home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Коренные северяне как промышленные рабочие

Коллективизация и культурная революция считались необходимыми условиями успешного строительства социализма и великими достижениями первой пятилетки, но для большинства активистов социализм означал светлое будущее, а светлое будущее означало индустриализацию. «Великий перелом» был скачком из деревянного (или каменного) века в век тяжелой индустрии, и революционеры, собранные в гигантские коллективы на гигантских промышленных стройках, «закаляли» себя и всю страну под руководством кремлевского человека из стали. В иконографии того времени коллективизация «сонных» крестьян и отсталых нерусских народов была актом героического самопожертвования; труд в промышленности был честью и привилегией.

У индустриализации было два измерения. Она должна была принести социализм в Россию и привести Россию в Азию. Географическое разделение труда должно было стать справедливым и рациональным, а восточные окраины — перестать быть колониями Центра. Мечты о развитом социалистическом обществе включали планы поднять таежную целину и взломать льды Северного морского пути. Неудивительно, что буржуазные инженеры, обвинявшиеся во вредительстве и саботаже, оказались виновными в попытках остановить движение промышленности на Восток «под предлогом» реализма, практичности и экономии средств{1059}.

В годы первой пятилетки это движение было относительно скромным, но достаточно заметным, чтобы произвести впечатление на местное население{1060}. 1928 год стал временем создания Комсеверопуги, государственной акционерной компании по экономическому развитию побережья Северного Ледовитого океана. Она занималась добычей графита на Курейке и добычей графита и угля на Нижней Тунгуске, но ее основной задачей был импорт твердой валюты посредством экспорта северного леса с Оби и Енисея в Западную Европу. К концу первой пятилетки в Комсеверопути работало приблизительно 40 тыс. человек{1061}. На Камчатке большой рыболовецкий концерн (АКО) разместил 3166 семей постоянных поселенцев и доставлял около 3000 дополнительных рабочих в год{1062}. На приисках и лесоповалах Колымы использовали добровольцев, ссыльных, беженцев от коллективизации, а со временем — практически исключительно лагерных заключенных{1063}. В Нарымском округе 47 тыс. ссыльных крестьянских семейств (около 196 тыс. человек) были направлены на лесозаготовки, в рыболовство, на разведение лошадей и выращивание зерновых и картофеля{1064}. В целом за период с 1926 по 1932 г. на Север прибыло около миллиона переселенцев{1065}.

Малые народы не учитывались в новых планах, но, очевидно, должны были гостеприимно встретить приезжих и предложить свою помощь. Согласно эвенкийскому делегату областного съезда Советов,

мы, трудящиеся туземцы, будем и обязаны более добывать пушнины, нужно научиться добывать рыбу так, чтобы помимо удовлетворения своих потребностей было что вывозить за пределы округа, надо туземцам привыкать работать на шахтах Комсеверопути; этим самым мы явимся помощниками в деле строительства страны… Правильно делает советская власть, начав горные разработки, приступив к сложному делу, которое не могли бы выполнить туземцы своими силами и которое явится полезным делом для государства и для туземцев как дающее новые источники доходов и заработков{1066}.

В целом новые промышленные предприятия были малопривлекательны для охотников и собирателей. Как сказал один получивший российское образование тофалар, «тофаларцы в работах на приисках участия еще не принимают ни как рабочие, ни как разведчики. Недрами гор они не интересуются»{1067}. Русские, которые интересовались недрами земли, не всегда были желанными гостями. Коркодонские эвенки отказались служить проводниками у групп геологов, заявив: «Горы наши, камни наши, река наша — нечего им ехать и смотреть»{1068}.

Но геологи ездили и смотрели, и так же поступали многие геодезисты, шахтеры и поселенцы. Вокруг золотодобывающего центра в бухте Нагаева новопоселенцы убивали оленей, грабили продовольственные запасы и выжигали тайгу, вынудив кочевников уехать, а местную культбазу — закрыться{1069}. На дороге Дудинка — Хатанга местных долган, ненцев, эвенков и нганасанов заставляли перевозить государственных чиновников и коммерческие грузы. Поездка в оба конца занимала от трех с половиной до четырех месяцев во время зимнего охотничьего сезона, и с 1930 по 1932 г. удельный вес людей, вовлеченных в перевозки, возрос с 41 до 71%. В тот же период количество оленеводов сократилось почти до 46%{1070}.

