home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VII

Лежа на спине, Абель наблюдал за тем, как небесные корабли лениво двигались на восток. Хорошо было бы погрузиться в эту теплую голубизну!.. Он уже один раз испытал это ощущение… Ио когда? Его прошлое было источено забвением. Он уже не слышал голоса Валерии. Она — животное водоплавающее. Она способна целый час пробыть в воде. Дремали измученные часовые. Спали связисты, почтари, мотоциклисты, телефонисты, полиция всех видов. Одна лишь Главная разведывательная служба продолжала функционировать, но — замедленным темпом… Абель любил это словосочетание — всему невыразимому и необычному, что таится в нем, придана прозрачная по видимости форма. Той настороженности, какая жила в нем, он не отделял от этого названия, взятого, разумеется, из какого-нибудь бульварного или уголовного романа. Это как стук сердца и дыхание… Дыхание… Постой! Его звали… Гранпьер… Да, да… Гранпьер! Смуглый, черноволосый, курчавый. По временам он бледнел. У него была странная болезнь, у этого Гранпьера! Он забывал дышать! Он тонул в воздухе! Его ласково трепали по щекам. Тогда у него это проходило. Где и когда все это было — Гранпьер, забывание дышать и желание утонуть в небе? Канцеляристка переспрашивала, зевая: «Кто? Гранпьер? Тот маленький смуглый человечек, который забывал дышать?»

Три чайки пролетели над ним. Одна держала в своем лопаткообразном клюве рыбу, другие с криком гнались за нею.

Шестнадцать лет прошло после тех чаек! А хорош был «Жа-ак» — мокрый, как мышь. Вот и сушись у проклятых козел, которые тут наставили эти прохвосты немцы! Посмотрел бы ты тогда на себя, старик! А все-таки Жак спасся, конечно, только благодаря тому, что хорошо плавал. Какой дивный вид открылся бы перед ними, если бы они могли тогда перевернуться на спину, вот как Абель сейчас, и всласть налюбоваться небом и его снаряжением: тросами, заградительными сетками, ослепительными алюминиевыми шарами, похожими на елочные украшения, всей этой паутиной, протянутой над Нормандией, над немцами, ну и над нами, понятно! Сейчас в небе ничего уже не видно… Нет, видно! Самолет! Старая рухлядь. Прошло шестнадцать лет! А я так и не женился. «Он так и не женился». Кто это «он»? Кто это «я»? Абель не женился. Абель Леклерк. Рядовой Леклерк. «Ведь это же надо! Почему же ты не женат?» Да, я не женат. И оттого у меня нет шестнадцатилетнего мальчугана Абеля, который пришел бы и сказал: «Я хочу идти на борьбу за право и за цивилизацию». Против варварства, против нацистов, русских, китайцев… А я верю только в голубое небо, куда я упаду. Я буду плавать вместе с моим братом — маленьким самолетом, который там, низко-низко подо мной, выписывает S… Нет, F… А может быть, L… «Итак, мой сын, ты намерен защищать право и цивилизацию? Хорошо! Даже очень хорошо! Но от кого?» — «От варваров, пап!» — «Правильно! Так, так! От каких же варваров?» — «От тех, кто угрожает свободе». — «Совершенно справедливо. Но от кого именно?» — «От китайцев и от русских». — «Что? Да ведь русские и китайцы защищают свободу заодно с нами!» — «Все изменилось, пап». — «От немцев?» — «Да нет, пап. Немцы нам друзья, пап!» — «Положа руку на сердце, могу тебе сказать, сын мой: хорошо, что тебя у меня нет! Ну что бы я тебе ответил? Мы с моим отцом были обваляны в одном и том же тесте! Да, да, с твоим дедом. Он от этого умер, а я, Абель Леклерк, отрастил брюшко, в сердце у меня холестерин, а в голове — скука…»

Лицедейство и тлен… Я не прижил ребенка ни с квебекской Симоной, ни с кем-либо еще, и это хорошо, потому что он пожелал бы сражаться с варварами! Надо послать Симоне открытку. Непременно! Ей начхать, что я на ней не женюсь, что я не прижил с ней ребенка, что я от нее уехал, но если я не пошлю ей открытки, она взбесится! Я тебе пошлю хорошенькую открыточку с приветом из Арроманша: на ней будет изображен Музей высадки, а на переднем плане — танк «Вими». Лицедейство. Лицедейство и тлен!


