home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Крот

Непременно нужно вырвать эти волоски единым разом и тотчас же сжечь, а не то они смогут причинить еще немало всяческого вреда.

Э. Т. А. Гофман

И мир без Вас, мой друг, теряет смысл и форму, пожалуйста, гоните прочь того, кто черной тенью высится за Вашими хрупкими плечами, кто застит золотые Ваши глаза, ангел мой. Я Вам хотела бы в подарок весь мир отдать. И журавлей, и небо над Парижем, и тяжкий запах джунглей, и свежей сдобы аромат, и все закаты и восходы, но у меня есть только я, возьмите, может, пригодится.


Мишель критически осматривает написанное, поправляет перо в ручке. Плохо. Слишком торжественно, слишком много от молитвы, слишком похоже на плохие стихи. А так?


Друг мой, в волосах Ваших запуталась луна, а крылья цвета воронова крыла опущены долу…


Нет, выспренно. А если…

Снизу раздается шум. Нехороший такой шум. Хлопают двери, что-то вскрикивает мадам Фонтенэ, экономка. Снова хлопает дверь, потом голос Филиппа: «Папенька, вы нездоровы?» Невнятное бурчание и снова удар двери о косяк. Тяжелые шаги по лестнице. Этот ретроград и пошляк опять за свое. Мишель откладывает в сторону письмо, но не прячет. Какого черта, думает она. Я современная женщина, а не сексуальная рабыня. Он должен в конце концов уяснить…

– Ты жила у этого козла?! Всю неделю, пока я был в Ливерпуле?! – с порога кричит Макс. – Ты опять жила у этого прыщавого ублюдка?! Совесть у тебя есть?!

Мишель сидит на постели и смотрит снизу вверх. Спокойно смотрит. Оценивающе. Макс не такой уж плохой, думает Мишель. Он талантливый. И добрый. И меня любит. И Филиппа. И прислуга от него без ума. И мама тоже. Но боже мой, боже мой. Вот он стоит, такой здоровенный, толстый, шея – во, морда от ярости пунцовая… И акцент. Когда Макс злится, он говорит с этим жутким русским акцентом. И он ведь совершенно ничего не понимает. Ни-че-го. Я могу ему три часа рассказывать про Антуана. Три дня. Три года. Про то, что я ему необходима. Он пропадет без меня, он слаб и нежен, он редчайший цветок, чудо Господне; когда Антуан дрожит ресницами – это же словно сквозь витражи храма… Как можно не любить чудо? Он просто не понимает… Но я ему сейчас объясню. Он же хороший. И любит меня. Ну – как умеет.


– Максимилиан, – говорит Мишель очень тихо. – Максимилиан, вы ведете себя как дикарь, прислуга слышит. Филипп будет плакать. Пожалуйста…

Макс, осекшись, замолкает и смотрит на нее, тяжело дыша. От него пахнет зверем, рубашка расстегнута, большое крепкое брюхо ходит ходуном.

– Ты просто скажи, – Макс уже не кричит, он говорит хрипло и просительно, – ты просто скажи: ты хочешь к нему уйти? Ты его любишь? Он тебя любит? Ты уходишь?

Мишель улыбается глазами. Какой он все-таки смешной, Макс.

– Нет, Макс. Я люблю тебя. Ты мой муж, я тебя люблю. И Филиппа. Но… Скажи, ты веришь в Бога?

Не дождавшись ответа, Мишель продолжает:

– Вот представь себе, что ты видишь перед собой Бога. Ну, поверженного Бога. Бога в слабости. Умирающего. И только ты его можешь спасти. Словно… как у этого датчанина? Ну, ты еще вчера вечером Филиппу читал?

– Андерсена, – автоматически отвечает Макс.

– Ну да. Помнишь, у него эта крошечная девочка – Дюймовочка – нашла ласточку?

Макс вдруг начинает истерически смеяться. Ну все лучше, чем кричать в голос

– Это ты-то, – сквозь смех бормочет Макс, – это ты-то Дюймовочка?

