался «дабы не обременить государство». Вскоре обладатель «львиной отваги при кротости овечьей» и вовсе успокаивается.

Придворные интриганы пытаются добиться от Григория добровольного отказа от всех государственных должностей, на что он неизменно отвечал, что эти вопросы пусть решит сама государыня. В остальном он на все соглашается, поставив лишь одно дополнительное условие — позволение открыто именоваться князем Священной Римской империи. Только 4 октября 1772 г. ему разрешено было называться светлейшим князем.

Судя по всему, отставка Григория от двора на год не состоялась. 1 декабря 1772 г. французский посланник в Петербурге Дюран рассказывал герцогу Дегильону, что, по его сведениям, исходящим от одного из русских придворных, императрица совершенно не занимается государственными делами, будучи поглощенной делами Орловых. Еще и через два месяца, то есть к февралю 1773 г., по его словам, «эта женщина ничего не делает… пока будет поддерживать партию Орловых и заниматься ими — нам ничего не остается делать». Стало быть, Васильчиков служил государыне исключительно в качестве живой игрушки, что ее не устраивало, она нуждалась в мужском плече, о которое можно было бы опереться в делах. Весной следующего года ей выпало счастье: с Григорием Потемкиным она пережила бурный, но скоротечный любовный роман, зато на долгие годы обрела в его лице государственного мужа, советника во всех ее делах. После отставки Потемкина от покоев государыни в них последовательно поселялись лица, составившие в итоге целую галерею портретов.

О справедливости слов Дюрана свидетельствуют следующие факты.

В конце 1773 — начале 1774 г. Алексей, уже хозяином, в предвкушении скорого окончания войны, ездил осмотреть обретенное совместно с братьями село Хатунь и ее окрестности, находящиеся в 80 верстах к югу от Москвы. Владимир уже собирается здесь «вить гнездо». А Григорий 23 декабря появляется в Петербурге, не воспользовавшись ни придворным экипажем, ни положенным ему по должности караулом, никакими другими дворцовыми услугами. Он останавливается у брата Ивана, так как его штегельмановский дом в это время перестраивался, а уже на следующий день встречается, как ни в чем не бывало, с государыней, разговаривает «о картинах» и прочих отвлеченных вещах. Внешне все выглядит как прежде, Григорий весел, шутит даже с Васильчиковым, разъезжает по знакомым. В театре на глазах императрицы он ухаживает за хорошенькими женщинами, всем своим видом показывая присутствующим, что он не изгнан, а может по-прежнему делать все, что хочет. Может, но… сам того не хочет. Уже через пару дней следившие за ним повсюду любопытные глаза отметили, что Г. Орлов избегает двора, стала проявляться никогда не покидавшая его склонность к простой, свободной от церемониалов жизни. А появлялся он на придворном небосклоне, скорее всего, за тем, чтобы заставить утихнуть языки, злорадно обсуждавшие его отставку.

В апреле князь отправился в Гатчину, где по просьбе императрицы должен был встретить ландграфиню Дармштадскую, одна из дочерей которой предназначалась в невесты Павлу Петровичу. Вслед за ним в Царское Село направляется и Екатерина со своей интимной подругой П. А. Брюс (родной сестрой фельдмаршала П. А. Румянцева), по дороге они навещают «Гатчинского помещика», обедают у него, а затем все вместе едут в Царское Село. А на свадьбе Павла Петровича с принцессой Вильгельминой, состоявшейся осенью 1776 г. Григорий Орлов и И. Бецкий держали венцы над головами молодых! Наблюдавший эту процедуру Корберон записал: «Оба супруга приблизились к аналою, возле которого совершалось богослужение. Князь Орлов держал венец над великим князем, а Бецкой над великой княжною. В таком положении молодые трижды обошли вокруг аналоя в сопровождении Орлова и Бецкого, которых эта процедура должна была сильно утомить. Князь часто менял руку, старец Бецкой держал венец все время одною, но она дрожала как лист».

В конце ноября, когда двор вернулся в Петербург из Царского Села на бракосочетание Павла и принцессы Дармштадской, получившей при обряде крещения имя Натальи Алексеевны, князь Григорий также участвовал в маскараде, на котором мужчины наряжались женщинами, а женщины — мужчинами; государыня угадывала под масками кто есть кто.

