home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI

Он распахнул балконное окно, изогнутое, как лебединая шея. Открылся вид на море. Под окном пожилая женщина кормила кур. Должно быть, одна из тетушек. На небе ни облачка. Юный день веял чистой прохладой.

— Ты меня заморозишь!

— Холод бодрит!

— Злодей, изверг, деспот, зверь! Канайец!

Он остановил взгляд на часах, которые вчера возбудили его любопытство искусственной струйкой. Да нет! Не вчера! Позавчера! Вчера они с Беранжерой ходили купаться, только и всего. День был безмятежный, насыщенный, полный до краев. Среди скал они праздновали годовщину — свои первые сутки — и объедались паштетом, помидорами и золотистым камамбером, который они запивали красным вином «Ножка пастушки». Время, время… При утреннем свете это были обыкновенные мещанские часы: две нимфы опирались на колонны и поддерживали треугольный фронтон храма. Над ними разлегся аллегорический бородач; косу он положил рядом с собой. Внизу в выложенном ракушками фонтане изогнутая стеклянная трубочка изображала струйку; от беспрерывно вздувавшихся внутри нее пузырьков создавалось впечатление, что там в самом деле течет вода. Томно ворковали горлинки.

Абель прыгнул на кровать, и она чуть было под ним не провалилась. Зеленые и красные листья по бокам расшитого полога пообтрепались. Верх провисал. Грудь Беранжеры ощутила уже знакомое ей прикосновение предмета, висевшего у Абеля на шее. Была еще та золотая пора в их любви, когда оба располагали баснословными счетами в банке неведомого.

— Короче говоря, мы оба были в Кане.

— Да.

— В августе?

— Да.

— Сколько тебе тогда было?

— Девятнадцать.

— Уже можно было крутить любовь.

— Шрам — от тех времен?

— Нет.

Она засмеялась.

— Пришлось мне хлебнуть горя. Потому-то я такая веселая!

Абель притянул Беранжеру к себе и зажал ее ноги между своими мощными бедрами. «Мое ты маленькое счастье», — шептал он. Он любил эту песенку Феликса Леклерка. (Еще один Леклерк!) Она промолчала.

— Ты мой стакан виски, ты моя трубка, ты моя шелковистая кошечка. Ты принцесса водорослей. Ты моя маленькая ранка. Милая ты моя. Ты… ты… ты…

Она замурлыкала. Он шлепнул ее по мягкой части.

— Еще! — сказала она.

— Отчего у тебя рубец?

— Торакопластика. Полтора года пробыла в санатории. В Эне. Там особый климат. Для туберкулезников. Для больных грудной болезнью. Для чахоточных. А легкие у всех никуда — и у дворников, и у самих врачей, и у сутенеров.

Тон у нее был слегка вызывающий.

— К счастью, вы завезли стрептомицин, — продолжала она. — На память мне остался рубец. Мой хирург — это настоящий резака!

Сейчас она смотрела на Абеля не без боязни. Канадцы — это такой гигиеничный народ!

— Что ты делаешь? Абель, Абель!..

Абель, голый, соскочил с кровати, подбежал к окну, затворил его, прошел мимо часов с пузырьками, отсчитывавшими время, погладил хобот Бабара и заботливо укутал ноги Беранжеры пледом.

— Я не знал. Мне надо было быть осторожнее…

— А что?

— Как бы ты не простудилась…

За окном недовольно визжали чайки.

— Который теперь час?

— По фонтану — девять.

Беранжера зевнула. Она была очаровательна даже в самых прозаических своих проявлениях.

— Хочешь, поедем со мной? Нагрузка. Собственно, для тебя. В Грэ — летний лагерь. Там моя дочка. Моя куколка скучает без меня. Ее зовут Кристина. Ей скоро восемь.

Восемь лет. Значит, родилась она в пятьдесят втором. Следовательно, мать сошлась с ее отцом, во всяком случае, не позднее пятьдесят первого. Сколько Беранжере было в пятьдесят первом? Двадцать один год. Произошло это до санатория.

— Ты считаешь!

Она бросила в него подушкой — он увернулся.

— Да.

— Это глупо. Ты сам же себе делаешь больно.

— Да.

— Да?

— Да.

— Как ты благороден!

— Хорошо. Я поеду с тобой. А как же отец?