Мишель оглядывает себя с ног до головы, и ей становится ужасно смешно. Дюймовочка. Шесть футов ровно и щедрое декольте.

– Я тебя люблю, – сквозь смех шепчет она. – Ты самый лучший Макс на свете.

– Подслеповатый только, – смеется Макс, – прям как крот.

– Ага, ага, – подхватывает Мишель, – и шерстяной. Иди-ка сюда.


А потом, думает Макс, она попросила пахитоску. Лежала себе, непристойно раскинувшись. Голая, длинная, вся гладкая, как масло, курила, отставив локоть. Потрясающе красиво. Дым завивался вокруг нее кольцами, как на новомодных картинках какого-нибудь Мухи. И еще она говорила. О том, что они современные люди (Макс благоразумно согласился), о том, что должно быть в жизни каждого человека нечто выше и чище, чем обычные семейные отношения (ну, допустим, ответил он осторожно). И приводила примеры – про американских миллионеров, которые содержат жену и любовницу, и все довольны, про испанских монахинь, которые служат Господу в госпиталях, про художников, про композиторов.

Макс, удивленный таким поворотом событий, спросил, при чем тут композиторы. И по глупости даже напомнил, что он и сам-то…

Ты не понимаешь, отмахнулась Мишель, ты очень талантлив, да, но… Это земной талант, понятный. А когда слышишь «Вальс золотой реки», то словно… словно… Это совсем нездешнее что-то. И он такой, знаешь… словно ребенок, словно наш Филипп. У него, знаешь, если прищуриться, то вокруг головы…

Этого Макс уже вынести не мог и резонно заметил, что кроме ресниц и этого вокруг головы у Антуана морда в прыщах, нет голоса и одна нога короче другой на три дюйма. И чего он, Макс, не понимает, почему все парижское общество пребывает в такой эйфории по поводу «Вальса золотой реки». Там использована простейшая гармония и одна из моцартовских тем, написать нечто в этом роде может и обезьяна. Мда, сокрушался Макс. Про обезьяну, пожалуй, лишнее. Вышло так, словно я завидую.


Антуан де Сент-Обэр был последним увлечением парижского общества. Антуану писали стихи и посвящали музыкальные пьесы. Поэтический образ Антуана витал над Парижем – он так точно ложился на популярные нынче увядающие лилии и лунные дорожки. Юный, хрупкий, гениальный, смертельно больной. «Вальс золотой реки» гремел из каждого окна, даже шарманщики сменили барабанчики с извечным «Сурком» на мелодичное «Тарататам-та-там, та-там…». Винсент д’Эбре выставил в Салоне триптих «Антуан и Ангел Смерти», где Антуан, бледный и поверженный, прятался от Ангела за серебристым меховым пледом – виден был лишь точеный профиль и бессильная рука, свешивающаяся с подлокотника волтеровского кресла. В пику Салону Гийом Поллен устроил целую выставку своих работ, посвященных Антуану, – на одной из них месье де Сент-Обэр был изображен с золотыми крыльями, на которых порхал над земной юдолью, словно бабочка-переросток, на другой представлял собой грозовую тучу, несущуюся на Париж с очевидной целью очистить его от скверны материализма и вернуть в лоно духовности.

Но особенно на Антуане помешались парижские дамы. Пожилые девы и циничные проститутки, стриженые феминистки, почтенные матроны, школьницы, гувернантки, зеленщицы, графини, няньки… Весь город внезапно наполнился вздохами. По утрам у дверей фамильного дома Сент-Обэров на рю де Шантильи копились горы букетов и корзин с лилиями (любимые цветы Антуана), эйнемовские жестянки с шоколадом, вкусно пахнущие сквозь вощеную бумагу, перевязанные ленточками жареные поросята, баночки с вареньем из роз, пакетики кофе, жестянки трубочного табаку, альбомы для записи нот в кожаных, тисненных золотом переплетах, ароматные свечи и конверты, конверты, конверты. В конвертах были стихи, признания в любви и чеки.