Лишь к концу зимы следующего года обнаружились первые признаки восхождения нового фаворита. О скрытности интимных отношений Екатерины с прибывшим в Петербург Г. А. Потемкиным свидетельствуют ее письма. 27 февраля 1774 г. она просит его соблюдать осторожность: «Голубчик, буде мясо кушать изволишь, то знай, что теперь все готово в бане. А к себе кушанье оттудова отнюдь не таскай, а то весь свет сведает, что в бане кушанья готовят» [20, 11]. 1 марта государыня рассказывает Потемкину о следующем эпизоде: «Часто забываю тебе сказать, что надобно и чего старалась говорить, ибо как увижу, ты весь смысл занимаешь, и для того пишу. Ал[ексей] Гр[игорьевич] у меня спрашивал сегодня, смеючись, сие: „Да или нет“. На что я ответствовала: „Об чем?“ На что он сказал: „По материи любви?“ Мой ответ был: „Я солгать не умею“. Он паки вопрошал: „Да или нет?“. Я сказала „Да“. Чего выслушав, расхохотался и молвил: „А видитеся в мыленке?“ Я спросила: „Почему он сие думает?“

Потому, дескать, что дни с четыре в окошке огонь виден был попозже обыкновенного. Потом прибавил: „Видно было и вчерась, что условленность отнюдь не казать в людях согласия меж вами, и сие весьма хорошо“» [20, 13].

Из камер-фурьерского журнала (далее — КФЖ) следует, что Потемкин был представлен Екатерине 4 февраля 1774 г., а затем 9-го. Алексей Орлов в это время находился в Москве. Но его разведка работала не только у берегов Италии. Извещенный о новом фаворите, Алексей поспешил в Северную столицу, его прибытие и присутствие на обеде в Зимнем дворце отмечено в КФЖ 27 февраля. 1 марта Алексей вместе с Григорием приглашен к царскому столу снова. В этот день состоялся его разговор с Екатериной о тайной связи с Потемкиным, резко изменившей ситуацию при дворе. После 1 марта в КФЖ отмечено почти ежедневное присутствие при императрице Г. Потемкина и эпизодические приглашения в Зимний дворец братьев Орловых. Несмотря на эти кратковременные внутренние противоречия, Орловы вплоть до конца 1776 г. стояли при дворе на высшей ступени. Об этом говорят наблюдения иностранцев, улавливавших в дворцовом водовороте любые перемены.

В целом фаворитизм, носивший при императрицах Анне и Елизавете на политической сцене двора декоративный, фоновый характер, во времена Екатерины обрел форму нештатного, уродливого органа государственного управления, поскольку в большинстве своем фавориты были весьма далеки от профессионализма в решении вопросов государственного масштаба. К тому же орган этот дорого обходился государственной казне.

Григорий по-прежнему ездит на дежурства в Царское Село из Гатчины. Наведывается туда и Владимир на пару с вернувшимся из Италии Федором. Владимир скучает по Ивану: «Папинька Сударушко здравствуй… Слышали, что ты выехал во вторник в Москву… Григорий вчерась с дежурства сменился… Ты в моем доме большую пустоту сделал своим отсутствием… Федя же, повеса, ни за что не принимается, только что летает» [44/1]. Федор, соскучившийся на войне по столичным развлечениям и любовным приключениям, чувствовал себя самым беззаботным из всех братьев. Весельчак и балагур, всеобщий любимец, он вообще придерживался принципа «лови минуту», а по поводу ветрености в своих любовных делах говаривал: «Человек, верный одной красавице, жесток для всех прочих». Но были у него и довольно стойкие увлечения. Владимир в ноябре 1773 г. пишет Ивану: «Федор влюблен очень и всякий день от пяти часов до перваго не бывает дома; да часа два еще к тому употребляет на переписки, только что глаза продерет, то письмо в руки, и только что встанет, то за перо отвечать. Скоро его предмет на несколько месяцев удалится и так он придет в порядок».


Увеселения двора Екатерины | Орлы императрицы | Последние годы при дворе