У эвенков Нижней Тунгуски отобрали оленей, а население Камчатки в результате оптовых операций АКО лишилось рыбы{1071}. На Оби 14% всех коммерческих рыболовов были ссыльными, а 70% — крестьянами, завербованными в южных регионах{1072}. На золотых приисках Витимо-Олекминского района ссыльные составляли 50% рабочей силы{1073}. Туземцам приходилось уступать место пионерам индустриализации — иногда буквально в своих собственных домах. Из 196 тыс. «кулаков», высланных на север Тобольского края, 33 тыс. оказались в Березовском и Сургутском районах. «Завезенные кулаки были разбросаны где попало, там, где уполномоченному рыбтреста показалось подходящим поставить тоню, или там, где уполномоченному лесзаготхоза приглянулось начать лесоразработку»{1074}. Некоторых из них летом размещали в зимних землянках хантов, а с приходом зимы переселяли в хантыйские летние чумы — «без всякого учета интересов туземцев» (не говоря уже о жизни ссыльных){1075}. Согласно одному отчету, «спецпереселенцы[91] в своей массе не только утесняют трудящихся туземцев путем захвата угодий, жилищ, но и заражают их всевозможными инфекционными болезнями: сыпным тифом, дизентерией, скарлатиной и т.д., чрезвычайно трудно переносимыми туземным населением, о чем свидетельствует высокий процент заболеваемости и смертности»{1076}.

Перемены, связанные с соседством золотого прииска, описывал тофаларский студент И. Тоболаев:

Были у нас и тяжелые случаи в нашем быту. Вот, например, один комсомолец, молодой парень, был в городе и заразился половой болезнью. Заразился сам да заразил ею еще ряд девушек. Когда мы это обнаружили, стали лечить больных, а этого комсомольца будем судить со всей строгостью показательным судом. Это первый случай, когда половая болезнь занесена в наш тофаларский народ.

Минувшей осенью произошло еще одно небывалое в нашем районе событие. Один парень во время сбора кедровых шишек изнасиловал девушку. Этого у нас никогда не было. Этот случай возмущает наш молодняк и стариков. Мы встали на путь опять-таки показательного суда, чтобы разъяснить и искоренить подобного рода зло с корнем.

Была у нас еще одна неприятность. Живем мы тихо, вино у нас запрещено пить, ни драк, ни воровства не знаем. Был у нас, однако, при тузсовете милиционер из русских, больше для формы, чем для надобности. Вот он-то сам и доставал с золотых приисков или откуда еще водку и пьяный производил беспорядок. Мы его судили за это в суде показательным судом{1077}.

Показательные суды не очень сильно помогали. Вскоре четырнадцать (из 439) тофаларов умерли от алкогольного отравления{1078}.

Комитет Севера оказался в трудном положении. Из всех отчетов явствовало, что малые народы нуждаются в защите, причем в большей степени, чем когда-либо прежде. В который раз формулируя традиционную политику Комитета, Скачко предупреждал, что массовая колонизация и ускоренное промышленное развитие «могут повести к уничтожению народов Севера, этих лучших использователей северной природы»{1079}. Но массовая колонизация и ускоренное промышленное развитие были официальными догматами веры, и их следовало принимать как данность. «Конечно, никто не собирается утверждать принцип “Север для северян”»{1080}.

Налицо было противоречие из числа тех, которые коммунисты любили называть диалектическими: с одной стороны, «бешено-бурное развитие производительных сил крайнего севера», с другой — «крайне отсталые народности, доставшиеся нам от прежнего режима почти что на ступени позднего неолита; народности… не успевающие в силу своей крайней отсталости следовать в хозяйственном и культурном развитии за общими бешено-быстрыми темпами строящегося социалистического общества»{1081}. В одном из главных официальных заявлений о «великом переломе» Сталин разрешил все сомнения относительно первой части уравнения. «Иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы! Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать»{1082}.

Означало ли это, что малые народы Севера «не могут быть немедленно включены в этот процесс», что они «отбрасываются в сторону»?{1083} Скачко и его товарищи из Комитета Севера так не думали. Предложенное ими решение состояло в безотлагательном претворении в жизнь политики национального районирования, старого проекта, осуществление которого постоянно срывалось из-за притока иммигрантов и нехватки топографов{1084}. Повышенный интерес к районированию был в равной степени уступкой неизбежности индустриального развития и попыткой положить ему пределы. Прежде всего это означало конец особого централизованного управления коренными народами Севера. Создание «национальных районов» ставило их в один ряд с прочими официально признанными меньшинствами и предназначало для них стандартное место в федеральной структуре. В терминологии Наркомнаца, проблему отсталости следовало решать путем присвоения северянам статуса полноправных национальностей. По словам Скачко, который одинаково горячо защищал обе части уравнения,

Советская власть ставит своей целью не сохранение народов Севера в их первобытном состоянии, в виде редких этнографических экспонатов, и не содержание их на роли иждивенцев государства на особо резервированных для них и отрезанных от прочего мира территориях, типа зоологических парков, но всесторонне культурно-национальное развитие и вхождение их в качестве равноправных (не только принципиально, но и фактически) членов и активных строителей социалистического хозяйства{1085}.