Ближе к волевым центрам что-то уже, однако, обозначалось — движение за то, чтобы он вновь отправился на поиски. Но пока еще это были всего лишь стремление, нетерпение, неопределенный тропизм. Храбрый самолетик расписался в небе. Абель, в его положении, едва не вывихнул шею, читая надпись. Но как можно оставаться равнодушным, когда на небе пишутся такие важные слова? «Мир»… Или «Справедливость»… Или «Любовь»?

«Тебе здесь хорошо, но что ты здесь делаешь?» Вопрос поставлен ребром. Служащие зашевелились в своих белых конторах. Захлопали дверями, стали поднимать занавески. Все закопошилось, словно в разбуженном министерстве!

Облака приостановили свое шествие довольно низко над горизонтом и образовали нечто ироде дворца с расположенными одна над другой террасами, и по этим террасам дефилировали перед Воротами Войны грозовые войска. Фанфары гремели совсем как в «Аиде». «Это еще не все, надо не упустить рыбку! В этом вся штука!» Он приподнялся на локте. В тот же миг все изменилось. Теперь он был уже не вне мира, не над ним, не в подвешенном состоянии. Он был внутри. Одно небольшое усилие — и ты уже вернулся в мир.

На ногу ему прыгнула блоха и запуталась в шерсти. Он взял ее двумя пальцами, как когда-то. Но сейчас у него было такое выражение лица, словно он видел блоху впервые. Насекомое походило на крохотную свинку с клешнями, как у краба. И оно шевелило клешнями! Комок холодного ужаса. Наконец выяснился ответ, добросовестно составленный в конторах, ответ неполный, но в общем на первое время им удовольствоваться можно: «Я здесь, потому что не в состоянии поступить иначе».

Он отбросил блоху. Главная разведывательная, запарившись, продолжала слать телеграммы по инстанциям: «Опасность, опасность, опасность…»

«Так вот в чем все дело, — вдруг осенило его. — Вот в чем. Я забыл. А я здесь был? Я ничего не узнаю. Я нахожусь здесь, а между тем я не уверен, здесь ли все происходило». Или это я превратился в кого-то другого? А кто это «я»? Что вы хотите сказать? Объяснитесь. «Я» — это целая армия со множеством мельчайших служб, дублирующих одна другую, взаимосвязанных, борющихся за влияние, одна с другой сталкивающихся, это целый душевный город, это целая Канада. Я? Ты? Он? Так кто же? Кто-то? Кто-то сказал, что клеточки в организме обновляются каждые семь лет. Обновляется буквально каждая клеточка. Как в Канаде. За сто лет в Канаде обновились все живые клеточки! А Канада остается Канадой! Жизнь состоит из клеточек. Так вот, со времен высадки я уже несколько раз менялся весь! Лицедей! На меня нашла забывчивость. А Валерия ненавидит меня за то, что я все перезабыл. Она притянет меня к ответу. За сговор с забвением. Но, будь ты проклят, уберите с укрепленного побережья все оборонительные сооружения: брусья, козлы, рельсы, мины замедленного действия, проволочные заграждения, — что же тогда останется, как вы думаете? Вода и дюны!

В задачу самолета не входило бросать призывы; нанятый парижской газетой, он оповещал об открытии пляжных соревнований.

Забвение — это смерть. На будущий год в Мэлберри II не досчитаются еще одного бетонного гроба, источенного, сожранного и переваренного водорослями и морскими червями. А земляные черви выбелят скелеты, превратят в корпию последние лохмотья, по которым еще можно было бы опознать мертвеца, превратят в труху badges[13], эполеты и слова: Aere Perennius. «Прочнее, долговечнее меди!» Как же, держи карман! Чудесный парень Жак сейчас почти уже весь разложился в затопленной долине, около церкви, уступами спускающейся к кладбищу с обвалившейся оградой; Жак задыхается под тридцатисантиметровым слоем ила, на поверхности еще вздуваются отвратительные пузыри, а в это время Бенжамен подгоняет: «Вперед! Вперед! Никому не оказывать помощи! Леклерк! Вперед!» Когда колонна въехала в долину, Главная разведывательная предупредила меня: «Это Долина Смерти». Жак сказал, что он узнает колокольню, хотя никогда раньше ее не видел. Я тогда еще не знал, что такое Главная разведывательная, но она хорошо делала свое дело: «Внимание. Опасная зона. Опасность, опасность, опасность…» Смертельная, зловонная, мерзкая… Довременная хлябь. Утроба смерти. А потом — забвение, волна за волной. И мы — его соучастники. Добровольные. Успокоившиеся. Ответственные за забвение. И в Канаде тоже забвение. Над Жаком пелена забвения на время приподнята благодаря упорству Валерии. По правде сказать, Жак меня тяготит.