— А, отец…

Абель, все еще не одетый, зашагал по комнате. Она, лежа на животе, уткнувшись в валик, хорошо укрытая, так что простыня обрисовывала все ее стройное тело, не спускала глаз с диковинного этого зверя.

— Малютка! Ты… ты где-нибудь служишь?

Она завернулась в простыню, как в пеплум, и этакой забавной движущейся Танагрой направилась в туалет. У Абеля опять защемило сердце. Беранжера, однако, не зашла в туалет, она продолжала играть в привидение, она выбрасывала руки… При этих взмахах крыльев ладное, плотное ее тело, прелестное своей белизной с золотистым отливом, то появлялось, то исчезало. В Абеле она пробуждала животное чувство. Наконец она остановилась у самой двери, с важным видом произнесла:

— Я учительница, милостивый государь!

И рывком захлопнула ее за собой.

Абель сейчас же надел плавки. Малютка учительница! Он подошел к туалету — там яростно шумела вода.

— Малютка!

— Что тебе?

— Ты правда учительница?

— Я преподаю в Бондвилле, недалеко от Кана. Сейчас в отпуску по болезни. Меня замещает одна дуреха.

Учительница… Как Валерия! Почти как Валерия!.. Беранжера завернула краны, и ей стало слышно, как он напевает:

С этой девкою хоть плачь:

Парень нужен ей — не врач…

Беранжера насмешливо улыбнулась, глядя на себя в запотевшее зеркало, откуда ее лицо смотрело на нее как бы сквозь легкий золотистый туман.


Автобус был набит, но Беранжера все же сделала водителю знак. Невзирая на протесты пассажиров он остановился.

— Потеснитесь! В середине свободно, — сказал шофер в белой блузе. — Ты куда, Малютка, в Грэ?

— Да, Этьен. Ну как у тебя дела?

Этьен, коротышка, толстяк, все посмеивался в рыжеватые свои усики.

— Слыхала, что нашли у Короля Жауэна?

— Что с этой сволочью могло случиться?

— С ним-то самим ничего! — ответил Этьен. — Что ему деется? Мертвое тело, мертвое тело нашли у него в садке!

Тряхнув разнородный свой груз, Этьен сдвинул с места автобус. Молодежь ехала купаться, крестьяне — на рынок. Ехали с этим автобусом и рыбаки — лица у них были цвета обожженного кирпича, большие руки все в трещинах, — служащие и небольшая группа туристов. У вервилльского шлюза, не доезжая деревянного моста, Этьен замедлил ход.

— Жауэн — один из тех пожилых, которые приходят к «Дядюшке Маглуару» играть в карты, пояснила Абелю Беранжера. — Ты его вчера вечером видел. Его зовут Король Жауэн. Отвратительная личность.

Миновав мост, автобус поехал между садками. Человек тридцать любопытных наблюдали за двумя моряками в желтых резиновых сапогах, напоминавших мушкетерские ботфорты, — моряки исследовали тинистое дно садка. Этьен стоял, сдвинув фуражку на затылок; руля он из рук не выпускал и медленно вел автобус. Все пассажиры перешли на правую сторону и прильнули к окнам. Официантка из бистро с силой тряхнула рукой, словно ей хотелось, чтобы с пальцев что-то стекло.

— Первая увидела Люси, — сообщил Этьен. — Зрелище не из приятных… Его уже крабы обглодали!

— Лицом в тину, а зад — наружи, — отчеканил крестьянин в парусиновой шляпе.

Жандармы и два человека в непромокаемых плащах расспрашивали плакавшую женщину.

Жауэн. Да, верно, Жауэн был вчера у «Дядюшки Маглуара». Абель вспомнил. Вот так, сидит человек вечером в кафе, выпивает с друзьями, беседует, высказывает категорические суждения о свободе, о правительстве, о войне, а потом у него находят труп — «лицом в тину»!

— Жауэн — это тот самый седой человек в бархатной куртке? Он коммунист? — спросил Абель.

— Да, как раз, — сдавленным голосом проговорила Беранжера.

— А разве нет? Он не любит англичан. Не любит американцев. Не любит де Голля. Как же не коммунист?