Время от времени Антуан выбирал из груды конвертов один и писал ответ. Он прекрасно писал. Ответное письмо было напоено сладчайшим ядом – смесью лести, невысказанных перспектив неземного блаженства, нежности и очаровательной детской невинности. Антуан, судя по этим письмам, был сущим дитятею в любых бытовых вопросах, и от строк веяло той же застенчивой беспомощностью, какой природа столь щедро наделила детенышей зверей и людей. Явное следствие естественного отбора, хмыкнул Макс, сторонник дарвиновской теории. Ни одна самка не обидит детеныша, если у него розовые пяточки и пушистые ресницы. Циничный мужик этот английский доктор. Но какой умный.


С избранной дамой завязывалась нежная переписка. Если дама оказывалась с перспективой (скажем, она была богата, или знатна, или вхожа в известный салон, или у нее в лавке была особенно вкусная сдоба) – переписка становилась все нежнее и нежнее. Таких дам обычно было несколько, и каждая считала себя единственной. Макс, будучи здравомыслящим и очень добрым человеком, читал десятки этих писем: к нему приходили посекретничать юные родственницы и подружки Мишель, плакали, благодарили за носовой платок, вытирали нос, советовались, как быть дальше. Внешность его располагала к откровенности – Мишель не раз, смеясь, замечала, что ему бы очень подошла карьера священника. Только не католического, хихикала она, а вашего, знаешь, такой здоровый, пузатый, весь в золоте, с вот такущим крестом. И рожа красная. А я, она мечтательно заводила глаза, я была бы попадьей! И у нас был бы не один Филипп, а куча детишек… Матушка… как по-русски «Мишель»?

Михалина, бурчал в ответ Макс. Но это малороссийское имя, а в России такого нет. Ну, нет так нет, покладисто отвечала Мишель. Я бы сменила имя, раз так. Была бы матушка Параскева, – по-русски она говорила ужасно смешно, с неправильными ударениями и картавя. Макс от этого таял, так что хоть на хлеб мажь. И выкопала же откуда-то эту Параскеву, ну и имечко.


И вот. Пару месяцев назад Мишель получила письмо от господина Сент-Обэра. Представляешь, говорила она, иронически подняв бровь, он пишет мне: «Милый неведомый друг». Нет, ты представляешь? Смешной какой мальчик, надо написать ему что-нибудь в ответ, нельзя обижать слабых. И потом, он все-таки гений…

А я? – дразнил ее Макс. Я тоже гений. Слабый и ранимый. А Мишель в ответ вдруг вся как-то подобралась и улыбнулась. Тихо так улыбнулась, тайно, словно беременная Мария. И ему бы тогда заметить эту улыбочку, эти полуприкрытые глаза, ему бы увезти ее подальше, к морю, на корабле каком-нибудь, чтобы солнце, и кружевные тени, и устрицы в прибрежном кафе, и променад в Ницце. А он проморгал. Болван. Макс даже зубами скрипнул от злости на себя. Идиот. Решил, что она играет, дурака валяет. И потом, когда находил в спальне обрывки писем, и потом, когда вдруг Анжелина пришла на кофе как-то после обеда, а Мишель, по собственным словам, к Анжелине же в гости уехала прямо с утра, он только посмеивался: эк ей голову вскружил сопляк этот худосочный, прямо как молодая.

А кстати, не такой уж он и худосочный, перебил сам себя Макс. Вполне такой мужчина в теле, только роста маленького очень. И плечики узкие. И чем он, собственно говоря, болен? На вид румяный такой, круглая розовенькая мордашка, хорошенький, действительно ровно херувим. С прыщами, правда. Небось от шоколада. Ну и хромает, да. И голоса почти нет, хрипит только, как клошар на мосту. Поэтому ходит с тяжелой тростью, прыщи на подбородке прячет в шелковый шарф до полу и в основном молчит и смотрит со значением. И еще не разрешает себя фотографировать. Вообще. Никогда. Никаких дагерротипов, говорит, обет такой дал.

Убил бы, неожиданно закончил Макс поток невеселых мыслей. Он доехал до каменного особняка на углу, расплатился с извозчиком и поднялся по ступенькам.