Да.

Мне стыдно. Так вот она, дружба?


«Шерман» скрежещет всей своей железной махиной. Белая звезда на нем пожелтела, как яичная скорлупа. Под разорванной гусеницей еще можно прочитать: номер X 1722 4/Б, и название «Сагене».

«Сагене»… Королевство Сагене, королевство лесоруба дяди Жоликера… Мама Жоликер, Мамочка, Мамочка, самая спелая слива — Абелю… Да, да, я всегда называл тебя Мамочкой, милая моя тетенька, Мамочка…

От танка пышет жаром, как из печи. Пляж круто спускается в царство сухого песка. Это земля обетованная. Кучка лишаев, гвоздика, даже консервная банка представляется столь же надежным укрытием, как церковь, как крепость, как лес, как силосная яма. Впереди в районе обстрела виднеется что-то непонятное. Должно быть, это бедро, голень и ступня голой, розовой куклы. Абель лежит ничком, его ногам холодно от ластящейся к ним воды, плечам и щеке жарко от танка, его тело, прижимающееся к мокрой земле, переполняет ощущение молодой, гордой и ненужной силы. Под рукой у него оказалась меловая створка раковины, очищенная от перламутра. Он схватывает ее и целится в голень. Попал! Нога подпрыгивает так, словно она танцует канкан, затем опускается, на мгновение приоткрыв поперечный разрез в той части бедра, которая соединяется с тазом, и резинку на том месте, где должна была бы быть кость. Ну конечно, кукла!

Землю разверзает взрыв, и она долго еще дрожит, а на каски с сухим стуком низвергается песочный дождь вместе с градом гальки. Абель, опутанный водорослями, уткнувшись носом в песок, прислушивается. Жак трогает его за плечо. Ничего, старик! В тридцати шагах от них, окутанный дымом, свирепствует кажущийся ненастоящим танк-бульдозер — этот огромный навозный жук на службе у Марса: он валит проволочные заграждения, толкает перед собой уже рухнувшие, уже распавшиеся препятствия, ведет упорные бои с рядом брусьев. Чудище содрогается от треска пулеметов. За танком то скрываются, то вновь поднимаются тени. Это саперы атакуют оборонительные сооружения и на чем свет стоит ругают пехоту, потому что она только путается у них под ногами. Абель задает себе вопрос, надо ли двигаться дальше. Но приказа нет. В их отряде было двенадцать человек. Птижан предупредил: «Ждите на пляже. Не шевелитесь. Ждите меня». Но Птижана нет, и вообще нет никого из их отряда. Испарились. Совсем близко от Абеля поднимаются дымки — это горит низкий кустарник. Прилип, предвозвещаемый удручающим обилием блох, настигает дымки. Зажатые огнем автоматов между рядами проволочных заграждений, теснимые океаном, задыхаясь в желтом дыму горящего кустарника, Жак и Абель ждут.


Абель выкапывает раковину, из нее бесстыдно вылезает задняя часть. Моллюск сопротивляется ножу, но вот створки раздвигаются, оттуда сочится пахнущая йодом жидкость. Абель глотает. Во рту свежий вкус моря. Он протягивает раковину Жаку — тот брезгливо фыркает. И вдруг — взрывы, крики, свистки!

— Go on! Go on!..[14]

Подле них валятся наземь солдаты. Сколько их набежало с разных сторон! Они спешат укрыться за трещащим танком. Абель читает на погонах: 17th Duke of York’s Royal Canadian Hussars.[15]

Э, да это английские канадцы! За коим чертом они здесь? Знай, любуйся на этих всадников без колесниц и без коней. Треугольный щит на badges — ярко-желтый. На черном поле выделяются серебряные буквы. Кроме того, корона и девиз:

Позор тому, кто дурно об этом подумает.

Один из гусаров достает сандвич и жует, бычина! Их с Жаком Робинзонов берег уже кишмя-кишит людьми.