— Эх ты! С луны свалился! Жауэн — бретонец. Сепаратист. Жил в Канкале. В Нормандию переехал году в тридцать пятом. Подвизался у Ла Рока. Это тебе ничего не говорит? Затем — петэновец. Это тебе понятно. После Освобождения он с месяц отсидел в канской тюрьме, пока один видный английский военный не поднял бучу и не выручил его, хотя даже уж добряки и те были уверены, что ему двадцать лет припаяют! Как видно, Король Жауэн давал англичанам сведения и не без удовольствия подбавлял сахару в бетон, который шел на Атлантический вал.

— Сахару в бетон?

— Ну да, это тоже война! Всем известно, что достаточно подсыпать горсть сахарного песку, и бетон уже не схватывается. А ты не знал? Так мне по крайней мере говорили.

Слегка откинув голову, она ласково касалась его лица своими распущенными волосами; мягкость ее движений не соответствовала прозаической теме разговора.

Рынок в Вер-сюр-Мер изобиловал рыбой, ракушками, мясом, фруктами, пестрыми тканями. Мясник сигналил Малютке до тех пор, нона она не услышала. И тут он просиял.

— Тебя вся округа знает, — заметил Абель.

Фамильярное обращение Беранжеры с местными жителями коробило его.

— Поневоле, — не моргнув глазом, сказала Беранжера, — как же не знать учительницу!

— Малютка! Тебе вылезать, — проехав еще несколько километров, бросил Этьен.

— До свиданья, Этьен! Поцелуй за мной!

Этьен невзирая на спутника Беранжеры улыбнулся ей такой же широкой улыбкой, как и она ему, и автобус скрылся в облаке пыли.


За грядой дюн угадывалось море. На невысоком холме, пригвожденный к земле колокольней, вырисовывался Грэ. Слева возвышалась усадьба; грунтовая дорога связывала ее с побережьем. На высокой дюне, выделяясь на анемоновом небе, резвились дети.

— Это мальчишки. Девочки приходят на пляж позднее. Извини, но сейчас я не могу показать тебе мою куколку.

— Ну что ж, я пока выкупаюсь, Я только провожу тебя.

В кустах ежевики гомонили птицы, клевавшие спелые ягоды. Солнце припекало. Абель вновь призвал на помощь всю систему своей караульной службы, своих сторожевых постов, своих наблюдателей, своих радаров. Как ни страшна была смерть незнакомого ему человека, но не только она явилась тому причиной и не только улыбчивая развязность Беранжеры. Что-то чувствовалось в воздухе. Состояние тревоги. Он приказал себе быть в полной мобилизационной готовности. Надо было обратить внимание на ежевику, непременно на ежевику. На яблоки. И на птиц. Особенно — на птиц. Беспокойство закралось к нему, как только он увидел толпу любопытных, сгрудившихся возле устричного садка, потом оно усилилось в переполненном автобусе и стало уже совершенно явным, едва он сошел с подножки.

За белыми заборами тянулись приветливые садики. Яблоки были еще маленькие — зеленая кислятина. Абель и Беранжера вышли к мирному ручью; в бурой его воде вздувались пузырьки, над ней вились мошки. И вот тут-то перед Абелем вновь возникли, но уже в другом ракурсе, замшелые стены укрытых от ветра домов, недавно покрашенные крыши, зелень, заляпанная краской…

У Абеля захолонуло внутри; он остановился.

— Малютка, Малютка, здесь!

Он был бледен.

— Клянусь тебе, что здесь!

Абель смотрел вокруг с таким видом, словно он сейчас проснулся. Ржавая решетка, зеленоватый каменный свод над входом. Абель и Беранжера прошли задами, мимо круглой, хлопавшей крыльями голубятни и вышли к густо увитому плющом старому дому с частым переплетом окон. Драгоценная подробность: два корпуса соединяла галерея, над ней был надстроен верхний этаж с чердаком, в слуховом окне виднелся шкив. Мертвенная бледность на лице Абеля сменилась ярким румянцем. Кровь приливала к щекам мощными ликующими волнами.

— Ты… ты… Да, да, ты и впрямь мое маленькое счастье, Малютка! Если б не ты, я бы сюда не поехал. Я бы так и крутился до бесконечности! Я искал уже несколько дней! Ты не можешь меня понять! Здесь, именно здесь вечером шестого июня я и застрял! Наконец-то! Я столько искал! Я уж задавал себе вопрос: а может, это все происходило на какой-то другой планете? Ах, как хорошо! Теперь все в порядке, Малютка, все в порядке! Ты долго будешь у дочки?