– Месье Джонатан че-то перетирает с клиентом. Вы идите покуда в гостиную, промочите горло, он его быстро выставит.

Джонатан притащил дворецкого с собой. Прямо из Техаса. Хорошо еще, что Билл не сморкается в занавески. А мог бы.

– Спасибо, Билл. Как твои дела?

– Да все то же, мистер Макс. СОС, как у нас говорят.

– Что, совсем скверно?

– Нет, вы не поняли. – Билл заржал как конь. – СОС – это сэйм олд шит.[2] Смешно, правда?

– Очень, – вежливо согласился Макс

Он прошел в гостиную, взял из рук Билла щедрую, почти с горкой, порцию неразбавленного виски, уселся в изумительно удобное джонатановское кресло у камина, залпом выпил стакан и позвонил в колокольчик.

– А нельзя ли повторить?

– Уууу… – понимающе протянул Билл. – Что, совсем ваша хозяйка чудит?

Боже мой, подумал Макс. Не хватало еще, чтобы меня жалела прислуга.

Билл как ни в чем не бывало плеснул вторую порцию и продолжал:

– Они как с ума посходили с этим козлом вонючим. Вот моя Пегги. Вот казалось бы. Ведь в трактире отпахала пять лет, уж считай никаких девичьих грез. А ведь туда же!

Макс подавился виски. «Девичьи грезы» из уст Билла звучали совершенно непристойно.

– А что, он ей тоже пишет?

– Ну а то. Еще как. А она, дурында, ему каждый день шлет жареного поросенка и три бутылки шампанского из магазинной кладовой, да не с верхнего ряда, а с нижнего, где дорогое пойло хранится. И так уж два месяца. Я ей говорю, по миру пойдешь с такими делами, дура ты, таких, как ты, у него пучок на пятачок.

– А она? – Максу и в самом деле было интересно.

– А она, знаете, мистер Макс, – Билл пощелкал пальцами, пытаясь извлечь из своего небогатого запаса нужное слово, – она так… улыбается… растроганно, во. Ровно богоматерь или монашка какая. Тьфу, пропасть! – Билл огорченно рубанул по воздуху сжатой в кулак пятерней. – Простите, мистер Макс, наболело. Пойду я. Спасибо вам, выслушали.


– Ну что, рогоносец хренов, пожаловал к доброму дядюшке Джонатану? – еще с лестницы пробасил Джонатан. Сердиться на Джонатана было невозможно.

Когда он вошел в комнату, досуха обглоданный тропическим солнцем, гибкий, усатый, как кот, с кривой усмешкой, и уставился на Макса смеющимися глазами, Макс понял, что все будет хорошо. Сейчас Джонатан вытащит из рукава какое-нибудь подходящее к случаю чудо, и наваждение рассеется, Мишель придет в себя, и мерзкий карлик Сент-Обэр никогда больше его не потревожит…

– Ты на меня смотришь, словно ждешь, что я кролика из рукава вытащу, – проворчал Джонатан. – Садись. Налей себе, нам есть что отпраздновать.

– Ты нашел?

– Ну а что бы мне не найти? Правда, пришлось пару человек нанять, там внизу, в графе накладных расходов, поглядишь. Но, – Джонатан положил невесомую сухую руку на Максово плечо, – поверь мне, материал того стоит. Вот, для начала… – Он вытащил объемистую папку, открыл на первой станице. – Это summary, краткий отчет. Полюбуйся, кто такой наш голубчик.

Джонатан откинулся в кресле и закурил.

– Не стесняйся, читай сейчас. Я хочу посмотреть на твое выражение лица. Что-то мало вокруг в последнее время счастливых людей. Хочу больше.

Из отчета явствовало, что господин Сент-Обэр на самом деле незаконный сын городского башмачника из Риги по фамилии Тухес (Макс нервно хрюкнул), а звали его Исай. Изя Тухес, господи спаси. Изя прославился на просторах Российской империи как карточный шулер и любитель курсисток, бежал, был пойман, совратил начальника жандармского отделения в Алматы, тот оставил семью, бежал вместе с карликом в странноприимный Амстердам, где совратитель очень быстро избавился от любвеобильного жандарма.