В пятнадцати метрах от них какой-то человек поворачивается залитым кровью лицом. Что-то висит у него на щеке, шерстяное, красное, похожее на берет. Барабанным перепонкам больно. Взрывается команда. Абель и Жак движутся рывками: проползли метров десять и залегли как раз под надписью, под черными буквами по белому полю, под черепом и скрещенными костями, нарисованными по трафарету: ACHTUNG. MINEN.[16]

Укрывшись за фашинами, сдерживающими песок, осыпающийся с дюн, Абель переводит дух. Жак нашел в кустах терновника пожелтевший английский журнал с портретами смеющихся красоток, пузатых французских парламентариев, знаменитых генералов, со снимками обрядовых церемоний нацистских парадов. Всю обложку заполнила собой Мэй Уэст: здоровенные бедра, невероятных размеров зад, шаровидные груди, рейд любви — для целой эскадры. Но Абелю и Жаку покоя нет — опять взвывает команда. Люди по одному ползут к дюнам. Шум утихает. Война удаляется. Они в глазу урагана. Они выглядывают за гребень. В разрывах дыма видно, как пылает село. Впереди движутся, пригнувшись, гуськом подносчики, а сзади раскинулось море в барашках, усеянное бесчисленными раковинами самых разных судов, этот необъятный дракон, изрыгающий огонь, танки, людей.

— Жрать хочется, — говорит Жак. — Который час?

С тех пор как они сошли на берег, прошло много времени.

— Тридцать пять минут девятого, — отвечает сержант. — Вы кто будете?

Они отвечают на его вопрос.

— Отлично. Идемте со мной. Ваш офицер найдется. Они идут за этим парнем. Неожиданный взрыв вновь швыряет их наземь. Они оборачиваются. Танк «Сагене» исчез.


Абель, как собака, катался по теплому песку. На том месте, где когда-то исходил кровью скальпированный, сидели с вязаньем женщины.

Он встал и пошел к дотам. Оттуда ему были видны бледно-зеленые всходы. «Славно пахнет чистым полем». Заливались птицы. Попробуй тут вообразить взрывы, разорванных на куски людей, страх перед минами, даже танк «Сагене»… Немного погодя сержант с подрывным зарядом подошел к последним заграждениям. Заряд не взорвался. Сержант пошел за другим. На земле возникла оранжевая пальма. В ту же минуту не стало героя сержанта. Не стало и заграждений. А они с Жаком лежали в каком-то райском саду, около мостков для стирки белья. Зенитное орудие выпускало забавные шарики дыма.

Жак был поменьше ростом, но стройнее Абеля. Волосы у него были желтые, вьющиеся, черты женственные, глаза — томные «анютины глазки», лицо белое, усыпанное конопушками. А благодаря ямочкам в верхней части щек улыбка его была неотразима. О эти ямочки! Подвижные прелестные ямочки на веснушчатом лице. Зачем мне затылок и шея мясника? Я бы хотел быть похож на него.

Стоя на верху дюны, на линии, отделяющей сушу от моря, Абель задумался.

Разжиревшая Нормандия являла собой некий Олимп, воздвигнутый на развалинах Персеполисов и Вавилонов и увенчанный обнаженными богинями во всем многообразии их прелестей, а над Олимпом плыли облака, пышные, как Мэй Уэст, если представить себе, что у нее двенадцать, а то и шестнадцать грудей. Как Мэй Уэст или как Мамочка! Мамочка! Стоп! Она выплывает из моря забвения! Мамочка! Добро пожаловать, Мамочка! Hello, Мамочка! Ура, гип, гип, гип, ура, Мамочка! Разудалая Мамочка! В конце концов, это было в порядке вещей: американцы, «америкашки», были великими охотниками до женских грудей — это же младенцы, которых слишком рано отняли от груди, бредившие матерью симпатяги, славные малые, наивные, как их комиксы! Ну, а как насчет Библии в карикатурах? Наверно, они уже и до этого додумались! Мамочка! Мамочка из Кана! Какая приятная неожиданность! Только не из того Кана, предместья которого были изрыты окопами, не из того Кана, где около складов горючего стояли пулеметы, где дома рушились один за другим. Нет, нет, из другого. Из Кана развалин, засыпанных известью, из столицы солдат и беженцев, дезертиров и пьянчуг, из плацдарма отъявленных воров, из Кана, где груды камней и где полно всякого сброда.

Ну, так что же произошло после того, как они очутились в дивном саду? Не рассчитывайте, что я буду вам писать военную историю!.. Ночь опустилась на «родные Палестины», как в пятом действии итальянских опер. На какие «родные Палестины»? На Берньер? Вервилль? Курселль? Грэ-сюр-Мер? Нам полюбилось это выражение: «Родные Палестины, родные Палестины…» Пахнет коровами, пахнет навозом, коровы душераздирающе мычат. Это и есть «родные Палестины».


К нему подошла вся мокрая после купанья Валерия.

— Помните в Кане человечка с седой бороденкой? — спросила она.

