home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Из рукописи

На коньках я научился кататься рано. Когда мне было лет пять-шесть, покойный дядя Федя, муж моей любимой тети Кати, сделал для меня на заводе коньки, прикрутили их мне на валенки и катали за палочку. А потом и сам стал бегать. Снег с улиц не убирался, и мы гоняли по утрамбованным тропинкам, по накатанным дорогам.

Но самым сильным увлечением зимой все-таки был хоккей. 48—49-е годы и последующие прошли под знаком хоккея. Ледяных площадок во дворе тогда не делали, мы играли на дороге возле дома или в садике. Машин тогда было немного, больше проезжал гужевой транспорт. Он был выгоден со всех сторон. Во-первых, лошадь объедет и не задавит, а во-вторых, даст подходящий материал вместо шайбы. Клюшки делали сами — из толстой железной проволоки или из дерева: возьмешь палку, приколотишь к ней пару фанерных дощечек — и клюшка готова. Редкие счастливцы имели настоящие, но обычно поломанные клюшки, которые на матчах хоккеисты выбрасывали за борт. Зорко следившие за этим пацаны бросались на обломки как коршуны, и какой-нибудь из них, помятый, но ужасно довольный, вылезал из свалки с трофеем. Эту, доставшуюся с боем, клюшку лелеяли и холили, обматывая крюк черной пахучей изолентой.

Хоккеисты были нашими героями, кумирами, о них рассказывали легенды. Имена лучших и первых до сих пор живы в памяти: Женишек, Захватов, Витя Шувалов, и более поздние — Каравдин, Ольхов, Соколов. Болельщики давали им клички, подчас и обидные. Скажем, на первого вратаря Ребянского, когда он пропускал легкую шайбу, кричали: «Дырянский!» Моего дядьку, Виктора Ивановича Столярова, который долго играл защитником, прозвали Бригадир, а Витю Соколова, маленького, но скоростного и юркого нападающего, любовно называли Соколенком. Они долгое время были друзьями, Соколов и Столяров — и когда играли, и когда вместе тренировали «Трактор».

Дядька мой был здоровый, рано поседевший детина, с голубыми «столяровскими» глазами, а Соколенок — низенький, белобрысый крепыш. Пил он крепко, и жив ли сейчас, не знаю. А дядька жив, долго тренировал команду «Трактор», стал заслуженным тренером РСФСР, сейчас директор детской хоккейной школы. В юности с ним случилось несчастье, видно, от этого он рано поседел. Однажды, где-то на вылазке в лесу, балуясь с ружьем, он случайно убил своего друга по команде. Отсидел несколько лет, а потом вернулся — и снова стал играть в хоккей. Помню его с ранних лет, как на катке он вдруг подхватит меня на руки и прокатит кружок-другой. Может, это шло от прилива родственных чувств, а может, от лихости или силу накачивал. Тогда еще у хоккеистов была мода приходить покататься на общедоступный верхний каток. Они там носились и показывали разные номера из фигурного катания — то волчком закрутятся, то «восьмерку» выпишут, а то для смеха начнут изображать впервые ставшего на коньки человека. Мы, конечно, вертелись вокруг, тайно восхищались и подражали.

Хоккейный матч — это целый праздник. Над стадионом — зарево огней, тысячные толпы мужиков стекаются со всех концов города. Мальчишки вьются вокруг: «Дяденька, проведи!» Полно милиции, а в дни особенно крупных соревнований, с немцами или с чехами, выезжает конная милиция, патрулирует вокруг стадиона. Морозный запах табака, шум, гам, суета, скрип снега, толпятся болельщики перед воротами. А там, за ними, на ярком свету, уже раздается первый выкрик и свист — хоккеисты выходят на лед. В окнах окружающих стадион домов, на крышах — тоже болельщики. А на трибунах — яблоку упасть негде: в «москвичках», теплых фуфайках, в валенках, скрипя досками, переминаясь с ноги на ногу, в морозном пару шевелится, гудит, дымит черное море болельщиков.

Даже если не пошел на матч, сидишь дома, все равно ощущаешь, слышишь дыхание и возню этого гигантского живого существа. Вот рокот усиливается, нарастает, доходит почти до апогея и тут же разочарованно спадает: не удалось нашим забить шайбу. И, наконец, взрыв: «А!-а!-а!-а!» Наши забили! Этот победный рев слышен, наверное, за многие километры. А то вдруг установится тишина, прерываемая одиночным свистом. «Шайбу в ворота «Авангарда» забросил…» — объявляет радио. Горе охватывает многотысячную громаду, на минуту всё каменеет в траурном молчании, потом оживает, и так — приливами и отливами — до перерыва.