— Час. Час с четвертью.

— Ладно. Встретимся на пляже.

Бурный его восторг умилил ее.

— Там, — продолжал он, остановившись около детского лагеря, где они видели играющих детей, — там далеко вдался в морс мол, помнишь? Метров двести, от силы триста, направо.

Он прикрыл глаза.

— Если пойти прямо отсюда налево, там должно быть сооружение: должен быть блиндаж или его остатки, развалины… Верно?

— Да.

— Да?

— Да, да!

— Большое сооружение?

— Да.

— Малютки, Малютка, голубка ты моя, мое ты маленькое счастье!

Захмелевший, обезумевший, обезумевший от внезапно наступившего облегчения, ОН, размахивая руками, побежал крупной побежкой, точно бегун, готовящийся к состязанию, — нагнув голову, боксируя свою собственную тень, и на бегу оглядывался со смехом. Она послала ему стыдливый воздушный поцелуй. Он этого не видел.


По шоссе неслись машины. Абель нашел то место, где их высадил шофер, перешел через дорогу и, хмельной от ветра и от воспоминаний, зашагал к дюне. Растительность здесь жалкая: голубые колючки, лишайники, гвоздика. Гомонит детвора. Абель садится прямо на землю, разувается, связывает шнурки туфель, грустно улыбается при воспоминании о Жаке, которое в нем пробудил этот жест, подвертывает штаны, встает и идет дальше. Ветер дует сильнее. До моря остается полпути.

Местность делится на ряд поперечных полос. Первая полоса — это изменчивая синь моря, оправленная в белизну гребней далеких волн. За ней — желтая и серо-зеленая полоса взморья, края которой сливаются с горизонтом, а вверху полоса бледно-голубого неба. Слева врезался в море пресловутый мол цвета дегтя и жженого сахара, вверху меловой, покрытый известковыми отложениями, усеянный моллюсками. За молом среди кустов дрока Абель разглядел блиндаж. Он замирает на месте. Да, это тот самый блиндаж. Блиндаж, огнемет, каталепсические немцы, убитый юноша с недовольным выражением лица — все это разом всплывает в памяти Абеля. Губы у него дрожат. Но он не думает о мертвых. На душе у него легко. Ему сейчас двенадцать лет. Он делает стойку, выпрямляется, выгибает спину, вытягивает ноги и идет на руках. Только Абель подумал, что он еще молодец, как вдруг покачнулся и на потеху пятерым окружившим его малышам сел на заднюю часть. Он почесал себе нос. Ребята ну хохотать! Почесал себе зад. Ребята еще пуще! Тогда он пошел колесом, опираясь на правую руку, а левую при каждом обороте поднимая кверху. Потом делает вид, что сплоховал, корчит рожу, снова ходит колесом, вдруг останавливается, кряхтит, точно ревматик, а в конце концов садится по-турецки, чешет лысину и косится на ребятишек. Те помирают со смеху! Самый маленький хлопает в ладоши. Но их зовет строгая воспитательница. И они, опечаленные, все одинаковые в своих темно-синих майках, вынуждены бежать к ней.

Итак, Абель достиг цели. Он у пристани. Наконец его прошлое приняло более или менее четкие очертания. Разница та, что в воспоминании все было более плоским, вытянутым в длину, а небо еще шире.

По влажному песку едет воз с водорослями — его тащит белая лошадь. Гонимые прибоем, одна за другой, отражаясь в лужах, возвращаются собирательницы ракушек.