— Того, который так быстро говорил? Еще бы не помнить! Слушайте: «Леклэр, с Нижней Луары. Леклэр — значит молния. Конечно, конечно, Леклэр, уроженец Клера, что в Сен-Маритим. Название местности и фамилия человека восходят к одному и тому же источнику. Конечно! Яркий, ярко выраженный тип! Белокурый. Ясноглазый! Викинг, норман! Или, наконец, просто Клэр — фамилия весьма распространенная. Все это очень правдоподобно. Конечно, конечно!»

Валерия засмеялась. Из Абеля вышел бы прекрасный актер!

— В таком случае фамилия Леклерк больше бы подошла Жаку. Глаза у него были чище и яснее, чем у вас.

Он притворился, что это его задело.

— Абель! Поговорим серьезно. Вы же не станете отпираться, что в Квебеке вы мне сказали: «Я воспользуюсь путешествием в страну Леклерков, чтобы отыскать места, где мы сражались — Жак и я. Мы отыщем его могилу».

Да. Стало быть, она долго думала во время купанья… Опять сначала! От нее не отвяжешься. Брови у Абеля сдвинулись от мгновенно напавшей на него хандры:

— Ну уж нет! Нет и нет! Отыскать «его могилу»? Нет, это вы придумали!

Или, вернее, если он и употребил слово «могила», то в смысле «место гибели». Символически. И этот штамп в сознании Валерии оплотнел, облекся в удобную форму «могилы Жака». «Мы принесем на могилу Жака цветы». Что правда, то правда, Валерия говорила об этом много раз и в Квебеке и на пароходе, но он как-то в это не вдумался. Он своевременно ей не возразил, и вот она опять за свое. Но сейчас он говорил с ней грубым тоном, и она оборвала разговор.

— Опять начался отлив, — сказала она.

— Только теперь и можно дышать.

Они прошли область сухого песка, перешагнули через заставу из обрызганных блохами водорослей и вступили в царство влажного песка, мягко пружинившего под их босыми ногами. Море, отступая, оставляло зеленые лужи и обнажало лиловатые камни.

— Долина Иосафатова, — показывая на камни, у которых блестели их водорослевые кудри, сказал Жак.

Крупная галька походила на множество голов, высушенных хиваросами. Абель стал бросать камни в искрившиеся волны. Он швырял их не так, как швыряют дети — ниже линии плеч, как бы собираясь щелкнуть кнутом, а так, как пехотинцы бросают гранаты — описав полукруг над головой. На груди у него качался золотой образок, державшийся на тоненькой цепочке, — было забавно смотреть, как эта маленькая вещичка подпрыгивает на его волосатой груди. Валерия улыбнулась. От взгляда Абеля это не ускользнуло. И он тоже улыбнулся бледной робкой улыбкой.

— Я люблю, когда вы улыбаетесь, Абель. Вы снова превращаетесь в маленького мальчика, которому еще расти и расти.

— Я был когда-то маленьким мальчиком, Валерия. Затем я стал мальчиком с первым пухом на подбородке. И тут мой рост прекратился. Едва я достиг возраста, когда вместо пуха у меня должна была вырасти борода, как началась война. А вернулся я с фронта ста двадцати лет!

Она смутилась, и смущение это было ей неприятно.

— Вы не будете больше купаться?

— Нет. Там слишком много креветок!

— Ну так я оденусь. Стало свежо.

Спускавшаяся с дюны молодая женщина столкнулась с Валерией. Они взглянули друг на друга в упор. Незнакомка была в ярко-желтом платье с вырезом «каре» над мягкими выпуклостями грудей. Кожу ее покрывал естественный загар. Она расстелила бледно-голубое мохнатое полотенце, затем изящным движением, в котором было, однако, что-то вызывающее, сбросила с себя платье. Где Абель мог ее видеть? В Кане? В Гавре? На приеме в редакции газеты? Нет, нет, утром! У Ворот Войны. Ну да! Молодая женщина в платье с парусниками… Сейчас на ней был синий купальный костюм: бюстгальтер и трусы. Она повернулась к Абелю спиной — кожа у нее была золотистая, цвета шампанского. Очаровательный торс наискось перерезала топкая полоска, рубец сантиметров сорок длины. Пройдя вместе с Валерией несколько шагов, Абель оглянулся на эту разрезанную и склеенную молодую женщину. Она принимала солнечную ванну. Она улыбнулась ему, как улыбаются другу, которого вы, наверно, увидите завтра или еще как-нибудь, когда вас с ним снова столкнет судьба, эта «роза на воле», как поется в старинной нормандской песне, в той старинной, вновь зазвучавшей песне, которую старик Себастьен играл на губной гармонике.


предыдущая глава | Когда море отступает | cледующая глава