В перерыве «правительственные» ложи отправятся греться в одноэтажное здание администрации, где отдыхают хоккеисты. На рубчатых черных дорожках из резины, затоптанных снегом, расхаживают, обмениваются впечатлениями избранные. Некоторые из них даже проникают в раздевалку к хоккеистам. Они сидят там, рассупонясь, в своих доспехах и переживают отгремевший тайм. А весь прочий люд на морозе, бывало, и за тридцать градусов, греется извозчичьим способом: кто прыгает, кто толкается. А чаще группируются в кучки, идет по кругу стаканчик, и только слышен звон катящихся пустых бутылок.

В перерыве рабочие катка чистят лед вручную огромными скребками, выбрасывают снег за борт. Этих рабочих знают все, их подбадривают, понукают, чтобы успели к началу следующего тайма.

После матча, когда трибуны начинают пустеть, свой «урожай» бутылок собирают тетки и пацаны. Тогда еще не было у них ироничного прозвища «санитары».

Были игры эпохальные. Однажды, в первый раз после войны, приехала команда из ГДР. Немцы! Недобитые фашисты! Неспокойно стало на душе у многих, задумывались мужики. Ждали усиленных нарядов милиции, боялись беспорядков. Особенно шумел наш сосед по лестничной площадке, безногий инвалид Гена. Гена был жуткий пропойца, и мы, мальчишки, дразнили его, пьяного, но побаивались. Бывало, он гонялся за нами на своих костылях.

Перед матчем Гена напился и, смущая толпу, кричал, что он покажет этим гадам, отомстит за свое увечье и за слезы наших матерей, хотя говорили, что он вообще не воевал, а ногу ему отрезало трамваем по пьянке. Гену быстро утихомирили, увезли на милицейской коляске. Ну, это эпизод, а народ был действительно взволнован, особенно пацаны: хотелось поглядеть на живых немцев, с которыми они тоже воевали в мечтах и во сне и которых легко, по-мальчишески ненавидели. Матч был, конечно, особый. Собрался весь Челябинск, тысячи не попали на стадион, но не расходились, а стояли у забора и слушали, как идет матч.

Живых немцев мы видели и раньше, но то были пленные, а эти свободные. Трудно было перебороть неутоленное чувство ненависти. И тут, на этом матче, происходил перелом в сознании народа, населявшего наш Челябинск: надо было забыть прошлое и протянуть руку врагу для мирной жизни. Потом они еще, кажется, приезжали, но те встречи уже не были такими острыми, напряженными по восприятию и потому забылись.

Пленные немцы появились у нас после войны. В Челябинске они строили и ремонтировали — например, наш пединститут, где они оставили о себе зримую память — надписи из белых камешков на бетонном полу. Помню одну — «Гуляш, 1946». В 1984 году летом был ремонт пола, и надписи исчезли навсегда. Долго стоял и отремонтированный ими ресторан «Восток», интерьер там, надо сказать, был выполнен в лучшем мещанском вкусе, не русском, а именно немецком — слащаво и помпезно. В конце 60-х или начале 70-х ресторан сгорел. Потом его восстановили, но, естественно, уже с другими интерьерами.

В нашем доме они тоже что-то ремонтировали. Приходили группой, строем, человек, наверное, двадцать, под командой крикливого и суетливого старшего, и, кажется, даже без охраны. Чужая речь, чужая одежда. Смотрели на них с любопытством, но без боязни и без особой ненависти — пленные все-таки. Однажды мы шли с мамой в музыкальную школу, я нес футляр-гробик со скрипочкой (значит, это был 49-й или 50-й год), и к нам подошел толстенький пленный немец. Он стал на ломаном русском языке и жестами объяснять, что сам он тоже музыкант и что у него тоже есть маленькие дети. Лицо у немца было какое-то домашнее, доброе. И мне его стало немножко жалко.

Какое все-таки влияние на детские умы имеет война! Я смотрю на рисунки своего сына Коли — часто очень военные: баталии, взрывы… Взрываются танки и самолеты только с фашистскими крестами. Мы рисовали то же самое, даже в деталях. Только не фломастерами, а простыми карандашами. Пятьдесят лет мальчишки рисуют одно и то же…


Игорь Табашников Его величество хоккей | Городской романс | Память