Абель снял синие джинсы. Он уже направился к морю, как вдруг увидел группу девочек тоже в синих костюмчиках. Малютка вела за руку тоненькую девчушку с заплетенными в косички золотистыми волосиками. Абель с деланно безучастным видом сел на песок. Девочки разделись под навесом и выскочили оттуда, как пробки. Малютка приветливо помахала Абелю. Дочка, уверенная, что это ее знакомый, бросилась к нему с криком: «Симон! Дядя Симон!», но в нескольких шагах от него остановилась и приставила палец к губам. Купальный костюм, состоявший из голубой, обшитой белым юбочки и лифчика, в котором, по правде говоря, особой необходимости не было, подчеркивал ее сходство с матерью. Абель улыбнулся ей. Она стояла как вкопанная. Затем оглянулась, но Беранжера была в это время занята разговором с молодой брюнеткой, — по всей вероятности, это была руководительница. Мальчишки кричали: «Девчонки! Девчонки!» Абель, все еще сидя по-турецки, позвал Кристину, похлопал себя по ляжкам, правой рукой ущипнул себя за нос, левой — одновременно — за ухо, и, снова хлопнув себя по ляжкам, проделал все это еще несколько раз, меняя руки и с каждым разом все быстрее и быстрее. У Кристины был такой же звонкий смех, как у матери, и такой же дерзкий взгляд. Веснушки на носу и щеках оттеняли густую синеву ее глаз.

— Поди поздоровайся со мной, Кристина.

Явно удивленная тем, что этот дядя знает ее имя, она подошла к нему поближе.

— Ты когда-нибудь смотрела на солнце сквозь сито?

Она призадумалась.

— Это очень красиво.

Она мечтательно склонила головку. Он порылся в карманах. У него оказалась только жевательная резинка. Он отдал ее девочке. Она ваяла резинку и сделала реверанс. Глаза у нее были большие, гораздо больше, чем у Малютки, почти фиолетовые, напоминавшие глаза Жака. Ключицы выпирали. Худоба этой рослой не по летам девочки внушала опасения, но ее щеки покрывал здоровый румянец, плечи, руки, бедра чуть заметно округлялись.

— Какой у тебя красивый лифчик!

Она совсем по-женски повела плечами.

— Да ты не бойся. Меня зовут…

Он запнулся.

— Меня зовут дядя Абель.

Подошла Беранжера.

Малышка с напускной несмелостью опустила голову.

— Я пойду с тетей поиграю.

— Ты уже познакомилась с дядей, Кристина?

Кристина тряхнула головой.

— Я ей сказал, что меня зовут дядя Абель.

По лицу Малютки прошла тень.

— Можно, мама?

— Пойди, поиграй с тетей.

Кристина побежала, пританцовывая, считая шажки. Любопытно, что собой представляет тот дядя, который стал ее отцом?

— Иди купаться, дядя Абель, — сказала Беранжера.

Абель не скрывал своего восхищения той смелостью, с какой она смотрела в лицо своему прошлому.

— Кристина у меня дикая, как чайка. А ты ее приручил. Да ты, я вижу, кудесник!

— Не кудесник, а клоун! Поди к Кристине, ты ей нужна. А я подожду.

Сейчас, в прозрачном воздухе раннего лета, он разглядел ее лучше, чем когда она стояла перед ним нагая в комнате с сердобольными римлянками. Он сейчас лучше понимал ее, чем во время ласк. Она была невысокого, но и не маленького роста. Метр шестьдесят, по всей вероятности… Абелю она казалась маленькой только потому, что сам он был здоровенный. Тело у нее было на диво стройное — ничего от Рубенса, ничего от нормандской склонности к полноте; в тонком ее стане, особенно в выгибе поясницы было что-то раздражающе женственное. Уверенная в своей неотразимости, она играла с Кристиной и руководительницей в мяч. Конечно, Малютка, как всякая женщина, любила загорать. Но так как в прошлом году она вынуждена была носить цельный купальный костюм, а в этом году носила бюстгальтер и трусы, то кожа у нее была двух цветов: белая под грудями, похожими на двух голубков, под смуглыми плечами, в поясничной впадине, в верхней части зада, напоминавшего амфору, а в других местах — золотистая. Через всю спину тянулся то розовый, то белый след шва. Абель вновь испытал то ощущение, какое появилось у него, когда он кончиком пальца дотронулся до затвердевшего, неправильно сросшегося разреза. По рубцу можно было восстановить историю Малютки: после того, как бедное ее тело разрезали пополам, ему понадобились годы борьбы за то, чтобы вновь обрести гибкость и силу. Когда же оно поздоровело и молодой женщине были возвращены права на море и солнце, она сначала прибегла к целомудренному «атлантическому» купальнику, сшитому из цельного куска, тем самым возродив стиль амазонки, который так нравился Валерии. Малютка избрала этот спортивный купальник не потому, чтобы она стыдилась своей наготы, а потому, что она стыдилась шрама. В этом году ее охватило страстное желание полной свободы. Она преодолела последнее препятствие: стыд. Конечно, она надеялась, что загар окончательно стушует след шрама. Ты борешься, малышка! Какой хороший пример ты подаешь, Беранжера! Ты — плоть от плоти нормандской земли, в которой остался лежать Жак.