Создание национальных районов должно было убедить правительство в том, что никто не просит об особом отношении или о снижении «бешеной скорости». Оно должно было, по обещанию Смидовича, привести «к решительному подрыву унаследованного от прошлого отъединения малых народов Севера от остального населения на Севере», связать «эти народы со всеми другими народами СССР в деле социалистического строительства»{1086}.

В то же самое время руководители Комитета явно надеялись на то, что создание новых автономных районов обеспечит народам Севера некоторую степень защиты или хотя бы возможность планирования. Районирование должно было сопровождаться земельной переписью и распределением охотничьих и рыболовецких угодий по этническому принципу. Коренное население следовало отделить от некоренного, а там, «где необходимо», новоприбывшие подлежали выселению{1087}. (Эти меры должны были стать торжеством ленинской национальной политики, а не рецидивом антииндустриального «народничества».) Внутри районов малые народы должны были включаться в экономическое развитие: осторожно, постепенно и в плановом порядке. Главным опасением Скачко была не индустриализация сама по себе, а растущее применение труда некоренного населения. С его точки зрения, овладение новыми навыками было трудаой, но выполнимой задачей; полное выпадение из сферы государственной экономики означало верную смерть. «Развитие промышленности и сельского хозяйства на отсталых окраинах без вовлечения в процесс развития местного населения — представляет не социалистический, но капиталистический метод колонизации»{1088}. Чтобы социалистический метод увенчался успехом, малые народы Севера должны были научиться любить шахты, лесопилки и фабрики, но прежде всего они должны были стать более эффективными производителями продовольствия. Скачко, очевидно, исходил из того, что, поскольку на первых порах промышленных рабочих придется в любом случае привозить издалека, единственным способом предотвратить массовую иммиграцию русских был переход коренного населения на роль крупных поставщиков продовольствия. Чтобы достичь этой цели, хозяйство местных оленеводов должно было стать «рациональным», а это — в который раз — означало, что они должны учиться у «культурных кочевников» Швеции и Финляндии{1089}.

Никто не утверждал, что «крайне отсталые народы» в состоянии добиться всего этого сами. И вновь ключом к успеху были кадры: со временем — туземные, а пока — хорошо подготовленные и добросовестные русские. «Отсутствие организованного пролетариата из туземцев и слабость партийных организаций и советских органов требует хороших руководителей, знающих принципы ленинской национальной политики и имеющих опыт работы в национальных районах»{1090}. Недостаток таких людей был давней проблемой, но Комитет Севера не знал никакого другого способа справиться с ситуацией. Малые народы нуждались в руководстве, и не было иного выхода, как продолжать поиски хороших руководителей.

Наконец, чтобы районирование было эффективным, новые национальные районы нуждались в независимом финансировании{1091}. Это требование было основополагающим для членов Комитета: пока районы не будут напрямую (и щедро) субсидироваться из Москвы, о защите от поселенцев, культурных кочевниках, хороших руководителях и спасении от «разложившихся» местных чиновников не могло быть и речи. Успех всего начинания зависел от того, хватит ли у новых административных единиц денег, чтобы отстаивать интересы коренного населения (как их понимал Комитет Севера). Соответственно Комитет попросил Госплан и все наркоматы, занятые на Севере, о создании специальных северных отделов{1092}. Даже если создание новых административных структур привело бы к закрытию Комитета Севера, оставалась надежда на то, что системы планирования это бы не коснулось. У малых народов по-прежнему были бы высокопоставленные защитники — гораздо более сильные и влиятельные, чем Скачко и Смидович.

Районирование проводилось быстро и без особой предварительной подготовки. Перед лицом растущей иммиграции и промышленной экспансии Комитет действовал по принципу «все или ничего», и к концу 1930 г. на Крайнем Севере было девять национальных округов и восемь национальных районов{1093}. (Селькупы, кеты, саами и часть коренных обитателей низовий Амура были обойдены вниманием «в силу слабой изученности… [их] расселения и экономического тяготения».){1094} Родовые советы, очевидно несовместимые с новым территориальным устройством и насильственной коллективизацией, были тихо распущены и заменены оседлыми или «кочевыми» вариантами стандартных общесоюзных советов{1095}. Новые «Положения» не вступили в силу до 1933 г., но нет оснований полагать, что за их введением последовали перемены в реальной практике формирования административных единиц. В теории между тем перемена была разительной. Во много раз перевыполнив первоначальный план Комитета, малые народы Севера вступили в братскую семью советских народов «как равноправные участники социалистического хозяйства». Равноправные, но исключительные. Комитет по-прежнему существовал, и его руководители делали все, что могли, чтобы облегчить коренным северянам участие в социалистическом хозяйстве.

