home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Последние годы жизни

Последние годы А. Орлов проводил вдали от императорского дворца, очень редко наведываясь в Петербург. Не оставляя ни на день опыты по улучшению пород лошадей и другой живности, он, желая угодить любимой дочери, проводил все свободное время в балах, маскарадах, концертах.

Выезды старого графа, одетого в шубу, подбитую малиновым бархатом, на великолепных лошадях, долго держались в памяти москвичей.

На бегах соревнования с братьями Мосоловыми обычно кончались победами А. Орлова, в 1803 г. он выиграл у них «тысячерублевый пари», в 1806 г. постаревший граф проиграл и, поздравив Мосоловых с выигрышем, долго разглядывал с восхищением победителя, рыжего жеребца Витязя. До самого нашествия Наполеона на московских бегах за первые места спорили любимые графом лошади, даже при всей своей старости.

А. Орлов оставался одной из главных достопримечательностей старой столицы; приехавший в Москву в 1802 г. английский принц говорил: «Сюда можно приехать для одного того, чтоб видеть графа Орлова».

Воскресные обеды у него оканчивались довольно своеобразно. Когда хозяин решал, что пора расходиться, по его сигналу или валторнист трубил сигнал «отбой», или сам граф выходил на середину зала и возглашал: «Heraus!» («Вон!»). Причем гости расходились, нисколько не обижаясь на хозяина.

Ключ к столь оригинальному способу расставания с уважаемыми гостями находим в записках князя Ф. Н. Голицына, описавшего один из курьезных случаев, произошедших в начале царствования Павла I. Отменяя порядки, установленные при Екатерине II, государь в числе многочисленных нововведений приказал заменить слова «К ружью!», означавшие отдание чести появлявшимся во дворце высокопоставленным лицам, словом «Вон!». Ф. Голицын пишет: «В одно утро генерал-прокурор граф Самойлов, проходя с делами к государю мимо бикета [пикета], и караульный офицер, желая отдать ему честь, закричал вон, граф, не поняв что сие значит, вздумал, что всех из комнаты выгоняют, поворотяся уехал домой» [38, 379]. Мгновенно слух об этом «замечательном» событии распространился в далекие от двора уголки. Конечно, известно было об этом и Алексею Григорьевичу, и он по возвращении из ссылки на родину счел возможным оказывать в такой шутливой форме честь гостям при прощании. Звучавшая на немецком языке эта команда, возможно, служила намеком на изгнание графа за границу, которое он мог воспринять как награду от покойного императора, как избавление от навязанной дворянам жизни, когда из России в массовом порядке дворяне сами вынуждены были разбегаться. Е. Дашкова о том времени писала: «Назначения и смещения следовали одно за другим так стремительно, что едва успевали объявить в газетах о назначении кого-нибудь на то или иное место, как этот человек уже был уволен. Никто не знал, к кому обращаться. Едва ли нашлось бы несколько домов, где не оплакивали бы сосланного или заключенного в тюрьму члена семьи. Страх был всеобщим чувством, которое, породив подозрительность, разрушало доверие, опиравшееся на кровные узы. Оглушенные, перепуганные, люди познали состояние апатии, оцепенение, гибельное для первой из добродетелей — любви к отечеству».

Некоторая аналогия с орловским «Heraus» просматривается в забавной истории с несостоявшимся награждением эрцгерцога Австрийского, приглашенного в Россию для обручения с великой княжной Александрой Павловной. Перед самым его приездом старший сын Павла, Александр, впал в немилость, и государь решил с ним не разговаривать, что не ускользнуло от внимания прибывшего в Россию жениха. Император в эти дни пожелал вручить эрцгерцогу орден Св. апостола Андрея Первозванного, который, как известно, был учрежден в честь первой проповеди христианства на Руси апостолом Андреем, считающимся по этой причине покровителем России. Эрцгерцог-католик, имевший к тому времени орден Золотого Руна, не счел возможным принять награду, что вызвало гнев вспыльчивого государя, пожелавшего не разговаривать и с будущим зятем. Это послужило поводом для новой иронии: эрцгерцог говорил потом, что государь сдержал свое слово, обещав обращаться с ним, как с сыном.

Светская сторона последних лет жизни Алексея Григорьевича несколько освещена в материалах, оставленных сестрами Вильмот.