У канадца возникла целая цепь сравнений. Летний лагерь — это поле боя. Шумные ребята — это побеги мертвых городов. Абель присутствовал при гигантской торакопластике земли, а Малютка была всего лишь легким ее испарением, это была Танагра, разбитая пополам и чудом склеенная. Это была подлинная Нормандия, налитая соком, плодоносная, непокоренная, не «добродетельная», Нормандия, благоухающая бродящим сидром. Беранжера была самым вожделенным ее плодом, вожделенным именно благодаря своим ранам.

Я ласкал не только тебя, Беранжера, — я ласкал всю твою землю.


Беранжера, Кристина и другие дети вернулись в лагерь. Малютке нужно было повидать доктора. Абеля клонило ко сну. Шумел прибой. По Абелю прошла тень — он догадался, что кто-то идет. Он приподнялся на локте и, увидел рыбака. На рыбаке были парусиновые туфли, вылинявшие синие штаны в пестрых заплатах, поношенная рубашка. Выдающаяся нижняя челюсть, маленькие глазки, покатый лоб над густыми бровями… Рыбак показал желтые зубы:

— А вы, верно, канайец!

Сосредоточенный, понурый, он нес полную плетушку креветок; сверху фиолетово блестели водоросли. Он сбросил с плеч свою неудобную ношу — полукруглую сеть; на ней вполне могло уместиться все его остроугольное тело.

— С хорошей погодой!.. Ребятишки из лагеря говорят: «Это канайец». Так, стало быть, вы из Канады?

Он переминался. Соображал он туго, мучительно туго.

— Серые креветки есть, а насчет розовых — шиш.

Он неопределенно показал рукой на невыразимо прекрасное море. Потом захватил целую пригоршню жирных серых креветок.

— А уж в сорок четвертом что креветок-то, что креветок-то было — гибель!

Вот такими, наверно, были тивериадские рыбаки. Все лицо в шишках, в складках, в бородавках. По наморщенному лбу медленно двигалась мысль.

— Да уж, чего-чего, а креветок!.. В сорок четвертом жратвы им хватало! Человечиной питались — англичанами, американцами, канадцами, французами, поляками… На все кревечьи вкусы!

Рыбак сплюнул.

— Это гитлеровские креветки! Нацистские креветки! — добавил он.

У Абеля от ужаса похолодел затылок — с такою точностью передавала простая речь рыбака то, что привелось испытать и Абелю. Страх юноши, что завтра его начнут обгладывать. Если разобраться, то ведь Абель, услыхав про мертвое тело в Жауэноном садке, был в глубине души потрясен как раз этим: его обглодали! Его уже обглодали морские животные. В сущности говоря, такая именно участь ожидала тогда рядового Леклерка.

Рыбак упорно барахтался в вязкой тине своих мыслей:

— Серые кишмя-кишели, а розовые были жирнющие, как лангусты! Откормились. Ловить их было опасно из-за мин. Употреблять их в пищу я не мог! А продавать продавал.

Он вытер рот.

— Деньги мне были тогда во как нужны — моего парня угнали в Пруссию, в чертову дыру… Ну, что было, то прошло.

Он достал из сумки оберточную бумагу, стал на колени, прямо на песок, лицом к морю, расстелил перед собой бумагу, разгладил ее ладонью, настелил на нее водорослей, а на водоросли аккуратно, в один ряд, положил самых жирных креветок. У Абеля широко раскрылись глаза от мучительного усилия понять, зачем рыбак это делает. Тивериадский рыбарь между тем накрыл креветки водорослями и, ловко завернув, протянул пакет озадаченному Абелю. Он насильно всовывал пакет ему в руки и все приговаривал:

— Да бери, чего там! Да бери, чего там!

Потом взвалил на плечо громадную свою сеть, корзину взял под мышку и, не оборачиваясь, мерно зашагал вверх по дюне.


предыдущая глава | Когда море отступает | cледующая глава