Впрочем, дело их (и тех и других) было плохо. По словам Смидовича, границы вновь созданных автономных единиц «проведены карандашом на карте, которая часто совсем не соответствует действительности… При отсутствии закрепления угодий за старым населением новые предприятия и группы населения располагаются часто уже на освоенных местах, и тем самым выбивая из колеи хозяйственную жизнь старых групп населения, туземцы часто оказываются в трагическом положении»{1096}.

Комитет продолжал возражать против внепланового вторжения людей и промышленности в места проживания коренного населения и требовал «ограничить ссылку социально опасных элементов в национальные округа» и «допускать отчуждение угодий трудового землепользования… лишь в исключительных случаях особой государственной важности»{1097}. К несчастью для Комитета, в разгар индустриализации все, что имело хотя бы отдаленное отношение к экономическому развитию, было делом особой государственной важности. Насколько московские плановики и провинциальные чиновники могли судить, государство не слишком беспокоилось о туземцах, коль скоро задания пятилетки выполнялись. А в заданиях пятилетки о туземцах ничего не говорилось. Как писал Скачко, «“людям цифр”, привыкшим обращаться с сотнями миллионов душ и миллиардами рублей, очень трудно понять большую политическую значимость мероприятий, относящихся к такой незначительной группе населения, и потому средств для них… обыкновенно не хватает»{1098}. Госплан и наркоматы отказывались создавать особые северные отделы, ссылаясь на то, что они работают не по территориальному принципу; Наркомзем утверждал, что у него нет ни времени, ни средств для того, чтобы заниматься туземными угодьями, и что в любом случае охота не входит в сферу его компетенции; Наркомфин игнорировал распоряжение правительства о повышении зарплаты местным сотрудникам Комитета, а чиновники Госплана ничего не знали о создании национальных районов, пока Скачко — год спустя — не оповестил их об этом{1099}.

В отсутствие финансирования из центра национальные районы и кочевые советы должны были полагаться на областные бюджеты. Результаты были до боли знакомы Комитету Севера. В Николаевске-на-Амуре коренные народы Севера составляли 48% населения, но получали лишь 12% бюджетных средств, а в Березовском и Обдорском районах ни в одном туземном совете не было платного секретаря (из-за нехватки денег и персонала). Государственные органы на уровне национальных районов либо не существовали вовсе, либо формировались по инициативе райисполкомов (а не национальных районов) в рамках заготовительных кампаний. Когда местных чиновников спрашивали о положении коренных народов, они указывали на Комитет Севера как на единственное учреждение, которое занимается этим вопросом. Порочный круг замкнулся. Признавая поражение, Комитет объявил, что единственным источником финансирования туземной администрации являются туземные налоги (на «кулаков»){1100}.

У хозяйственных руководителей было еще меньше причин обращаться за советами к Комитету. Они отвечали перед своими наркоматами, а наркоматам срочно требовались результаты. Соответственно,

местные работники ряда хозяйственных организаций не только не оказывают содействия укреплению органов национальной советской власти, но всячески стараются уклониться от контроля и руководства нацисполкомов, доходя иногда до их игнорирования. Проводя свою работу вне руководства советских органов, такие работники хозорганизаций допускали местами грубейшие искажения линии национальной политики партии{1101}.

Иными словами, они считали представителей северных национальностей незаинтересованными, неквалифицированными и неэффективными в качестве промышленных рабочих и крупных производителей продовольствия и полагали, что у них нет другого выбора, как «при заселении северных территорий считать их все сплошь свободными и неиспользуемыми и занимать под совхозы и поселение переселенцев, без строгого учета интересов народов Севера»{1102}. Рыболовов все чаще импортировали с юга, оленеводческие совхозы предпочитали колхозам и даже пушнину пробовали добывать в наскоро устроенных «заповедниках» силами наемных рабочих{1103}. Тем временем подготовленных кадров, которые могли бы помешать всему этому, видно не было. На Севере не хватало материальных стимулов, и даже самоотверженным энтузиастам индустриализации казалось, что там «“нет ничего интересного” — ни крупных промышленных предприятий, ни больших партийных организаций и т.д.»{1104}.

Таким образом, реализация плана Скачко не продвинулась дальше первого шага. То, что должно было стать формальной уступкой, стало смертным приговором для Комитета Севера и, как многие полагали, для самих туземцев. Возведение малых народов в ранг полноправных национальностей и наделение их административным равенством означало, что они больше не являются «крайне отсталыми». Комитету не оставалось ничего другого, как стать представителем «всей массы населения» новых территориальных единиц, в том числе своих давних врагов, которые жили за счет туземцев, и новых врагов, которые туземцев выживали{1105}. Как писал Смидович, бодро признавая поражение, «ходом советской жизни Комитет Севера превращен в Комитет содействия хозяйственному и соц.-культурному строительству на северных окраинах»{1106}.



Глава 8. СОМНИТЕЛЬНЫЕ ПРОЛЕТАРИИ | Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера | Север без коренных северян