Появлением на свет писем и дневниковых записей Марты и Кэтрин Вильмот (Уильмот), содержащих множество «зарисовок» с натуры из быта российского дворянства первых лет XIX столетия, так же как и появлением «Записок» Е. Р. Дашковой, отечественная мемуаристика обязана случайному знакомству путешествовавшей в конце XVIII в. княгини Дашковой с дочерью провинциального ирландского пастора Кэтрин Гамильтон, отдыхавшей на знаменитом европейском курорте Спа в Нидерландах. Знакомство это, быстро переросшее в дружбу, предопределило поездку в Россию родственниц леди Гамильтон: сначала в гости к Е. Дашковой отправилась Марта Вильмот, а затем к ней присоединилась и старшая сестра Кэтрин.

Вращаясь в бесконечном круговороте обедов, балов и маскарадов дворянской Москвы, К. Вильмот, по ее словам, «общалась с призраками екатерининского двора. Москва — это имперский политический Элизиум [обитель блаженных]. Все те, кто был у власти в царствование Екатерины или Павла, ныне слишком старые или уволенные Александром, занимают воображаемые посты в этом ленивом, праздном и волшебном азиатском городе. Реальная власть уже давно перешла к их преемникам, управляющим империей в Петербурге и суетящимся при дворе.

Тем не менее надменный и разукрашенный фантом — князь Голицын, вице-канцлер во времена Екатерины, — сохраняет все свои ордена, звезды и знаки отличия, которые вдобавок к девяти десяткам лет сгибают его вдвое. На нем бриллиантовый ключ, лавровая ветвь, украшения и блестящие безделушки — недаром он пользуется уважением своих сотоварищей-привидений, которые в былые времена делили с ним государственные почести. Другой расфуфыренный призрак — граф Остерман, великий канцлер империи при Екатерине. Ордена Св. Георгия, Св. Александра Невского и Св. Владимира висят на нем на красных, голубых и разноцветных лентах. Ему 83 года… Граф Алексей Орлов, вице-адмирал в екатерининские дни, ныне богаче любого князя в христианском мире, он наслаждается азиатской роскошью…» [16, 302).

Обеды званые и незваные чередовались, меняя хозяев — Шереметевы, Разумовские, Орловы, Голицыны, Строгановы, Нарышкины старались удивить гостей каждый по-своему. Каких только блюд не изобретали повара: голуби по-Станиславски и бекасы с устрицами особого любопытства не вызывали, и тогда появлялись «гусь в обуви» и даже «говяжьи глаза в соусе под названием „поутру проснувшись“». Дело доходило до того, что подосланные от одного вельможи к другому люди шпионили за действиями поваров, раскрывая секреты приготовления новых, неведомых блюд. Так появлялись «телячьи уши крошеные», «похлебка из рябцев с пармезаном и каштанами», «соус из вяленых оленьих языков», «кукушка, жареная в меду и масле», «жареное белое мясо рыси», «разварная лапа медведя», «небная часть, запеченная в горячей золе, гарнированная трюфелем», «дичь, начиненная орехами и свежими сигами», ананасы в уксусе, окуни с ветчиной и голубята с раками, соленые персики. Для более именитых гостей было изобретено блюдо из мяса стерляжьих щек, считавшееся особым деликатесом, на одну порцию которого уходило десятки рыб.

Зимой в паузах между застольями и балами дворяне помоложе устраивали катания на санях по Москве. Собиралось до сорока и более саней, в каждые из них усаживались по две дамы и по два кавалера, сопровождаемые двумя лакеями и двумя-тремя форейторами. Выезжая со двора на улицу, вся кавалькада пускалась во весь опор, седоки подбадривали кучеров, пытаясь обогнать скачущих впереди, и когда какой-либо непредвиденный случай заставлял задержаться соперников, радости, крикам и ликованию не было предела. Катания продолжались по два, по три часа, а затем все седоки собирались снова в назначенном месте и начинались танцы.

Старые вельможи делали торжественные выезды в праздничные дни, соревнуясь в богатстве и блеске экипажей, убранстве лошадей, одеждах сопровождавших слуг и форейторов. Многие из них порой участвовали в бегах, петушиных боях, а кое-кто устраивал жестоко-дикое зрелище: травлю медведя, когда несчастного косолапого сажали на цепь и пускали на него свирепых сильных собак, рвавших скованного в действиях цепью медведя на куски. Устраивали кулачные бои, голубиную охоту.