Интересно как, подумал Макс; он надеялся, что алматинский похотливец жив-здоров и вернулся к женушке. Вот она ему накостыляет!..

Избавившись от любовника, Изя пару лет занимался карточной игрой и в конце концов выиграл в карты сент-обэровский титул. Юридически все было оформлено как усыновление. Однако мадам де Сент-Обэр, узнав о случившемся, ушла от мужа и осталась жить вместе с карликом на положении экономки.

Макс оторвал глаза от бумаги. Джонатан ухмылялся во весь рот.

– Прочитай третий снизу абзац, тебе понравится.

Макс, не веря глазам, прочел: «Что же касается „Вальса золотой реки“, благодаря которому Антуан де Сент-Обэр и стал известен в Париже, то мелодически это произведение – точная калька с народной клезмерской танцевальной мелодии „Ой, Шлоймэлэ“, часто исполняемой на еврейских свадьбах в центральной Европе».

А ведь я чувствовал, удивленно подумал Макс, ведь это же очевидно, вот это «Ай, нэ-нэ, ай, нэ-нэ» – ну конечно, это еврейский вальс! Музыкант, называется! Хорош, ничего не скажешь. И ведь никто не догадался… Заворожил он нас, что ли?

– Прочитал? – Джонатан потянулся и положил перед Максом конверт. – А теперь посмотри вот это. Удивишься, зуб даю. Последний.

В конверте были фотографии, не очень резкие, явно сделанные втайне от модели. На них был изображен скособоченный карлик с брюзгливым, капризным личиком. Макс очень долго не мог понять, зачем вообще ему смотреть на этого уродца. А потом понял, что рассматривает фотографии Антуана. Ему вдруг стало очень холодно в жарко натопленной гостиной.


– Меня не спрашивай, я сам не знаю, – сразу предупредил Джонатан. – Всякое бывает.

– Крестная мать, добрая фея, – криво улыбаясь, процедил Макс. – Налей-ка мне.

– В общем, – подвел итог Джонатан, – вот что я думаю. Как это у вас про зайца с яйцами? Ну – утка там, все дела… Еще в Русских сезонах чувак картинки привозил симпатичные такие. Яйцо, иголка…

– Да, я понял, – очень тихо ответил Макс. – Иголка в яйце, яйцо в утке…

– Во-во. Я, друг мой, понятия не имею, что в этих фотографиях. Но не будь я Джонатан Стингрей… Иди в газету, Макс. И все кончится.

Макс достал перо, чековую книжку, выписал чек, спросил:

– Ты уверен, что это именно та сумма?

– Уверен, – отмахнулся Джонатан. – Я устал от того, что ты сам не свой, что Билл мне вместо чая приносит крем для бритья, что женщины перестали со мной кокетничать в опере… Я хочу нормальной жизни. Иди в газету, Макс. Слушай, у меня сейчас клиент. Хочешь, подожди меня тут, а потом пойдем пообедаем? Я заслужил обед, как ты считаешь?

Джонатан засмеялся оперным басом и неуловимым, кошачьим движением вскочил с кресла, прихватил какие-то бумаги, шагнул к двери.

– Я быстро! – донеслось уже из коридора.

Макс придвинул кресло поближе к камину, налил себе еще виски. Все кончится, думал Макс. Все будет по-прежнему. Мишель поймет, что молилась на карлика по фамилии Тухес. Он представил себе лицо Мишели, читающей утреннюю газету.

Успокойся, сказал он себе строго, она никогда не узнает, что это сделал ты. И в конце концов, если его не остановить, он принесет еще много бед.


«Когда у него дрожат ресницы, – вспомнил Макс слова Мишель, – это словно луч солнца сквозь витражи в храме».

И бросил папку в огонь.


* * * | Жили-были. Русские инородные сказки – 7 | cледующая глава