Из писем М. Вильмот следует, что отношения между Е. Дашковой и А. Орловым не были в 1803 г. столь нелицеприятными, как представлены они в записках самой княгини. В письме из села Троицкого она сообщает: «Русские очень любят новинки, и наш танец стал настоящим криком моды. Что касается русских народных танцев, то они очень хороши, особенно один, под названием „цыганочка“; это самое яркое и колоритное зрелище, какое мне только приходилось видеть. Когда мы вернемся в Москву, княгиня Дашкова попросит графа Орлова устроить бал (таким образом мы, вельможи, оказываем честь своим друзьям). Дочь графа — девица весьма достойная, к тому же прославленная танцорка, вот там-то я и увижу все настоящие русские танцы в самом лучшем исполнении» [16, 233].

Вспоминая празднование Масленицы 1804 г., М. Вильмот записала в дневнике: «Выставить для обозрения экипаж, всевозможные украшения, туалеты — вот цель… увеселительной поездки на Масленице. Особенно блистали купчихи. Их головные уборы расшиты жемчугом, золотом и серебром, салопы из золотного шелка оторочены самыми дорогими мехами. Они сильно белятся и румянятся, что делает их внешность очень яркой. У них великолепные коляски, и нет животного прекраснее, чем их лошади. Красивый выезд — предмет соперничества… Мы обменивались поклонами и улыбками с проезжающими во встречных экипажах знакомыми. Прелестная графиня Орлова была единственной женщиной, которая правила упряжкой, выполняя роль кучера своего отца. Перед их экипажем ехали два всадника в алом; форейтор правил двумя, а графиня — четырьмя лошадьми. Они ехали в высоком, легком, чрезвычайно красивом фаэтоне, похожем на раковину».

В одном месте М. Вильмот пишет, что Екатерина Романовна собиралась просить графа устроить бал с целью показать своей второй дочери, как называла Марту княгиня, танцы в исполнении Анны Алексеевны. В другом месте она говорит, что Орлов якобы сам хотел слышать мнение княгини о своей дочери, что и явилось причиной приглашения ее на бал. Возможно, было так: Дашкова через посредника замолвила слово, и никогда не считавшийся злопамятным граф Алексей, проявив галантность, решил приехать к ней с приглашением сам.

Говорили, что на закате своей бурной жизни Алексей Григорьевич надеялся, что Дашкова будет способна оказать благотворное влияние на воспитание его любимой дочери, выросшей без материнского внимания. И вот он посещает княгиню в ее доме в сопровождении Анны, прислуги и карлика. Екатерина Романовна встречает графа, тот целует ее руку и просит нанести визит в его «скромный дом». Дашкова произносит фразу, похоже, заготовленную на этот случай заранее: «Так много времени утекло, граф; мир, в котором мы жили, так переменился, что настоящая наша встреча походит скорее на свидание на Страшном суде, чем на возобновление знакомства; и этот кроткий ангел (княгиня целует Анну), соединяющий нас в эту минуту, дополняет нашу мечту».

Бал состоялся на стыке 1803–1804 гг., а Анна Алексеевна привела в искренний восторг молодую ирландку: «…мы побывали на великолепном балу у графа Орлова, который был устроен в русском стиле, что мне больше всего понравилось. Бал, как всегда, начался „длинным полонезом“ (что больше походит на прогулку под музыку), затем мы танцевали несколько контрдансов, в промежутках между которыми графиня Орлова исполняла танцы — по красоте, изяществу и элегантности прекраснее всего, что мне когда-либо приходилось видеть (даже в живописи). В сравнении с грациозной красотой графини Орловой фигура леди Гамильтон, безусловно, показалась бы грубой; право, не грешно бы запечатлеть на полотне естественность и свежесть прелестной графини. Каждое ее движение в танце с шалью было образцом изысканной красоты… За ужином дамы занимали одну сторону стола, мужчины — другую. Напротив меня сидели князь Дашков и мистер Маккензи. Нам было чрезвычайно весело и приятно. Во время ужина молодая рабыня (господи, прости, но это правда!) играла на гитаре и пела. Она исполняла песню весьма оригинально… Я была в восторге. Затем в сопровождении балалаек пел небольшой хор. Вдруг раздалась ружейная пальба, загремела военная музыка, и все сразу умолкли. Гости пили за княгиню Дашкову, поскольку бал давался в ее честь. Вторично прозвучал салют, присутствующие стали пить за графа Орлова. При третьем залпе все встали из-за стола, граф пошел в полонезе с княгиней, и бал продолжался. Крепостная девушка еще раз пела и танцевала. Обычно чувства, выраженные в народных песнях, крестьянки изображают жестикуляцией и пантомимой. Это выглядит очень интересно и необычно. Как только княгиня уехала, граф Орлов прямо и недвусмысленно велел всем идти по домам…» («Heraus!») [16, 240].

«На балу у графа Орлова я видела, или, лучше сказать, слышала, роговую музыку. Музыкальная пьеса исполнялась на 40 рогах. Для такого оркестра необходимо иметь 40 исполнителей, потому что каждый рог издает только одну ноту. Судите же сами, какова в этой стране ценность человека и сколько крепостных у этой семьи, если можно держать такое количество людей, единственное назначение которых — дуть в рог». На этом балу граф казался счастливым.

Превратное впечатление о «единственном назначении» крепостных оркестрантов сложилось у М. Вильмот в результате поверхностного знакомства с их жизнью; в свободное от репетиций и выступлений время они занимались обычной для всех прочих крепостных работой. Вряд ли чувствовала себя рабыней и крепостная артистка, певшая под гитару. Известно, что братья Орловы ценили умелых и добросовестных людей — мастеров своего дела и заботились о них.

Любопытно, что в период времени с февраля 1804 по октябрь 1805 г., Дашкова по просьбе сестер Вильмот писала свои «Записки», в которых А. Орлов изображен, мягко говоря, в не очень выгодном свете. Екатерина Романовна не смогла объективно оценить качества Алексея Орлова, мешали присущие ей тщеславие и даже заносчивость, но надо отдать должное этой выдающейся женщине, в течение ряда лет руководившей работой двух российских академий и оставившей России из глубины двух веков слова, которые нужны сегодня, как, может быть, никогда прежде: «Просвещение ведет к свободе, свобода же без просвещения породила бы только анархию и беспорядок. Когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они будут достойны свободы, так как они тогда только сумеют воспользоваться ею без ущерба для своих сограждан и не разрушая порядка и отношений, неизбежных при всяком образе правления». Вряд ли Екатерина Романовна намекала на крепостное право, она имела в виду общий уровень культуры и просвещения, без которых существование цивилизованного общества невозможно.

Граф Алексей Орлов до последних лет жизни сохранял огромную физическую силу, о чем свидетельствует М. Вильмот в письме, датированном 4 марта 1806 г.: «Вечером мы побывали на концерте у княгини Хованской. Там собралось большое общество, весь цвет московской знати. Китти (сестра Марты. — Л.П.) была несказанно довольна, что увидела графа Орлова и его дочь… О его необычайной силе ходят легенды, и одна история случилась как раз этим вечером. Князь Хованский, огромный, толстый, коренастый человек, сама вежливость и воспитанность, провожал графа Орлова из концертного зала в другую комнату. Граф возражал, что тому не стоит так беспокоиться, князь Хованский упорствовал. Граф тоже настаивал на своем, как вдруг, внезапно остановившись, заявил князю Хованскому, что если тот не хочет вернуться на концерт, так он его отнесет, и тут же, ухватив князя за воротник, оторвал его от земли. Удовольствие было всеобщим, а больше всех доволен был сам князь, который вернувшись, хвастался перед всеми и каждым подвигом князя Орлова. Говорят еще, что, будучи молодым, граф скручивал в трубочку серебряные тарелки, как будто это листок бумаги, который собираются использовать как зубочистку, а потом разворачивал их так же легко, как я вожу пером по бумаге. Он безо всякого труда мог согнуть пополам две лошадиные подковы и т. п.» [16, 334].

В 1806 г. под влиянием агрессивных действий Наполеона в российских губерниях по указу Александра I начало формироваться «земское войско» (милиция). А. Орлову было предложено возглавить область, состоящую из нескольких губерний. Семидесятилетний граф, «несмотря на всю тяжесть такового препоручения, принял оное как истинный друг Отечества, с неложной радостию, надеясь новою своею ревностию к общественным пользам заслужить вящую благодарность и без того уже удивляющихся ему сограждан его». Принявший на себя ответственность за дееспособность земского ополчения, граф предпринял ряд действенных мер по формированию военной милиции, жертвовал свои средства для осуществления этой цели. И не его вина в том, что общему земскому ополчению не суждено было показать себя в деле, оно было распущено.


Что же случилось в Ропше? | Орлы императрицы | Кончина